The UltimateLands

Когда-то человечество верило, что правда — это что-то цельное. Цельная история, цельная личность, цельная боль. Потом оно включило камеры. С тех пор реальность перестала быть событием — она стала сезоном. Личность перестала быть судьбой — она стала ролями. А боль… боль стала тем, что собирает наивысшие рейтинги. Мир уже не спрашивает: “это происходит на самом деле?” Он спрашивает: “оно стоит того, чтобы посмотреть?” Тут никому нет дела, что кто-то живой, а кто-то — просто хорошо написанный. Что кто-то страдает, а кто-то — по контракту должен выглядеть, будто страдает. Зрителю всё равно. Зритель хочет контент. Герои, злодеи, трагедии, ставки, твисты. Уникальности, таланты, сверхлюди, недолюди. Как будто реальность — это просто игра с хорошим бюджетом. Да и кто сказал, что это не так? Абсолютная Школа давно перестала учить. Она производит. Характеры, бренды, харизмы, трагедии. Она делает людей Абсолютными — пока от обычного в них не остаётся ничего, кроме пустой тени, вырезанной монтажом. И всё же… иногда в системе появляется ошибка. Сбой. Персонаж, которого никто не писал. Имя, которое никто не планировал. Жизнь, которая возникла не в сценарии, а вопреки ему... Комната утопала в полумраке, где свет от множества мониторов мерцал, как далекие звезды в искусственном небе. Полукруг экранов окружал центральный стол, словно алтарь, посвященный хаосу. На них мелькали фрагменты прошлого: вспышки криков, размытые силуэты в агонии, потоки слез, перетекающие в восторженные эмодзи и восклицания в чатах, где зрители соревновались в остроумии. Воздух был густым от жужжания вентиляторов и запаха перегретой электроники, смешанного с ароматом остывшего кофе из одноразовых стаканов. Уильям Браун, мужчина средних лет в строгом костюме, который сидел на нем как вторая кожа, стоял у стола, потирая руки в предвкушении. Его глаза, отражающие синий свет экранов, горели лихорадочным блеском — блеском человека, который давно забыл, где кончается работа и начинается маниакальная страсть. Рядом с ним Элизабет Роуз, женщина с планшетом в руках, постукивала стилусом по экрану, ее губы кривились в полуулыбке, как будто она разгадывала головоломку, где каждая деталь — чья-то жизнь. Атмосфера была напряженной, воздух вибрировал от невысказанных ожиданий, от намеков, которые висели в воздухе, как дым от сигареты, которую никто не курил. — Он скоро начнётся. — сказал Уильям. — Скоро... примерно восемь или девять часов. Я так волнуюсь — прохихикала Элизабет. Дверь скрипнула тихо, почти незаметно, и в комнату вошла женщина или мужчина в черном плаще, ткань которого шуршала, как шепот теней. Его лицо скрывала маска — гладкая, безликая, с прорезями для глаз, которые казались бездонными колодцами. Он двигался плавно, но с хищной грацией, словно каждый шаг был частью большего танца. "Акуджо," — представился он, хотя это имя прозвучало не как имя, а как заклинание, эхом отразившееся от стен. Режиссёры повернулись к нему, и в комнате повисла тишина, прерываемая только гудением мониторов. Слова, которые последовали, были как код — фрагменты головоломки, где каждая фраза намекала на что-то грандиозное, но без ключевого контекста превращалась в бессвязный поток. Они говорили человеческим языком, с интонациями, вздохами и паузами, как обычные люди в беседе, но смысл ускользал, оставляя только интригу и смутное беспокойство. Уильям откашлялся, его голос был полон энтузиазма, но с подтекстом усталости, как у человека, который слишком долго балансирует на краю. — Ну что, Акуджо, вот оно приближается. Класс 88B — это чистый динамит, подогнали их под эти формы идеально. Староста с его прямотой, гимнастка с ее изгибами, рокерша с ее шумом... И этот сбой в цепи... Зрители проглотят его целиком, если он треснет первым. Рейтинги взлетят до небес, как в том старом случае с неожиданным поворотом. Акуджо стоял неподвижно, его голос вырвался холодным, монотонным, как эхо в пустом коридоре, где слова теряют форму и превращаются в вибрацию. Он не жестикулировалаэ, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду, создавая круги намеков. — Приближается? Это не просто подход. Это как мелодия, что строится из разрозненных звуков. Участники — всего лишь тона в этой партитуре. Всё требует баланса в беспорядке, гармонии, где хаос ведет. Тот, кто в тени, уже дергает нити, а шепоты... шепоты выберут. The UltimateLands — это морковка на удочке, но только для тех, кто дотягивается через объектив. Не забывайте про эти минусы для тех, кого не жалуют. Меньше ресурсов, больше уколов. Голоса решают — мы просто дирижируем. Элизабет хихикнула тихо, ее глаза не отрывались от планшета, где пальцы танцевали по экрану, как пауки по паутине. Ее смех был искренним, но с оттенком иронии, как будто она видела шутку, которую остальные не улавливали. — Ха, точно подмечено. В прошлый раз эти незваные гости добавили остроты — никто не знал, декорации они или корм. А здесь? Разлад изнутри, эти цветы с шипами... И этот счастливчик — наш козырь в рукаве. Если тень падет, то всё свернется раньше срока. Они все расписались в той бумаге — "исполнители" с первого вздоха в тех стенах. Мир жаждет этого зрелища. Ставки? Выше, чем эти башни снаружи. Акуджо кивнул медленно, и под маской мелькнула тень усмешки — или это был просто отблеск от экрана? Его голос стал чуть мягче, но все равно холодным, как ветер в заброшенном зале, намекая на глубины, которые никто не видит. — Зрелище — это дыхание. Эти акты? Они в рамках, потому что поколения впитали их с молоком. Товары уже на полках: миниатюры той, что вертится, плакаты той, что грохочет. Сражения на то, кто шаблон, кто свежий глоток. Я подготовлю "финалы". Красивые. С подтекстом. Чтобы они перематывали и хлопали в ладоши. Если один выстоит — эта земля его. По шепотам — тоже. Но помните: эти дары — как капризы. Без них... просто эхо. Уильям рассмеялся, его смех эхом отразился от стен, полный облегчения и возбуждения, как у игрока, который только что сделал удачный ход. Он хлопнул в ладоши, потирая руки снова, его костюм слегка помялся от движения. — Эхо? Это уже экстрим. Простые — декорации. Те, с искрой — в центре света. Охота в полном разгаре. Ладно, пора давать старт. Объективы на месте? Акуджо повернулся к выходу, его плащ заколыхался, как крылья ночи, и слова упали напоследок, как финальный аккорд в симфонии, полный загадок и обещаний. — На месте. Всё запускается. Без подоплеки — это просто шум. С ней... это конец света. Экраны мигнули, и комната погрузилась в еще большую тьму, только мониторы продолжали свой безмолвный танец. Переход был незаметным, но ощутимым — как будто воздух стал тяжелее, полный невысказанных тайн. Зрителю, если бы он был здесь, стало бы ясно: это намеки на что-то эпическое, но детали растворялись в тумане, оставляя только голод по большему, по разгадке, которая всегда ускользает. Комната опустела, но эхо слов висело, как призрак, готовый к следующему акту. Чарми Ординари шагал по оживленной улице, где утренний свет отражался