пожалуйста, будь моим.

вечер медленно опускался на деревенские крыши, укутывая дома густыми сумерками, в которых тонули очертания старых заборов и покосившихся сараев. местная больница, небольшое одноэтажное здание из белого кирпича, казалась особенно одинокой в этот час, когда свет в окнах начинал дрожать, словно боясь темноты. внутри пахло смесью антисептиков, дешевого чая и какой-то прогорклой пыли, что заставляло нос Кэтнепа болеть еще сильнее, отзываясь тупой, пульсирующей болью при каждом вдохе. он сидел на жестком пластиковом стуле, сжимая в руках прохладный, немного шершавый снимок рентгена, где белесый излом кости выглядел пугающе отчетливо на фоне темного фона. рядом с ним сидел Догдей, сгорбившись так, будто пытался стать невидимым для всего мира, и его обычная жизнерадостность испарилась, оставив лишь горький осадок вины, которая тяжелым камнем давила на плечи. мама Кэтнепа сидела с другой стороны, периодически поглаживая сына по плечу, хотя ее пальцы тоже дрожали, выдавая беспокойство, которое она пыталась скрыть за маской спокойствия. они ждали своей очереди уже почти час, и за это время Кэтнеп успел пересчитать все трещины на потолочной плитке, изучить каждую пылинку в луче света от лампы и осознать, как сильно ноет лицо. время тянулось медленно, вязко, словно густой сироп, прилипая к каждому движению, каждому взгляду, брошенному на закрытую дверь кабинета врача. наконец, дверь скрипнула, и оттуда выглянул мужчина в белом халате, приглашая их внутрь, и мама Кэтнепа поднялась, потянув сына за собой. Кэтнеп бросил короткий, почти извиняющийся взгляд на Догдея, который остался сидеть в коридоре, сжав кулаки до побелевших костяшек. когда дверь захлопнулась, звуки коридора приглушились, и Кэтнеп оказался в кабинете, где холодный свет люминесцентных ламп резал глаза, а врач, не теряя ни секунды, принялся осматривать повреждение. диагноз прозвучал сухо и отстраненно: изолированный закрытый перелом носа, смещение незначительное, но требует фиксации. все происходило как в тумане: прикосновения врача, наложение гипсовой повязки, которая тут же сдавила переносицу, вызывая вспышку боли, слезы, невольно выступившие на глазах. спустя какое-то время, которое показалось вечностью, Кэтнеп вышел обратно в коридор, чувствуя себя странно неуютно с этой тяжелой конструкцией на лице, которая полностью меняла его восприятие пространства. мама Кэтнепа осталась внутри, чтобы выслушать рекомендации врача по уходу, а он, пошатываясь, направился к Догдею, который тут же вскочил со стула, едва увидев его. глаза Догдея были полны такой боли и раскаяния, что Кэтнепу стало даже неловко, ведь он сам почти забыл о причине произошедшего, поглощенный физическими страданиями. Догдей начал сбивчиво извиняться, слова вылетали из него хаотичным потоком, путаясь и спотыкаясь друг о друга, и он никак не мог остановиться, глядя на забинтованное лицо друга с ужасом. Кэтнеп тихо вздохнул, стараясь не задеть повязкой плечо, и сел рядом, жестом показывая Догдею, чтобы тот успокоился. он видел, как нервно дрожит прядка волос, упавшая Догдею на глаза, и, не задумываясь, протянул руку, чтобы аккуратно убрать ее за ухо. движение вышло плавным, почти невесомым, и Кэтнеп слегка коснулся щеки Догдея губами, вкладывая в этот жест все свое желание сказать, что все будет хорошо. он пробормотал что-то утешительное, стараясь скрыть за тихим голосом то, как сильно на самом деле пульсировало в переносице. ему хотелось верить, что это просто небольшое недоразумение, досадная случайность, которая забудется через пару недель, когда гипс снимут, и все вернется на круги своя. вскоре мама Кэтнепа вышла из кабинета, лицо ее было спокойным, но в глазах читалась усталость, и они вместе направились к выходу из больницы. вечер окончательно вступил в свои права, и деревня погрузилась в полную тьму, которую разгоняли лишь редкие фонари да свет фар их старой машины. Догдей сел на заднее