Инкогнито

Аластор только что вернулся из библиотеки. Письмо анонима лежит перед ним, распечатанное, прочитанное, перечитанное. Он смеётся вслух, дойдя до строчки про чёрных собак. –"Кто бы мог подумать. Взрослый человек, который явно умеет постоять за себя, боится чёрных собак. И открывает окно на три минуты каждый вечер, чтобы дышать с городом одним воздухом. Боже, какой же ты... какой же ты..."– Он не может подобрать слово. Поэтому берёт в руку перо и пишет долго, почти час. Иногда останавливается, задумывается, зачёркивает, берёт новый лист и пишет снова. Кофе стынет в чашке. Сигарета тлеет в пепельнице. «illustrior, Я только что вернулся из библиотеки. Шёл под дождём без зонта, и Ваше письмо грело меня изнутри... там, где внутренний карман. Представляю, как я выглядел со стороны: промокший до нитки человек с идиотской улыбкой, прижимающий руку к груди. Прохожие шарахались. Наверное, думали, что я прячу пистолет. А я прятал вас. Собаки. Чёрные собаки. Это не глупо. Это тайна. Спасибо, что поделились. Знаете, у меня тоже есть маленькая глупость: Я ненавижу вальсы. Всю эту венскую сладость, эти кружения. Когда я слышу вальс, мне хочется разбить проигрыватель. А люблю я джаз. За рваный ритм, за то, что он не обещает сладкой жизни, за то, что в нём можно спрятать боль. А вальс... это притворство, что всё хорошо. А всё не хорошо. Никогда не хорошо. Вы спрашиваете про шрам. Он есть. И это весьма постыдная история, которую знала исключительно моя покойная матушка. Потому что она лично присутствовала в тот злополучный день. Длинный, белый шрам, от гвоздя. Ох, вспоминать даже больно. Мне было одиннадцать, мы играли в мяч на пляже... и я просто упал на песок. Глупость да и только, ведь в этом несчастном песке был острый гвоздь. Хорошо хоть не умер от заражения крови. Представьте себе такую глупую причину смерти? И не смейтесь. Я знаю, что вы сейчас смеётесь! А шрам ведь остался... Теперь я тоже хочу спросить. Вы пишете, что открываете окно на три минуты каждый вечер. А что вы чувствуете в эти три минуты? Страх? Свободу? Желание выпрыгнуть? Или желание впустить кого-то внутрь? Не отвечайте, если слишком лично. Но мне правда интересно. Потому что я тоже каждую ночь, перед сном, смотрю в окно. Только я не открываю его. Я смотрю сквозь стекло. Безопасно. Отстранённо. А Вы... впускаете ночь. Вы смелее меня. Сегодня днём я встретил одного человека. Врага. Мы обменялись любезностями на улице, и я поймал себя на том, что рассматриваю его. Как он одет, как пахнет, какой у него голос. И думал: а что бы я написал о нём Вам? Как бы описал эту встречу? А потом понял: я всё время думаю о Вас. Даже когда не пишу. Даже когда сплю. Вы снитесь мне иногда... не лицом, а почерком. Ваши буквы плывут перед глазами. Это странно. Это страшно. Это... приятно. Пишите скорее. Я уже скучаю. Vespera, который сегодня будет открывать окно ровно на три минуты.»

***

Два окна в разных концах города. Оба открыты. Двое смотрят в ночь в одно и то же время. Прохладный воздух врывается в комнату, шевелит занавески. Винсент улыбается, считает про себя: одна минута, две, три. Ровно три. Закрывает. –Интересно, открыл ли он сегодня? Или это просто красивые слова...?– Аластор стоит у окна. Впервые за долгое время рама распахнута настежь. В комнату влетают звуки ночного города: далёкий смех, визг тормозов, обрывки мелодии с пластинки из соседнего дома. –Три минуты. Я считаю. Для него. Для анонима... Боже, во что же я превращаюсь...?– В эту секунду, в разных концах города, они оба смотрят на луну. Им кажется, что воздух, которым они дышат, один на двоих.