от голографических вывесок, парящих над тротуарами как призрачные фантомы. Город пульсировал жизнью: электрокары бесшумно скользили по магнитным рельсам, уличные торговцы раздавали энергетические батончики с ароматом синтетического кофе, а группы подростков в школьных формах хохотали, обмениваясь историями о вчерашних стримах. Абсолютная Школа возвышалась впереди — колоссальный комплекс из стекла и стали, с башнями, где на фасадах мерцали проекции: "Абсолютный Инноватор — Изменил мир в 19 лет", "Абсолютная Певица — Голос, что трогает души". Чарми поправил рюкзак, который болтался на плече, как ненужный груз, и ускорил шаг, но внутри него все равно тянулась эта знакомая пустота, словно он шел не по асфальту, а по краю обрыва. Он остановился у фонтана в маленьком сквере, где вода танцевала в воздухе под контролем невидимых полей, искрясь радугами. Сел на скамейку, покрытую тонким слоем утренней росы, и вытащил дневник — потрепанную тетрадь с обложкой, испещренной наклейками из старых игр: сердечко из Андертейл, Паймон из Геншин Импакта, Кёко Киригири из Данганронпы. Открыл на чистой странице, ручка зависла над бумагой. Глубоко вздохнул, и слова потекли, сначала в уме, потом на страницу, его губы шевелились бесшумно, как в молитве. — "Последний день. Выпускной. Аки уже там, наверное, делает свою идеальную растяжку, пока все глазеют. Она всегда была на шаг впереди — Абсолютная Гимнастка, сестра, которую родители выбрали, как трофей. А я... Чарми Ординари. Абсолютный... ну, кто? Пять лет я здесь, и каждый день думаю: может, сегодня пойму. Может, талант спрятан где-то глубоко, как пасхалка в коде игры. Абсолютный Ставитель Запятых? Ха, звучит как мем. Или Абсолютный Одноклассник — тот, кто всегда в тени, но без кого класс неполный. Патетично, да? Но в этом мире без таланта ты как НПС в РПГ: ходишь, говоришь, но никто не взаимодействует, если не нужно для квеста. Родители заплатили за меня, тайно, чтобы я не отставал от Аки. Она из Южной Америки, удочеренная, с грацией пантеры. А я? Их родной сын, но без искры. Я утонул в контенте, чтобы не утонуть в себе: Геншин с его архонтами, Андертейл с выбором милосердия, Данганронпа с ее отчаянием. Может, мой талант — быть фанатом? Видеть отсылки везде, как в AMV под King Crimson... — о, это же стенд из ДжоДжо! Но сегодня... сегодня все кончится. Или начнется. Я не могу быть обычным. Не в мире уникальности. Я соберу себя из кусочков — мемов, фанфиков, теорий. На зло всем, кто игнорирует." Он захлопнул дневник, сунул его в рюкзак и встал, чувствуя, как сердце колотится. Вокруг сквера уже собирались ученики — стайки ярких фигур с голографическими значками на груди, мигающими, как маяки. Группа парней хохотала у края фонтана: один, с значком "Абсолютный Программист", жонглировал виртуальными сферами, другие аплодировали. Чарми прошел мимо, совсем близко, его плечо почти задело одного из них. Но никто не повернулся. Никто не кивнул, не улыбнулся. Они просто продолжили, как будто он был тенью от облака — мимолетной, не стоящей внимания. Дальше по улице шла толпа девушек, болтая о предстоящем выпускном. — Слышали, Аки Онари покажет номер? Ее прыжки — это чистое искусство! — воскликнула одна, с значком "Абсолютная Дизайнерша", размахивая эскизами в воздухе. Чарми замедлил шаг, надеясь, что кто-то заметит его, может, спросит: "Эй, ты из 88B? Что думаешь?" Но они прошли мимо, их смех эхом отразился от стен, а он остался стоять, как столб посреди потока. Одна из них даже задела его локтем, но не извинилась — просто продолжила фразу: — А Байрон? Он организует все, как всегда. Без него хаос! — Чарми сжал кулаки в карманах, чувствуя жжение в груди. Игнор. Не ненависть, не насмешка — просто ничего. Как будто его аура отталкивала взгляды. Он шел дальше, мимо кафе, где за столиками сидели ученики с кофе в руках. Парень с гитарой — наверное, из рок-клуба, как Изуми — бренчал мелодию, и вокруг него собралась кучка слушателей. — Круто, чувак! Ты Абсолютный Музыкант? — крикнул кто-то. Чарми остановился на миг, вспоминая, как сам пробовал играть на гитаре в своей комнате, копируя соло из старых AMV. Подошел ближе, открыл рот, чтобы сказать: — Эй, это же рифф из Sweet Child o' Mine? Классика! — Но слова застряли. Группа повернулась спиной, загородив ему вид, и смех заглушил все. Он отступил, бормоча про себя: — Конечно, игнор. Ты не в их лиге. Ты не Абсолютный. Просто... Ординари. Улица сужалась ближе к школе, и вот он увидел знакомые лица — одноклассников из 88B. Байрон Тоггам стоял у ворот, спина прямая, как всегда, раздавая указания небольшой группе: Аки, Изуми и еще паре. Аки растягивалась у стены, ее тело изгибалось с грацией, от которой перехватывало дыхание. — "Сестра," — подумал Чарми, ускоряя шаг. Он подошел ближе, улыбнулся: — Эй, Аки, доброе утро. Ты уже здесь? Завтракала? — Она повернула голову, но взгляд скользнул мимо, как по пустому месту, и вернулась к разговору с Байроном: — Да, порядок важен. Без него выпускной развалится. Изуми Миото хохотнула: — Живите громче! Кто там про порядок? Ха, Байрон, ты прям как робот какой то! — Они засмеялись, и Чарми стоял там, в двух шагах, но никто не включил его в круг. Он кашлянул, попробовал вставить: — Да, выпускной... круто, правда? — Но слова утонули в их болтовне. Аки даже не моргнула, просто продолжила растяжку, ее глаза на Байроне. Внутри Чарми все сжалось. — "Она моя сестра. Должна заметить. Но нет. Игнор. Потому что я — пустышка. Без таланта. В мире, где все сияют, я — тусклая лампочка. Но я не сломаюсь. Я стану кем-то. Даже если придется красть искры из их огня." — Он отвернулся, прошел мимо, чувствуя, как воздух тяжелел. Еще одна группа — София Нот'Фоунд с ее элегантной осанкой, болтала с Эллой Морозовой, которая щелкала камерой. — Это сделка, Элла. Выпускной — просто обмен медалями на контракты, — сказала София холодно. Элла кивнула, её картавая "р" подвела её снова: — Зафиксилую момент. Пока не стел... пока не стерррли. — Чарми прошел совсем рядом, его тень упала на них. Ни взгляда. Ни слова. Как будто он был ветром. Наконец, ворота школы. Он вошел в холл, где эхо шагов смешивалось с гулом голосов. Стены увешаны плакатами: "Абсолютная Охота начинается! Станьте легендой!" Группы учеников спешили в классы, обнимаясь, хлопая по плечам. Чарми шел один, его шаги казались громче в этой какофонии. Кто-то из младших курсов пробежал мимо, толкнув его: — Извини... ой, а ты кто? — Но не остановился, просто унесся дальше. Чарми потер плечо, бормоча: — Никто. Пока что. — Внутренний голос шептал: — "Они не видят тебя, потому что ты не заслуживаешь. Но представь: если я выживу в этом мире, стану героем из фанфика. Или злодеем. Главное — запомнят. На зло игнору." Он поднялся по лестнице, направляясь в класс 88B, чувствуя, как упрямство разгорается в груди, как искра в темноте. Дверь впереди манила — и пугала. Сегодня все изменится. Или нет. Но он не сдастся. Дверь в классную комнату 88B скрипнула тихо, как будто извиняясь за свое существование, когда Чарми проскользнул