сиденье рядом с Кэтнепом, и всю дорогу они молчали, погруженные каждый в свои мысли, пока за окном мелькали темные силуэты деревьев и редкие огни домов. в машине пахло бензином и чем-то неуловимым, домашним, что немного успокаивало, хотя нос кота продолжал ныть, напоминая о себе при каждом повороте или кочке на дороге. когда они наконец доехали до дома мамы Кэтнепа, стало совсем темно, и только свет крыльца освещал узкую дорожку к двери, создавая вокруг ореол желтоватого света. внутри дом встретил их теплом и привычным запахом травяного чая и старых книг, который всегда помогал Кэтнепу чувствовать себя в безопасности. они прошли в небольшую гостиную, где стоял уютный диван, и Кэтнеп тяжело опустился на него, чувствуя, как накопившаяся за день усталость наваливается всей тяжестью. Догдей остался стоять посреди комнаты, не решаясь подойти ближе, и его неловкость была почти осязаемой, словно воздух вокруг него наэлектризовался. Кэтнеп посмотрел на него, стараясь улыбнуться, но повязка мешала, делая выражение лица странным и искаженным. боль в носу стала совсем невыносимой, пульсируя в такт сердцебиению, и Кэтнеп прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом. Догдей медленно подошел и сел рядом, его рука нерешительно зависла в воздухе, а потом осторожно легла на край дивана, совсем близко к лапе Кэтнепа. он выглядел таким потерянным, что Кэтнепу стало жаль его больше, чем себя самого, ведь вина — это чувство, которое разъедает изнутри сильнее, чем любой перелом. тишина в комнате звенела, прерываемая лишь тиканьем часов на стене и редким потрескиванием поленьев в камине, который мама Кэтнепа успела разжечь. Кэтнеп нарушил тишину первым, его голос звучал глухо из-за гипса, но в нем была мягкость, которая всегда помогала Догдею прийти в себя. он сказал что-то про то, что врачи обещали быстрое восстановление и что это совсем не страшно, пытаясь убедить в этом не столько Догдея, сколько самого себя. боль в носу не утихала, она стала частью него в этот вечер, постоянным напоминанием о нелепости произошедшего, но рядом с Догдеем она казалась чуть менее значимой. Догдей посмотрел на него, и в его глазах отразились языки пламени камина, создавая иллюзию тепла, которое проникало прямо в душу. он тихо сказал, что все еще не может простить себе того, что произошло, и что это была его ошибка, его глупость, которая привела к такому результату. Кэтнеп покачал головой, чувствуя, как от этого движения внутри носа будто что-то сместилось, и поморщился, придерживая рукой повязку. он хотел сказать, что это не имеет значения, что главное — это то, что они здесь, вместе, в тепле, но слова застревали в горле. Догдей придвинулся ближе, его взгляд скользил по лицу Кэтнепа, изучая каждую деталь, каждую линию, скрытую под бинтами, и в этом взгляде было столько нежности, что Кэтнеп почувствовал, как сердце пропускает удар. он осторожно взял Догдея за руку, сжимая ее своими пальцами, пытаясь передать без слов все то, что было так сложно выразить вслух. боль в носу продолжала пульсировать, но она стала фоновой, уступая место чему-то гораздо более важному, тому, что происходило между ними в этой тихой, сонной комнате. Догдей вдруг улыбнулся, но улыбка была грустной, почти извиняющейся, и он тихо произнес слова, которые заставили время остановиться. – знаешь, ты мне и таким очень нравишься, – сказал Догдей ему даже со сломанным носом, даже сейчас, когда он выглядит так нелепо и беспомощно, и эта искренность пронзила Кэтнепа насквозь. в этом признании не было пафоса, не было попытки казаться лучше, была только простая, голая правда, которая значила больше любых обещаний или клятв. Кэтнеп почувствовал, как к горлу подкатывает комок, и он снова прикрыл глаза, не зная, что ответить на такие слова. он лишь сильнее сжал лапу Догдея, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь одежду, даря спокойствие и уверенность, что завтра будет лучше. за окном выла