"Нет"

На обледенелых склонах Тангородрима, где воздух пропитан копотью подземных кузниц, теперь висели двое. Между ними было несколько ярдов скалы и целая вечность разных миров, но их объединяло одно: кровь на руках и сталь в хребте. Рядом с истерзанным Королем Дикой Охоты теперь висел Маэдрос Высокий. Сын Феанора, прикованный за кисть правой руки, чье тело было покрыто шрамами не меньше, чем у Эредина. В редкие часы, когда ледяной ветер стихал, а орки-часовые уходили вглубь крепости, они говорили. Их голоса напоминали скрип старых деревьев под снегом. — Твои глаза... — хрипел Маэдрос, глядя на запавшие глазницы Эредина. — В них нет света Дерев. Но в них есть тьма, знакомая мне. Ты тоже сжигал тех, кто молил о пощаде? — Я выжигал миры, чтобы мой народ жил, — отвечал Эредин, и каждое слово давалось ему с трудом, так как челюсть была сломана и криво срослась. — Я не считал жизни d'hoeine. Для меня они были пылью. Как и для тебя те, кто не отдал камни твоего отца. Маэдрос горько усмехался. Кровь из его обрубка капала на камни, застывая черными льдинками. — Мы оба... мастера резни. Но этот Тварь внизу... он хочет, чтобы мы стали его псами. Ты слышишь его зов? — Каждый миг, — выдохнул Эредин. — Он предлагает мне вернуть трон. Вернуть силу. Но я видел его «дар» — это гниль и рабство. Я скорее буду кормить этих птиц своей плотью тысячу лет, чем лизну его сапог. Моргот приходил к ним в облике Тьмы, смеясь над их «благородством». Он напоминал Эредину о невинных, убитых в деревнях на берегах Понтара, а Маэдросу — о братьях, павших из-за его клятвы. Он пытался стравить их, говоря, что один из них — лишь бледная тень другого. Но эффект был обратным. Видя стойкость соседа, каждый из них находил в себе новые силы. — Смотри на меня, эльф из другого неба, — шептал Маэдрос, когда ветер бил их тела о скалы. — Пока я не кричу «сдаюсь», не смей и ты. Твоя гордость — это всё, что у тебя осталось. Не отдавай её ему. Эредин хрипел, чувствуя, как об острые грани камней снова трескаются его криво сросшиеся ребра. Он ненавидел этого рыжеволосого безумца за его святость в грехе, но он уважал его так, как не уважал ни одного живого существа. Они были двумя зеркалами, в которых отражалась жестокая, кровавая верность самим себе.Год за годом, на требование Моргота преклониться, Тангородрим содрогался от двойного, надрывного «НЕТ». Один голос был полон ярости Феаноринга, другой — ледяного упрямства Aen Elle.