внутрь. Аудитория была просторной, с рядами высокотехнологичных парт, где экраны мерцали мягким голубым светом, готовые к любому уроку или симуляции. Голографическая доска у передней стены пульсировала пустотой, ожидая команды, а воздух пах синтетическим озоном от вентиляции и легким ароматом кофе из чьей-то кружки. Ученики уже расселись — кто-то болтал, кто-то копался в гаджетах, — и Чарми, с рюкзаком, болтающимся на одном плече, прошел к задней парте, той самой, где всегда сидел, как в изгнании. Он опустился на стул, чувствуя, как спинка скрипнула под его весом, и оглядел класс. Сердце екнуло: все они здесь, Абсолютные, сияющие своими значками, как звезды в ночном небе. А он? Просто фон. Но внутри теплилась эта дурацкая симпатия — к Байрону за его непоколебимость, к Аки за грацию, даже к Изуми за ее бунтарский огонь. Они были как персонажи из его любимых историй, и он романтизировал их, несмотря ни на что. Байрон Тоггам, Абсолютный Староста, стоял у доски, как всегда, с прямой спиной, значок "Абсолютный Староста" блестел на груди. Он раздавал указания, голос уверенный, но с легкой усталостью в конце фраз, будто он нес весь мир на плечах. — Класс, слушайте сюда, — сказал Байрон, хлопнув в ладоши для внимания. — Сегодня выпускной, так что держите спины прямо. Порядок — это ключ ко всему. Если кто-то забудет форму или опоздает на церемонию, это отразится на всех нас. Аки, ты проверила расписание номеров? Изуми, твоя гитара не должна заглушать речь директора. Аки Онари, Абсолютная Гимнастка, сидевшая у окна в своей спортивной форме под школьной, потянулась, ее тело изогнулось с идеальной грацией. Она кивнула Байрону, но без тепла, просто по делу, и повернулась к Изуми Миото, которая развалилась на парте, бренча на воображаемой гитаре пальцами по столу. — Да, Байрон, все под контролем, — ответила Аки, голос ровный, как натянутая струна. — Мой номер после твоей речи. Не волнуйся, я не подведу. Изуми, а ты? Твоя песня — это же не будет полным хаосом, правда? Нам нужно выглядеть профессионально. Изуми, Абсолютная Рокерша фыркнула, ее яркие волосы взметнулись, когда она откинула голову назад и засмеялась громко, эхом по комнате. — Ха! Профессионально? Живите громче, народ! Моя песня — это взрыв, чистый рок! Если директор хочет скуку, пусть зовет кого-то другого. Байрон, расслабься, чувак, твоя спина и так как палка. Аки, ты всегда такая... идеальная. Не надорвись на растяжке. Чарми, сидевший сзади, улыбнулся про себя. Изуми — как ураган, полный энергии, из тех, кто мог бы зажечь весь класс. Он наклонился вперед, пытаясь вставить слово: — Эй, Изуми, звучит круто. А какая песня? Может, что-то из старых хитов, типа The Show Must Go On? Это же эпично, с гитарным соло... Но Изуми даже не повернулась, просто продолжила бренчать, ее взгляд скользнул по пустому месту, где он сидел, и вернулась к Аки: — Слушай, сис, если твой прыжок будет таким же скучным, как речь Байрона, я добавлю перца. Живите громче! Аки закатила глаза, но с улыбкой: — Перца? Ты имеешь в виду шум? Ладно, ладно. Главное, чтобы все прошло гладко. Микаела Циммер, Абсолютная Докторша, сидела в углу, тихая, как мышь, ее аптечка на поясе поблескивала. Она ковыряла в блокноте, бормоча себе под нос, руки слегка дрожали. Когда Байрон прошел мимо, она подняла голову: — Если... если кому-то плохо станет от нервов, зовите меня. У меня таблетки от стресса. Байрон, ты выглядишь уставшим. Может, проверишь давление? Байрон улыбнулся ей, но коротко: — Спасибо, Микаела. Я в порядке. Просто... порядок требует усилий. София Нот'Фоунд, Абсолютная Наследница Королевской Мафии, элегантная, с скрещенными ногами, сидела за планшетом, ее пальцы летали по экрану. Она не поднимала глаз, но вставила холодно: — Всё это — сделка. Выпускной, медали, контракты. Байрон, ты организуешь, Аки прыгает, Изуми орёт. А в итоге? Кто-то получит больше, кто-то меньше. Главное — рассчитать ставки. Элла Морозова, Абсолютная Фотогровша, с камерой на шее, щелкнула пару кадров класса, ее губы шевелились с легкой картавостью: — Зафиксилую момент. Пока не исчез. София, твоя сделка — это как кадл в фильме. Класивый, но холодный. Блин... почему я всегда так много использую эту запле... запрретную букву? София усмехнулась: — Кадр? Фиксируй, Элла. Но помни, правда в деталях. А детали — в цене. Чарми смотрел на Эллу с восхищением — она ловит моменты, как охотник за сокровищами. Он попробовал: — Элла, круто, что ты снимаешь. Может, сфоткаешь меня? Для воспоминаний... Элла повернула камеру, щелкнула в его сторону, но без комментария, просто бормотнула: — Сделано. И продолжила с Софией: — Правда в цене? Нет, прравда в том, что не видно за кадлом. Содов Пилод, Абсолютный Космонавт, крепкий парень в комбинезоне, мастерил что-то на парте — маленькую модель ракеты из подручных средств. Он грубо кивнул Чарми, когда тот сел неподалеку: — Я — Содов Пилод. Абсолютный Космонавт! Светила звезд! Мужчина — это тот, кто не боится высоты. А я всегда смотрю в небо! И ты… э, держись. Сегодня шаг к звездам. Я вот мастерил — гаечный ключ, сварка. Настоящее дело! Мужское. Чарми улыбнулся искренне — Содов всегда такой надежный, как старший брат из аниме. — Спасибо, Содов. Твоя ракета — это круто. Мечтаешь о Марсе? Я бы полетел с тобой. Содов хмыкнул: — Мужик должен держать слово. Бабушка с дедом поставили на меня. Не подведу. А ты? Держись, Ординари. Чиа Ли, Абсолютная Киберспортсменка, с наушниками на шее, играла на телефоне, ее пальцы мелькали по экрану. Она заметила Чарми и улыбнулась — редкая, теплая улыбка. Голос ее был тихим, с заиканием, слова иногда повторялись, термины из игр вылетали странно: — Ч-Чарми... Ты не НПС, не НПС. Игрок. Как я. Этот выпускной — как эндгейм, эндгейм в РПГ. Мы... мы апгрейдимся? Апгрейдимся до следующего левела? Чарми кивнул, чувствуя тепло от ее слов — Чиа видит в нем равного, лучшего друга, не игнорирует. — Да, Чиа. Как в Фар Край 6. Ты в какой игре сейчас? Может, поиграем вместе после? Чиа кивнула, но с паузой: — В... в симуляции. Симуляции жизни. Но ты — не баг, не баг. Игрок. Терренс Хантер, Абсолютный Оценщик, с блокнотом, оглядел класс, его глаза оценивали всех. Он повернулся к Рейгему Виндзору, Абсолютному Экономисту, который рисовал графики на планшете: — Рейгем, твои графики — девять из десяти. Мог бы добавить цвета, а так норм. А Хонока? Твои движения — десять. Ритм идеален! Хонока Аманодо, Абсолютная Хореограф, грациозная, репетировала шаги между парт, ее тело текло, как музыка. — Жизнь — танец. Не сбивай ритм, мужлан. Твои оценки — это шаг в сторону. Рейгем, твои графики танцуют? Или просто стоят? Рейгем хмыкнул, не отрываясь от экрана: — ритм это валюта. Мои графики показывают рост. Твои танцы? Инвестиция в эмоции. Низкая отдача, но... рискованно. Хонока вмазала кулаком в лицо Рейгема: — мои танцы и ритм — ни какие то инвестиции и бабло! Вы, идиоты, не можете понять истинную красоту природы человека, которая раскрывается во время танцев! — Не драться! — крикнул Байрон. Терренс повернулся к