***

Особняк Винсента, раннее утро следующего дня. Солнце только встаёт, окрашивая небо в розовый. Магнат не спал всю ночь. После трёх минут у окна он сел писать и не мог остановиться. Перед ним лежит... уже три исписанных листа. «Vespera, Я открывал окно вчера и думал о Вас. О том, что Вы, может быть, делаете то же самое. Это было странное чувство. Будто мы дышим одним воздухом, хотя разделены кирпичом, улицами, чужими жизнями. Но воздух... он общий. И ночь общая. Вы спросили, что я чувствую в эти три минуты. Я долго думал, как ответить честно. И понял: страх. Не тот, от которого хочется бежать. А тот, от которого хочется замереть. Страх, что за этим окном – что-то настоящее. А настоящее всегда воспринимается болезненно, потому что требует выбора. А я не умею выбирать. Я умею только ждать. До Ваших писем я ждал просто так. В никуда. А теперь я жду Вас. Каждую ночь. Каждое утро. Вы написали про вальсы. Я тоже их ненавижу. За ту же причину. За то, что они кружатся и кружатся, а в конце – ничего. Пустота. Джаз, действительно, совсем другое. Джаз – это когда музыкант играет свою боль, а труба плачет за него. Я люблю, когда плачет труба. Это честно. А ещё я люблю слушать шаги под окнами. Теперь, после вашего письма, я слушаю их иначе. Думаю: может быть, один из этих шагов... к кому-то, кто ждёт. Может быть, даже ко мне. Хотя это глупо. Ко мне никто не приходит. Кроме Вас. На бумаге. Вам интересно узнать про шрам? У меня их много. Но я расскажу про один. На левой лопатке. Круглый, как от монеты. Это ожог. Мне было семь лет, я играл со свечой и уронил её на рубашку. Никто этого даже не заметил, а я просто терпел. Я всегда молчал и терпел. Только с Вами почему-то не хочется. С Вами хочется говорить начистоту. Вчера я тоже встретил одного человека. Я смотрел на его руки и размышлял: интересно, у него есть шрамы? А потом я опомнился: почему я вообще об этом думаю? Почему я ищу Вас в каждом прохожем? Даже в самом ненавистном человеке. Это безумие. Но мне это нравится. Ваш illustrior, который сегодня будет открывать окно и считать минуты до Вашего письма».

***

Библиотека, полдень. Винсент оставляет письмо в "Портрете Дориана Грея". Отходит на несколько шагов, потом возвращается, поправляет книгу, чтобы стояла ровнее. Улыбается своим мыслям и уходит. Через час приходит Аластор. Он не сразу находит письмо. Кто-то переставил книги на полке, но со временем его пальцы сами находят нужный корешок. Он забирает конверт и, не удержавшись, целует его – быстро, украдкой, оглядываясь, не видит ли кто. Выходит на улицу. Солнце слепит глаза. В кармане письмо. На губах улыбка.

***

Радиостудия, вечер. Аластор сидит перед микрофоном. Напротив него – звукорежиссёр. Ведущий болтает в микрофон, обычным язвительным тоном: –...и ещё, леди и джентльмены, хочу сказать тем из вас, кто боится чёрных собак. Не бойтесь. Собаки – ерунда. Бояться нужно людей. Люди страшнее. Особенно те, которые улыбаются вам в лицо, а по ночам пишут странные письма....– Он выключает микрофон. Звукорежиссёр поднимает бровь. –Чёрные собаки? Серьёзно? О чём это ты?– Аластор пожимает плечами, с загадочной улыбкой на лице. –Просто мысли, дорогой мой. Просто мысли.– Он выходит из студии. В кармане лежит свежее письмо от анонима. Сегодняшняя ночь обещает быть долгой. И тёплой.

***

Ночь. Два окна открыты. Два человека стоят у подоконников, считая минуты. Кто-то в городе играет на трубе грустную мелодию. А кто-то слушает её из открытого окна и думает, что эта труба плачет именно для него.