пожалуйста, будь моим.

Догдэй стоял посреди кухни, глядя на спящего Кэтнэпа. в тишине квартиры, нарушаемой лишь мерным, едва слышным дыханием кота, казалось, что воздух наэлектризован. он нашел на столе чистый листок — обрывок тетрадного листа, край которого был слегка помят. рука с огрызком карандаша казалась тяжелой, словно свинцовой. «спасибо за всё. увидимся на парах». слова казались до смешного банальными, почти оскорбительными в своей сухости. он хотел написать что-то другое, что-то, что объяснило бы этот странный, тягучий уют минувшей ночи, но чернила словно отказывались ложиться на бумагу. что он мог написать? «мне было хорошо с тобой, когда ты не пытался отгородиться»? «я не хочу, чтобы это заканчивалось»? Догдей покачал головой, отбрасывая эти мысли. он оставил записку рядом с чашкой, из которой Кэтнэп пил чай, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. улица встретила его прохладой, но Догдей чувствовал, как внутри него пульсирует странное беспокойство. он шел домой, механически переставляя ноги, но мысли упорно возвращались к спящей фигуре в квартире. с той ночи, когда их границы стерлись, между ними словно натянулась невидимая, тончайшая струна. она была такой хрупкой, что, казалось, даже звук его шагов мог заставить её лопнуть. догдэй дошел до своего дома, переоделся и в скором времени направился в здание, где он обучался. когда Догдэй вошел в большую лекционную аудиторию, Кэтнэп уже был там. он сидел на их «законном» месте — первая парта у окна, где свет падал под углом, создавая вокруг него ореол отстраненности. Кэтнэп был уткнут в телефон, его пальцы нервно постукивали по экрану. плечи были приподняты, напряжены, словно он ожидал удара. Догдей почувствовал странный укол в груди — это был не тот Кэтнэп, что спал на плече у пса.  тот был мягким, почти уязвимым. этот же… этот выглядел так, будто возвел вокруг себя баррикады. Догдей подошел к парте. сердце билось где-то в горле. он хотел, чтобы всё вернулось на круги своя, хотел вернуть ту легкость, которая была между ними до этого утра. повинуясь порыву, он протянул руку, желая по-дружески, почти по-братски, сжать плечо кота, как делал это тысячи раз. — привет, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. но реакция была мгновенной. Кэтнэп дернулся, словно его ударило током. он отшатнулся, вжимаясь в спинку стула так сильно, что тот жалобно скрипнул. его глаза, обычно спокойные, сейчас, казалось, потемнели, в них застыло холодное, почти осязаемое раздражение. — не надо, — голос Кэтнэпа прозвучал тихо, но в нём была сталь. он не смотрел на Догдея, его взгляд был прикован к экрану телефона, который он судорожно сжимал в ладони. Догдей замер. его рука нелепо зависла в воздухе, словно он был актером, забывшим свою реплику. тишина, повисшая между ними, была тяжелой, густой, почти физически ощутимой. — что… что случилось? — спросил Догдей. он пытался сохранить спокойствие, но голос дрогнул. — мы же… всё было нормально. Кэтнэп наконец поднял на него глаза. в них не было тепла. в них было отторжение, граничащее с отвращением — не к догдэю, а, казалось, к самой ситуации. — сядь за другую парту, — произнес Кэтнэп, не терпящим возражений тоном указывая пальцем на ряд впереди, где сидело несколько студентов. — пожалуйста. мне нужно сосредоточиться. в аудитории стало вдруг очень тихо, хотя вокруг шумели люди, гремели сумки, слышался приглушенный смех. для Догдея мир сузился до этого узкого прохода между партами. к горлу подступил ком. неловкость, которая должна была быть мимолетной, превратилась в острую, жгучую обиду. — в чём проблема, Кэтнэп? —. Догдей  сделал шаг ближе, игнорируя просьбу. — я что-то сделал не так? ты ведешь себя так, будто я… будто я прокаженный. Кэтнэп отложил телефон, его движения были резкими, дергаными. он посмотрел прямо в глаза догдэю, и в этом взгляде было столько усталости, что у догдэя перехватило дыхание. — ты просто слишком много на себя берешь, — выплюнул Кэтнеп, и каждое слово было как пощечина. — ты всегда так делаешь. ты думаешь, что если мы провели вместе ночь, если мы… были близки, то теперь всё стало иначе? что теперь у тебя есть право лезть в мое личное пространство? думаешь, ты можешь теперь вот так, при всех, касаться меня, как будто мы… как будто это что-то значит? Догдей почувствовал, как внутри него закипает гнев. жгучий, горячий гнев, который вытеснял обиду. — а разве это ничего не значит? — Догдей резко выпрямился, его голос стал холоднее, громче. несколько человек обернулись, но ему было всё равно. — ты серьезно сейчас? после того, что было, ты ведешь себя как посторонний человек? Кэтнеп снова отвернулся, его челюсть сжалась.  — сядь. на. другое. место. — каждое слово он выделил с такой интонацией, что Догдей почувствовал, как внутри него что-то надломилось.  это было несправедливо. это было жестоко. Догдей смотрел на его спину, на напряженные плечи, и понимал, что сейчас он видит не того Кэтнеп, которого любил и к которому тянулся, а стену. непреодолимую, бетонную стену. — знаешь что? — Догдей усмехнулся, хотя внутри всё сжималось от боли. — ты прав. всё действительно изменилось. спасибо, что прояснил. я был идиотом, думая, что… что для тебя это хоть что-то значит. развернувшись на пятках,Догдей прошел через весь ряд, чувствуя на себе любопытные взгляды одногруппников. он сел на самое дальнее место, в противоположном конце аудитории, нарочито демонстративно отвернувшись к холодной бетонной стене. лекция началась. преподаватель что-то монотонно вещал о теории коммуникаций — ирония ситуации не ускользнула от Догдей, который едва сдерживал слезы ярости. он не записал ни строчки. каждое слово лектора тонуло в гуле его собственных мыслей. Кэтнеп сидел неподвижно. он тоже не писал. Догдей чувствовал его взгляд на своей спине — тяжелый, давящий, липкий.  время тянулось бесконечно. каждая минута казалась часом. когда лекция закончилась, Кэтнеп вскочил с места быстрее всех и вылетел из аудитории, не оглядываясь. Догдей остался сидеть, глядя в окно, где по небу плыли безразличные облака. в следующие дни между ними установилась негласная блокада. они обходили друг друга стороной в коридорах, избегали встреч на улицах. та самая близость, которая теплилась между ними, та хрупкая нить, что связывала их души, рассыпалась в прах. Догдей часто думал о том утре. о том, что, возможно, он действительно был слишком навязчив. а Кэтнеп… может, для него это действительно была лишь ночь, ошибка, о которой он жалел? или, может, он испугался? испугался того, что эта близость стала слишком реальной, слишком пугающей для человека, привыкшего к одиночеству? ответов не было. была лишь тишина, холодная пустота и осознание того, что некоторые мосты сгорают не от огня, а от ледяного безразличия. они стали чужими, и с каждым днем эта чужеродность врастала в них всё глубже, становясь новой реальностью, в которой не осталось места для вопросов, на которые никто больше не хотел искать ответы.