Чарми, как всегда оценивая его. — Тск... пять из десяти. Мог быть лучше. Тебя сложнее всего оценивать. Джойсуке Хандзиката, Абсолютный Режиссёр, сидел в углу, нервно теребя рукав, его голос дрожал, когда он пробормотал: — С-сценарий... готов? Я... я не уверен. Если что-то пойдет не так, н-не вините меня. Я... я просто... Нейтан Кроу, Абсолютный Везунчик, расслабленный, улыбнулся ему: — Эй, Джойсуке, расслабься. Удача на нашей стороне. Все будет отлично. Маки Кагэгири, Абсолютная Охранница, в тени у стены, сканировала комнату молча, ее голос вышел тихо, когда она ответила Нейтану: — На посту. Удача? Не всегда спасает. Спэй Океа, Абсолютный Океанолог стоял у окна, глядя в искусственное озеро, его акцент делал слова проповедью: — Океан зовёт... Глубина — правда... Этот выпускной — поверхность... Глубже... истина. Чарми повернулся к Спэю, симпатизируя его мистике: — Спэй, твои слова — как из документалки о морях. Круто. Может, после школы поплаваем? Спэй кивнул частично, но взгляд скользнул мимо: — Поверхность — иллюзия. Глубже, парень. Глубже. Вы, жалкие смертные, ещё не можете понять великое наследние глубоких пучин океанов. Класс оживал диалогами, смех эхом отражался, но Чарми сидел в своей задней парте, слова его тонули, как камни в воде. Он пытался — к Байрону: — Байрон, а что после выпуска? Порядок навсегда? — Байрон не услышал, продолжил с Аки: — Твой прыжок — ключ к гармонии. К Микаеле: — Микаела, если что, я помогу с аптечкой. — Она шепнула себе: — Контроль... их жизни в руках. Игнор накапливался, как давление, но Чарми романтизировал: — они все такие яркие, а я — зритель в их шоу... — Ты говоришь, будто ты — NPC без квеста. — резко перебила его Чиа Ли, даже не посмотрев на него. Её взгляд застрял в телефоне. — Но… это баг в логике. Зритель — это не статист. Зритель — это тот, кто видит карту сверху. Абсолютные слишком заняты своей анимацией, чтобы замечать систему. Ты — нет. Ты видишь. Она делает паузу, копирует жест, как будто нажимает на невидимую кнопку меню. — В любой игре зритель — это скрытый игрок четвёртого уровня доступа. У них скрипты. У тебя — варианты. Люди думают, что "яркость" — показатель силы. Но яркость — это просто настройка освещения, которую меняют редакторы. Чиа поворачивается к нему, слегка наклоняя голову. — Ты не зритель в их шоу, Чарми. Ты — самый непредсказуемый элемент. А непредсказуемые элементы ломают мету. — И слегка улыбается — неловко, как глюк в анимации. — Если здесь и есть шоу… то ты — тот, кто может перевернуть экран. Чарми сначала будто не понимает, что сказать. Его плечи чуть подрагивают — он даже не уверен, что это от смеха или от чего-то похожего на… благодарность. — Хах… ты это так говоришь, будто я реально… важен в этой игре. Типа скрытый босс, который ещё не загрузился. — Он пытается отвести взгляд, чтобы она не увидела, что фраза его зацепила. — Но… странно. Когда ты говоришь, будто я — не баг, а… переменная, — это впервые звучит… нормально. Не как издёвка. — Он делает маленький вдох — слишком глубокий для спокойного человека, слишком неглубокий для признания. — Если я и ломаю мету… то только потому что ты мне её показываешь. — Он чуть улыбается, мягко, почти по-детски. — Спасибо, Чиа. И… ладно. Буду… эээ… непредсказуемым элементом. Хотя бы до ужина. Чарми медленно кладёт тетрадь на стол рядом с Нейтаном. Тот, как обычно, сидит расслабленно: тонкая улыбка, нога закинута на ногу, в глазах — ленивая искорка. — Эй… Нейтан, — тихо произносит Чарми и после паузы спрашивает: — Тебя не бесит, что они все… такие громкие, когда… ну, ты же болен? — Да бро, нормально всё, пусть шумят, — отвечает Нейтан без малейшей смены интонации. — Шум — значит, ещё живы. А я живу пока — значит, тоже в теме. Он улыбается, и Чарми замечает, что улыбка не доходит до глаз. — Это… прогрессирует? — спрашивает он. — Болезнь. Ты же говорил — “мутная история с вулканом”… но… ты же не шутишь об этом, да? Нейтан выдыхает со смешком: — Хочу — шучу, хочу — не шучу. Это мой талант. Везение же. Он показывает пальцами кавычки. — Ну, типа: “спонтанный апгрейд судьбы”. Или "ценой острова Гавайи — одна вечная удача". Получил легендарный дроп, но проклятый. Классика жанра. — Ты говоришь так, будто это… — Чарми прищуривается. — …всё просто ещё один прикол. — А что мне, плакать? — устало улыбается Нейтан. — Если плакать — всё становится слишком реальным. Если смеяться — можно сделать вид, что я тот же Нейтан, что таскает вас по кафешкам и базарит за фигню. — Но ты помнишь момент, когда заболел? — осторожно спрашивает Чарми. — Ту ночь? Впервые за разговор Нейтан смотрит не мимо, а прямо на него. — Эм… Да. Падаю в лаву — думаю: “ну всё, гг". А потом… — он щёлкает пальцами, — …милая такая звуковая дорожка удачи спасает меня. Ну как “спасает”… — он хмыкает. — Оставляет живым, но недолго. Так что да — я ходячий контрастный фильтр: смайлик с таймером. — И ты не злишься? — спрашивает Чарми. — На что? На свою удачу? Она просто делает своё. Я тоже делаю своё. — А что ты “делаешь”? Нейтан лениво потягивается. — Живу пока живётся. Поддерживаю атмосферу. Бываю украшением сцены. — …Сцены? Он улыбается шире обычного — как будто случайно слишком честно. — Ну да. Мы же не просто класс, Чарм. Мы — контент. Образцы. Кто-то — "герой" кто-то — "токсик", кто-то — "милый маскот", кто-то — "тёмная лошадка". А я… я тот, кто всегда рядом, но никогда не в центре кадра. Типа… антуражный друг с репликой на фоне, понимаешь? Добавляет вайб, но не сюжет. — Это не правда, — возражает Чарми. — Ты… ты был моментами важней всех. — Вот именно, — тихо, почти шёпотом, отвечает Нейтан. — “Был моментами”. Удача — она же рандомная, бро. Выпадаю в кадр тогда, когда надо шоу. Исчезаю, когда не надо. Чарми медленно выдыхает. — Но это будто… сюжетная броня. Тебя всегда спасает что-то нелепое. Палка, упавшая доска, монетка, которая закрыла болт… Ты выживаешь там, где никто бы не… — Ну да, — кивает Нейтан. — Это и пугает. Ты как будто не часть мира — ты его баг. Ошибка. Особенно когда выживаешь там, где по правилам должен был умереть. Он подмигивает, словно снова возвращаясь к лёгкости. — В целом… не переживай. Пока я тут — всё идёт “как надо”. Как будто судьба держит меня за шкирку и говорит: "Потерпишь ещё сезончик? Нужно зрителям". — Ты говоришь так… будто знаешь, что скоро что-то случится, — тихо произносит Чарми. — Бро… — Нейтан улыбается едва заметно, даже чуть устало. — Ты разве не чувствуешь? Весь класс дёргается как перед гудком арены. Аки сегодня слишком тихая. Байрон слишком прямой. Изуми слишком громкая. Маки — вообще как статуя. Все чувствуют. Это как перед босс файтом: музыка ещё тихо играет, но уже не та. — Тебе страшно? — спрашивает Чарми. — Нет, — твёрдо отвечает Нейтан. — Я боюсь только одного — что в этот раз удача спасёт меня слишком рано. И я опять останусь смотреть, как падают другие. Он отворачивается к окну. — Жить, когда твой талант — выживать вместо других, — тихо добавляет он. — Не всегда кайф, знаешь ли. — Нейтан… — Чарми делает шаг