метель, бросая горсти снега в стекла, но здесь, в маленькой гостиной, было тихо и безопасно, словно мир снаружи перестал существовать. Кэтнеп чувствовал, как боль понемногу отступает, или, возможно, он просто учился жить с ней, как с неизбежным дополнением к этому странному, но прекрасному моменту. он подумал о том, сколько еще таких вечеров ждет их впереди, сколько еще будет ошибок и падений, но знание того, что Догдей будет рядом, делало любые испытания преодолимыми. Догдей продолжал говорить что-то тихое, почти шепотом, рассказывая о том, как он испугался, когда увидел кровь, как мир вокруг него вдруг померк и перестал иметь смысл. Кэтнеп слушал его, не перебивая, чувствуя, как слова Догдея оседают где-то глубоко внутри, заполняя пустоту, которую оставляла боль. он понимал, что этот перелом был лишь проверкой, испытанием их связи, которое они прошли, пусть и не без потерь. Догдей наклонился ближе, и его дыхание коснулось лица Кэтнепа, принося с собой запах свежего воздуха и чего-то еще, что Кэтнеп всегда ассоциировал с ним. это был момент близости, который бывает только тогда, когда человек открывается перед тобой полностью, обнажая все свои страхи и слабости, не боясь осуждения. Кэтнеп медленно открыл глаза и посмотрел на Догдея, стараясь увидеть в его глазах то же самое, что чувствовал сам — надежду, привязанность, готовность быть рядом, несмотря ни на что. он видел, как Догдей слегка покусывает нижнюю губу, выдавая свое волнение, и это движение показалось Кэтнепу таким родным, таким знакомым. он хотел улыбнуться, но вместо этого просто прислонился головой к плечу Догдея, чувствуя, как тот замирает, а потом осторожно обнимает его, стараясь не задеть повязку. в этот момент все остальное — боль в носу, снимок рентгена, предстоящие походы к врачу — казалось далеким и неважным. они сидели так долго, не произнося ни слова, просто наслаждаясь присутствием друг друга, тишиной дома и тем, как за окном постепенно затихала метель. мама Кэтнепа прошла мимо комнаты, бросив на них короткий, понимающий взгляд, и приглушила свет, оставляя их в мягком полумраке камина. это было идеальное завершение дня, полного тревог и беспокойства, которое сменилось глубоким чувством покоя. Кэтнеп чувствовал, как начинает клонить в сон, как тяжелеют веки, и как боль в носу превращается в едва заметное покалывание, которое больше не мешало жить. Догдей продолжал гладить его по руке, а после аккуратно поцеловал в лоб, это движение было таким успокаивающим, что Кэтнеп невольно расслабился, полностью доверяясь этому ощущению. он думал о том, как странно устроена жизнь: иногда нужно сломать что-то, чтобы понять, насколько на самом деле дорого то, что у тебя есть. перелом носа был болезненным уроком, но он принес с собой осознание ценности близости, ценности того, чтобы иметь рядом кого-то, кто не отвернется, даже когда ты выглядишь не самым лучшим образом. он закрыл глаза окончательно, погружаясь в дрему, и последним, что он запомнил, был тихий голос Догдея, который продолжал что-то шептать, будто боясь потревожить этот хрупкий мир, созданный ими вдвоем. Кэтнеп почти провалился в сон, лежа на плече у Догдея, однако эта боль не давала покоя и коту приходилось мириться с этой болью, он пытался ее перетерпеть. – давай я за компрессом сбегаю, что бы не так болело, – выдвинул свою идею пес, от чего кот молча кивнул и сел ровно, пытаясь привыкнуть к этой боли.  Догдей принес маленькую синию плюшку от которой веяло диким холодом. он аккуратно приложил плюшку рядом с отечной стороной морды кота.  – знаешь..– запнулся Догдей, – я знаю не подходящий момент, ты устал, я понимаю, – продолжал пес свой монолог, – но после вчерашней ночи, я правда понял кое что важное для меня – а что было вчера ночью..я совсем не помню, – сквозь боль сказал Кэтнеп, пытаясь выдавить из себя хоть слово. – неважно, я просто хочу что бы ты знал, что..,– Догдей запнулся, – что ты мне нравишься.