ближе. — Если… если что-то будет — я рядом, ладно? Я… я не дам, чтобы всё рухнуло на тебя одного. Нейтан улыбается своей фирменной чилловой улыбкой. — Чарм… Да ладно тебе. Я же твой везучий бро. Мне по контракту положено "всё окей". Он делает короткую, но настоящую паузу. — …Но спасибо. Иногда ощущение, что ты один, — самое мерзкое. Даже когда удача рядом. — Ты не один, — мягко говорит Чарми. — Знаю, — отвечает Нейтан и снова смотрит на одноклассников. — Вот поэтому, наверное, и страшнее, чем обычно. Нейтан вдруг оборачивается к нему и буднично предлагает: — Пойдём попьём? Они выходят в длинный коридор. Лампочки тихо гудят — будто шепчутся между собой. Где-то далеко позади слышны крики Изуми, смех Софии и спор Терренса с Рейгемом о рейтингах. Нейтан идёт первым — легко, почти скользя, как вода. Чарми следует на шаг позади, как всегда. У кулера пусто. Нейтан нажимает кнопку и подставляет под струю холодной воды пластиковый стаканчик. — Ты знаешь, Чарм… — говорит он спокойно, будто невзначай. — Ты единственный, кто идёт за мной не потому, что надо, а потому что хочет. Это… редкость. — Я… да нет, это просто… — мямлит Чарми, почесав переносицу. — Ты нормально общаешься. Не давишь. Не смотришь так, будто знаешь моё “место”. Нейтан поднимает стакан и отпивает. — Потому что места — тоже выдумка. Все эти роли, архетипы, "таланты"… Удобные коробки, чтобы зритель не запутался… — Ты опять про это… — Чарми чуть вздрагивает. — Что мы — шоу? Я не верю а это. — Ага. Потому что ты — единственный, кто иногда это тоже замечает. Не полностью… — Нейтан слегка качает стаканом. — Но иногда смотришь на мир так, будто он… неестественно аккуратный. Слишком прописанный. Понимаешь? А вдруг мы в фанфике?.. Чарми опускает взгляд. — Я просто… иногда всё кажется похожим на игры. И сериалы. Так проще переживать. — Именно поэтому я тебя и люблю, — мягко улыбается Нейтан. Чарми чуть не роняет стакан. — Ч-что? Ты что, из этих? — Как человек. Как феномен. Как… редкая ошибка. — Ошибка?! — Ну не в плохом смысле, — смеётся Нейтан. — Ты… нелогичный. Ты не вписываешься в систему. Ты не пишешься по жанру. Ты живёшь, а не играешь роль. Это… притягивает. У Чарми в груди странно смешивается тепло и холод. — Ты говоришь, будто я… особенный. Но ты то — везунчик. Центр любых аномалий. Ты… ты проще для всех. Идеально обычный. Нормальный. — Забавно, да? — Нейтан усмехается, но устало. — Ты завидуешь мне — а я завидую тебе. — Чему? Нейтан на секунду задумывается. — Тому, что ты — настоящий. Неправильный, бесполезный, неуклюжий, без таланта… как угодно тебя описывают — но ты сам. Ты возник изнутри. А остальные — снаружи. — Ты… про ощущения? — осторожно спрашивает Чарми. — Или… буквально? Нейтан наклоняет голову. В голосе — мягкая насмешка: — Чарми… ты же сам иногда чувствуешь, что что-то не сходится? Что они — слишком собраны? Слишком архетипичны? Слишком… удобны друг для друга? И да... буквально. Только я и Чиа знаем твою тайну. — Да… — едва слышно отвечает он. — Но… это просто я странный. — Вот именно. Ты странный. А это — дорогое качество. Я таким не могу быть. Меня… вмонтировали в коллектив. Знаешь этот типаж? “Уютный чувак, который всем нравится, но никто не помнит почему”. Это не характер — это архетип. — Я думал, ты просто… целостный. Тут Нейтан впервые смотрит ему прямо в глаза — серьёзно. — Я тоже притворяюсь, Чарм. Притворяюсь, что не вижу пустоты, которая идёт за мной. Что моё тело не разваливается изнутри. Что моя "удача" — это прикол, а не приговор. Что я нормальный. — Мне рядом с тобой… странно, — тихо признаётся Чарми. — Но не плохо. Просто… будто что-то не так. Как будто ты… — он запинается, — не всегда здесь. — Интуиция? — мягко спрашивает Нейтан, наклоняясь чуть ближе. — Или… страх? — Не страх. Ты не опасен. Ты… опасно спокойный. — А вот это уже комплимент. Он делает ещё глоток и смотрит на Чарми слишком пристально, не моргая, но без тени агрессии — скорее как исследователь. — Ты знаешь, почему я вообще с тобой задержался сегодня? — Почему? — Потому что рядом с тобой я чувствую… как бы это сказать… возможность… Не сюжет. Не сцену. Не кадр. А жизнь. Хоть на минуту. — Но ты же… Ты всем таким кажешься. — Вот в том-то и штука. Кажусь — всем. А чувствую — только рядом с тобой. Чарми замирает — слова давят на грудь теплом, странным, тревожным. И где-то глубоко внутри появляется ощущение, будто он стоит рядом с человеком, чья тень может быть холоднее, чем его улыбка. — Это… много, — выдыхает он. — Для кого-то, кто обычно просто улыбается. Нейтан снова надевает свою фирменную чилл улыбку, лёгкую и непринуждённую, словно стирая всё сказанное. — Да бро, не грузись. Мы просто говорим у кулера. Обычные два ученика. Почти обычного класса. Он отхлёбывает ещё. — …Но если когда-нибудь почувствуешь, что весь мир стал плоским — скажи мне. Я пойму быстрее всех. — Ты… правда так думаешь? — Я знаю, — негромко отвечает Нейтан. — Ты мне роднее, чем они. В каком-то… кривом, неправильном, но настоящем смысле. Нейтан наклоняется чуть ближе, чем нужно, стакан с водой забыт в руке. Его голос хриплый, но мурашки идут по коже. — Знаешь, Чарминг… Иногда я смотрю на тебя и думаю: вот он… Единственный, кто не скрипит, как плохо написанный НПС! Все остальные — роли, костюмы, значки. А ты… ты дышишь неправильно. Дрожишь не в такт. Ошибаешься. И это… о-очень красиво. Как трещина в идеальном стекле. Я бы любовался этой трещиной вечно… Даже если она разрастётся и порежет всех нас. Он улыбается своей обычной ленивой улыбкой, но глаза не моргают. — Если однажды всё рухнет… я надеюсь, ты будешь последним, кого я увижу. Не потому что ты спасёшь меня. А потому что ты — единственный, кто сделает падение настоящим… Чарми чувствует тревогу внутри и думает: — “Он говорит это так нежно, будто признаётся в любви. Но почему тогда мне хочется бежать?” Наступает длинная, почти вязкая пауза. Они стоят у кулера, будто оба боятся сделать шаг назад. Вдруг коридор разрывает громкий крик Изуми. Она машет рукой, снова орёт во весь голос: — ЭЭЭЭЙ! Нейтан и вон тот, вас Байрон приказал позвать. Скоро начнётся выпускной! Шевелите в класс! Нейтан и Чарми бросают стаканчики в урну и идут за ней. Зайдя в класс, троица увидела что Байрон уже всех построил. Они вышли в коридор уже в цепочке — стройная вереница, где каждый взгляд, каждая осанка были выверены заранее. Байрон шел в голове, плечи прямые, шаг ровный, как метроном; за ним — Аки, Изуми, Рейгем и остальные, как фигуры на доске, выстроенные под его команду. Проходы школы растаяли в светящемся мареве голограмм, и по стенам мигали арки-проекции с лицами прошлых выпускников: короткие клипы, титры, фанфары. Ощущение было такое, будто они не идут к залу, а к катушке, которую готовят к запуску. Байрон говорил мало — короткие команды, чёткие жесты. Его голос резал воздух, и вокруг образовывались зоны — "ряд для родителей", "ряд для номеров", "ряд для класса 88B". Он не просил — он распределял. Никто не спорил: в мире, где роли были валютой, порядок был законом. За каждым его движением следовала быстрая подсказка: кто пристроился, кто подтянул воротник, кто поправил значок на груди. На запястье у Байрона блеснул тонкий планшет, и светящиеся пиктограммы на его экране мигнули — словно шахматная доска, где каждая клетка занята живой фигурой. Коридор кончился — и открылся актовый зал. Амфитеатр был огромен до неприличия: полукруг сидений уходил вниз, вниз, в толщу тения, где таились тысячи. Своды поднимались высоко, украшенные голографическими витражами — не святынями, а мерцающими портретами тех, кто когда-то носил титул: "Абсолютный Инженер", "Абсолютная Актриса", "Абсолютный Музыкант" — каждое имя взрывалось короткой записью аплодисментов и фанфар, как вспышки на старой киноплёнке. Звук был синтетическим, но плотным: заранее записанные овации смешивались с живым шёпотом сотен тысяч сердец. На сцене, под пятнами прожекторов, стоял директор — строгий мужчина в мантии, микрофон в руке, окружённый ассистентами, у каждого — планшет, список, схема. Он был как статуя из чиновничьего золота: гладкий, предсказуемый, готовый произнести текст, который звучал бы в миллионах трансляций. Когда 88B ступил в зал, Байрон притормозил. Он оглядел пространство взглядом, что не искал одобрения, а считывал положение фигур. Потом — тихо, как игрок, ставящий ладью — он начал расставлять. — Аки, ты ближе к проходу, — сказал он, и она мягко сдвинулась влево; — Изуми, ты — центр ближнего ряда, гитара на коленях; Нейтан, держись правой секции, смотри на свет, — команды шли одна за другой, и ученики, словно по невидимым нитям, занимали места. Байрон не улыбался. Он делал ходы. Его пальцы рисовали траектории в воздухе, и в каждом движении ощущался расчёт: где будет видно ноги у танцора, где — профиль певицы, где — лицо, которое попадёт в крупный план. — "Шахматист", — Подумал Чарми, наблюдая за Байроном. — "Не просто староста — игрок, чья задача не выиграть партию, а сделать так, чтобы партия выглядела идеально на экране." Толпа плотнее заполняла ряды; тысячи значков блестели в свете, как маленькие солнца, — "талант", "бренд", "идентификатор". Камеры скользили по залу, фиксируя улыбки, не забывая про "планы" и "кадры". Ассистенты рядом с директором шептали, сверяясь с тайм-кодом. Всё было отрепетировано до дрожи в голосе. Чарми оказался в середине ряда, между Аки и Чиа. Аки сдержанно подтянула плечи, её профиль был идеален даже в тишине; Чиа Ли немного покачивалась, руки дрожали от нервов, но глаза её светились тишайшей уверенностью. Чарми сжал руки на коленях так сильно, что ногти впились в ладони. Сердце билось громко, и каждый удар казался звуком, который не должен был попасть в трансляцию. Сзади раздалось последнее распоряжение Байрона — мягкое, но окончательное. Шахматный ход закончен. Фигуры заняли позиции. В зале воцарилась аккуратная тишина, как перед началом кадра. Для всех это было торжественно. Для Чарми — пытка: свет, запах лака для волос у Аки, искусственный шум галереи, обязательная аплодисментная улыбка, которая уже заранее запаяна на губах. Он глубоко вдохнул и попытался уцепиться за тот самый странный маленький факт, что, несмотря ни на что, он рядом с ней — с сестрой, с теми, кто играют и тех, кто наблюдает. Но в его руках оставалась только постыдная дрожь — маленькая, человеческая, не влезавшая в схему Байрона. Огромный актовый зал Абсолютной Школы пульсировал жизнью, как сердце гигантского механизма, где каждый удар эхом отдавался в высоких сводах. Тысячи форм с блестящими значками — ровные ряды, идеальные лица, отрепетированные улыбки — превращали пространство в одну большую панель управления, готовую к трансляции. Проекции прошлых Абсолютных всплывали по куполу, фары прожекторов вырывали из тьмы одно за другим тонко выточенные моменты славы. Воздух был густ от духов, лака и напряжения — вкус торжества и цен на него. Когда директор произнёс патетическую вводную, зал откликнулся волной аплодисментов, отрепетированных и громких. Чарми чувствовал, как эти волны накатывают и отступают, не задевая его. Он сидел между Аки и Чиа, ладони сжаты так, что ногти белели — внутри было то, чего никакие камеры не снимали: рев, застывший в горле, чередой маленьких ножей — зависть, отчаяние, тающая надежда и что-то, что он называл себе только шёпотом: “на зло”. Директор перечислял имена, и зал взрывался реакциями. Байрон шёл к сцене спокойно, как человек, который умеет переводить хаос в порядок одной лишь уверенностью. На сцене он принял медаль — ровно, без театральности — и, возвращаясь, тихо прошептал так тихо, что это было слышно лишь сидящему рядом: — Порядок сохранён. Но... кто сохранит меня? Эти слова — холодная штриховка за его идеальной линией — прошли через Чарми как холодный ветер. Он видел Байрона не только как старосту, но как шахматиста, ставящего фигуры так, чтобы всё выглядело безупречно в кадре: “твоя спина — как палка”, “твой прыжок — ключ к гармонии” — команды, которые Байрон отдавал прежде, — в них был расчёт, не просьба. Байрон жил для того, чтобы сцена не дрогнула; Чарми видел, как за этим управлением скрывается усталость, и в этой усталости — немая просьба, которую никто не произнёс вслух. Аки взобралась на сцену, приняла свою медаль — грация выверена до хруста. Возвращаясь, она скользнула мимо Чарми и тихо сказала ему в ухо так, что её слова были и уколом, и признанием: — Видишь? Это то, чего ты мог бы достичь. Если бы захотел. И... иногда мне кажется, что быть неидеальной — это роскошь. Ты можешь споткнуться и умереть от этого. Я бы отдала многое, чтобы иногда ошибиться и просто жить, а не быть образцом. В этой реплике не было жалости — была зависть, едкая и честная: Аки завидовала не его таланту, а его возможности быть живым вне идеала. Чарми ощутил эту чужую тоску как подарок и как нож: в её словах — признание его человечности, и одновременно её собственное заключение в броню совершенства. Изуми выбежала на сцену со своей привычной громкостью — "Живите громче!" — и сцена взорвалась энергией. В её речах и в её жестах был драйв, и при этом в каждом кричащем аккорде проскальзывала усталость: она умела делать шум так, чтобы никто не слышал, как внутри она замирала от пустоты. На проходе назад, стоя рядом с Чарми, она прошипела чуть тише: — Будьте громкими. Но не забывайте — самый громкий крик часто закрывает шёпот, который важно услышать. Её монолог о "жизни громче, чем сцена" приобрёл в глазах Чарми оттенок упрёка и одновременно жалости — Изуми завидовала тем, кто мог оставаться собой, но и жалела тех, кто платит за эту свободу шумом. Медали шли одна за другой. Те, что принимали награды, уходили в разноцветные кадры: Микаела с аптечкой — руки дергались, София — королева сделок, Элла — камера, фиксирующая правду так, как ей удобно. Каждое "спасибо" и каждое "я в порядке" было отрепетировано в мелочах — но у каждого было своё маленькое, человеческое искривление: пальцы сжали награду сильнее, взгляд застыл на секунду дольше, улыбка не дотянулась до глаз. Чарми видел эти трещины — больше, чем большинство в зале. И чем яснее становилось искусство вокруг, тем глуше звучал его внутренний голос: он не был никем в списке, он не был объектом кадра. В голове вертелась реплика Терренса, сказанная где-то раньше, — "Ты пять из десяти", — и это был не просто счет; это было приговором, весомым и холодным. Когда диктор назвал Нейтана, зал снова закипел — "Нейтан Кроу, Абсолютный Везунчик!" — и в его появлении была та самая лёгкая фраза, которой Чарми завидовал по-другому: Нейтан умел исчезать и появляться по назначению судьбы, и в этом его сила и проклятие. Они обменялись с ним взглядами; в нём Чарми видел союзника и зеркало: Нейтан притворяется, чтобы жить, Чарми — живёт, чтобы не притворяться. Они понимали друг друга без слов. Когда список кончился, и зал снова наполнился разговорами и объятиями, Чарми оставался в кресле, словно в воде после отлива. Вся сцена казалась отрепетированной иллюзией, но внутри него разгоралось нечто подлинное — смесь гнева и решимости. Гнев — на системы, что превращают людей в продукты; решимость — на себя, что даже без медали он ещё может сделать выбор. Он вспомнил, как вокруг смеялись и не замечали, как Байрон тихо произнёс про себя: "Кто сохранит меня?" — и в его голосе он услышал не жалобу, а вызов миру, который требует идеальности. Чарми понял, что его собственное "на злость" — не просто каприз: это план, сжатые в кулак обещания, которые он швырнул в пустоту. Когда люди расходились, поздравляя друг друга, задавленные светом и камерой, он ощутил, как внутри взошло что-то новое — не уверенность, но топливо. Зависть больше не была слепым желанием быть на их месте; она превратилась в топливо, которое могло сгнить или вспыхнуть. Чарми выбрал вспыхнуть. Он встал. Вокруг — шум, объятия, голограммы; внутри — пустота, которая звенела, как струна. Он прижал ладонь к груди, почувствовал собственное сердце, уязвимое и живое. И подумал: — "Если мир признаёт только Абсолютных, то пусть запомнят и меня — каким угодно способом. Пусть это будет преступлением, пусть — подвигом. Пусть причудливая память сетей и зрителей сохранит мой контур хотя бы на секунду. Меня нет. Как всегда. Игнор. Общество видит только Абсолютных. Я — хардкорщик…. Но я не сдамся. Стану кем-то. Преступником, убийцей — неважно. Запомнят. На зло." Зал все еще гудел от эха последних аплодисментов, когда директор, с улыбкой, выверенной годами трансляций, объявил: "Поздравляю всех наших Абсолютных! Пусть ваша Охота будет легендарной!" Музыка взмыла вверх — синтетическая симфония с фанфарами, которые казались слишком идеальными, слишком отрепетированными, чтобы быть настоящими. Толпа начала подниматься, ряды амфитеатра зашевелились, как океан в шторм: ученики обнимались, хлопали по плечам, обменивались значками и обещаниями будущих контрактов. Голографические проекции над сценой мигали финальными кадрами — лица победителей, медали, вспышки конфетти, — и воздух наполнился ароматом синтетических цветов, смешанным с потом возбуждения и легким озоном от проекторов. Атмосфера была праздничной, электризующей, как кульминация сезона в популярном стриме: смех, крики "Мы сделали это!", вспышки камер Эллы и других фотографов, фиксирующие каждый момент для вечности. Но для Чарми это было не праздником — это была агония, горькая, как яд, медленно растекающийся по венам. Он сидел неподвижно в своем ряду, пока остальные вставали, его руки все еще сжимали колени, оставляя красные следы от ногтей. Сердце колотилось не в такт музыке, а в ритме поражения: тук-тук, пустота; тук-тук, игнор. Зал вокруг него оживал, но он чувствовал себя призраком в этом шоу — невидимым, несуществующим, как НПС, которого пропустили в обновлении игры. Аки, сидевшая слева, уже встала, ее медаль сверкала на груди, и она повернулась к Изуми, обнимая ее с грацией, которая казалась частью номера: — Мы смогли, сис! Живите громче! — Изуми расхохоталась, ее яркие волосы взметнулись, и они вместе потянулись к Байрону, который стоял чуть подальше, поправляя значок, его лицо — маска спокойствия, но глаза выдавали усталость от роли вечного лидера. Чарми медленно поднялся, его ноги казались свинцовыми, рюкзак на плече вдруг стал тяжелее, как будто в нем лежали все его несбывшиеся мечты. Он огляделся: София шла впереди, ее элегантная походка резала толпу, как нож, она уже обсуждала "сделки" с Рейгемом, чьи графики на планшете мигали расчетами будущих прибылей. — Это инвестиция в нас, Виндзор. Твоя валюта — моя власть, — холодно произнесла она, и Рейгем кивнул, не отрываясь от экрана. Микаела семенила рядом с ними, сжимая аптечку, бормоча: — Если кому-то плохо... зовите, — но никто не слышал, все были слишком поглощены своим триумфом. Нейтан, с его чилловой улыбкой, хлопнул по плечу Содова: — Эй, космонавт, удача с тобой на Марсе! — Содов хмыкнул грубо: — Мужик держит слово. А ты, везунчик, не спотыкайся о лаву снова. — Они засмеялись, и эта легкость кольнула Чарми в грудь — как будто весь класс был одной большой семьей, а он — чужаком, подглядывающим через стекло. Он сделал шаг в проход, надеясь, что кто-то заметит, скажет хоть слово: "Эй, Чарми, ты в порядке?" Или даже: "Жаль, что тебя не назвали." Но толпа текла мимо, задевая его плечами, локтями, но не взглядами. Аки прошла совсем рядом, ее аромат — смесь пота от растяжки и свежести лотоса — ударил в нос, но она даже не повернула голову, продолжая болтать с Хонокой: — Твой танец после моего прыжка — идеальный ритм! Хонока кивнула грациозно: — Жизнь — танец, не сбивайся. Чарми открыл рот, чтобы сказать: "Аки... сестра, подожди," — но слова утонули в гуле голосов, как камень в океане. Она ушла дальше, ее силуэт растворился в потоке, и внутри него что-то сломалось — не с треском, а тихо, как тень, падающая в пропасть. Чиа Ли, шедшая чуть позади, заметила его — редкий проблеск в этом игноре. Она подошла ближе, ее наушники болтались на шее, пальцы теребили медаль. — Ч-Чарми... Это не конец, не конец игры. Просто... левел ап без тебя. Но ты — не НПС, помни. Ты — баг, который сломает систему. — Ее слова были теплыми, с заиканием, но искренними, как глюк в коде, который делает игру интереснее. Чарми улыбнулся слабо, чувствуя ком в горле: — Спасибо, Чиа. Может, поиграем после? В симуляцию... жизни. Она кивнула: — Д-Да. Эндгейм вместе. — Но даже ее присутствие не могло заглушить пустоту — она ушла вперед, присоединяясь к группе, и он снова остался один в потоке. Выходя из зала, Чарми шел последним, его шаги эхом отражались от стен, увешанных плакатами "Абсолютная Охота: Стань легендой!" Толпа разливалась по коридорам школы, группы одноклассников сливались в стайки, планируя вечеринки, контракты, будущие стримы. — Эй, Маки, охраняй нас на послевкусии! — крикнул Нейтан, и Маки кивнула молча: — На посту. — Спэй бормотал что-то о "глубинах истины", а Джойсуке нервно теребил рукав: — С-сценарий... закончился? Или только начался? Все они сияли — Абсолютные, с медалями, как коронами, — а Чарми чувствовал себя серым пятном на их ярком фоне. Внутренний голос шептал, наращивая упрямство: — "Меня нет в списке. Нет медали. Нет оваций. Общество видит только Абсолютных. Я — ошибка, сбой в матрице. Но это не конец. Я не сломаюсь. Стану кем-то на зло. Героем из фанфика, злодеем из аниме — неважно. Соберу себя из осколков: мемов, теорий, отсылок... Я создам свой талант. Абсолютный... Мститель? Ха. Они запомнят меня. На зло игнору. На зло миру, который меня стер. Двери зала захлопнулись за ним, и коридор впереди казался бесконечным — не выходом, а входом в новую игру. Праздник продолжался, но для Чарми это был старт чего-то темного, неизбежного. Он ускорил шаг, чувствуя, как решимость разгорается в груди, как искра в темноте, готовая разжечь пожар. Чарми подошёл к остальным ребятам, что стояли у столовой. — Пойдёмте перекусим. — коротко сказала Маки, а Джойсуке робко поддержал её идею: — Д-да... пошлите... Маки шагнула в столовую первой, её походка была точной, как выверенный бросок ножа — ни лишнего шага, ни колебания. Она обвела взглядом просторное помещение: длинные столы из полированного металла, мерцающие голографические меню над автоматами с едой, где изображения блюд кружились в воздухе, словно призраки аппетита. Половина класса уже расселась — Байрон во главе, как всегда, с прямой спиной, Аки рядом с ним, грациозно отпивая из бутылки воды, Изуми, барабаня пальцами по столу в ритме несуществующей песни, Микаела, нервно перебирающая содержимое своей аптечки, София, скрестив ноги и просматривающая что-то на планшете с видом, будто весь мир — это её личный баланс. Элла щёлкала камерой, ловя кадры, Чиа уткнулась в телефон, Терренс ставил оценки блюдам на экране, а Хонока репетировала какие-то движения, сидя на стуле. Чарми устроился в конце, жуя сэндвич без энтузиазма, его мысли витали где-то далеко, в лабиринтах самоанализа. — Байрон, не стоит тратить время на формальности, — произнесла Маки спокойно, но с той интонацией, что заставляла всех прислушаться, как будто её слова были командой, замаскированной под совет. Она остановилась у его стула, скрестив руки на груди. — Закажи еды. Отпразднуем выпускной прямо здесь, в столовой. Еда, друзья — это и есть суть. Байрон поднял взгляд от своего планшета, где он, наверное, уже составлял список "поствыпускных задач", и кивнул, его значок старосты блеснул под лампами. — Ты права, Маки. Класс, слушайте! — он встал, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание, и его голос разнёсся по столовой эхом лидера, привыкшего к порядку. — Заказываем пиццу, суши, соки, десерты. Кто что хочет? Я организую. Столовая оживилась, как будто кто-то нажал на кнопку "праздник". Содов, который только что вошёл с Рейгемом и остальными, грохнул тарелкой о стойку автомата — он уже набирал код для бургера, его крепкие руки двигались с уверенностью человека, привыкшего к инструментам, а не к экранам. — Бургер с двойным мясом, — пробасил он, нажимая кнопки с такой силой, что автомат слегка завибрировал. — Настоящий мужик ест мясо, а не эту траву. Добавь картошки, побольше. И кетчупа, чтоб не жалели. Рядом с ним Рейгем стоял у соседнего автомата, его пальцы порхали по голографическому меню, как по клавишам калькулятора. Он выбирал салат с авокадо и орехами, рассчитывая калории вслух. — Оптимальный рацион: белки, углеводы, витамины. Никаких излишеств, — бормотал он, добавляя в заказ йогурт без сахара. — Это инвестиция в здоровье. Стоимость — минимальная, польза — максимальная. Хонока, которая только что подошла к автоматам, закатила глаза, её грациозная фигура замерла в позе, полной раздражения. Она толкнула Рейгема локтем — не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся. — Ой, да ладно, Рейгем, ты же богатый, как Крёз! — фыркнула она, её голос зазвенел, как в танцевальном зале. — Зачем жмотиться на йогурте? Закажи что-нибудь нормальное, например, фруктовый салат с экзотическими ягодами. Или суши с золотой фольгой, раз уж ты экономист. Не будь таким... предсказуемым. Жизнь — танец, а не бухгалтерская книга! Рейгем фыркнул, его лицо осталось невозмутимым, но в глазах мелькнула искра — не обиды, а расчёта. — Богатый? Это относительное понятие, Хонока. Я пошёл сюда за образованием. Не хочу снова попасться за продажи наркоты и до конца разрушить свою жижнь. А суши с золотом — это инфляция вкуса. Зачем переплачивать за иллюзию? Я выберу то, что даёт реальную отдачу. Вот, салат за 5 кредитов — 80% полезных веществ. Хонока рассмеялась, запрокинув голову, и её смех эхом отразился от стен, привлекая взгляды. — Иллюзия? Ха! Ты весь — иллюзия расчёта! Спорим, ты даже танцевать не умеешь без графика? Ладно, закажу себе пасту с морепродуктами. Движение требует энергии, а не твоих процентов. Она ткнула в меню, выбирая блюдо с креветками и мидиями, её пальцы двигались ритмично, как в хореографии. Тем временем Спэй, стоящий чуть поодаль, у автомата с морепродуктами, повернулся к ним, его акцент сделал слова похожими на морской прибой — глубокий, с оттенком проповеди. — Все вы — плебеи без глубины, — провозгласил он, его глаза сверкнули, как океан под луной. — Поверхность, шум, иллюзия. Зачем ваша паста, ваши бургеры? Океан зовёт! Закажите морскую еду — устрицы, кальмары, водоросли. Глубже, глубже! Там правда, не эта... пена. Вы едите, как живёте — на мелководье. А я возьму сашими из тунца, свежего, как волна. Это не еда, это причастие. Содов хмыкнул, жуя уже свой бургер, который автомат выдал с шипением. — Океан? Я мужик земной, Спэй. Космос зовёт, а не твои рыбы. Но ладно, добавь мне креветок, если настаиваешь. Главное — чтоб сытно. Джойсуке, робко стоящий в очереди, наконец подошёл ближе, его руки дрожали, когда он выбирал простой сэндвич. — Я... эээээ... просто салат с курицей, — пробормотал он, избегая глаз. — Не хочу... ничего сложного. Нейтан, с вечной улыбкой, хлопнул его по плечу. — Эй, Джой, расслабься! Удача на нашей стороне. Я закажу пиццу с ананасами — для разнообразия. Кто знает, вдруг повезёт и она окажется лучшей? Маки, уже взявшая себе суши и рис, молча распределяла приборы по столу, её движения были экономными, точными. Она не участвовала в спорах, но слушала всё, сканируя комнату. Чарми, сидевший в стороне, допил свой сок и встал, чувствуя, как аппетит пропал окончательно. Он увидел Аки, которая наливала себе чай из автомата — зелёный, без сахара, как всегда. Она стояла одна, уставившись в чашку, её идеальная осанка на миг сломалась, плечи чуть опустились. Чарми подошёл, наливая себе то же самое, и сел напротив неё за маленький столик в углу. Атмосфера вокруг бурлила — смех, споры о еде, — но здесь, в их уголке, было тише. — Аки, — начал он тихо, помешивая чай ложкой, хотя в нём ничего не было. — Ты... выглядишь уставшей. После церемонии. Хочешь поговорить? Не как сестра и брат, а... просто. Аки подняла взгляд, её глаза, обычно холодные, как лёд на гимнастическом мате, смягчились на миг. Она отхлебнула чая, обжигаясь, но не поморщилась — дисциплина. — Уставшей? Ха, Чарми, ты всегда замечаешь такие вещи. — Она усмехнулась, но без обычной колкости. — Знаешь, на сцене... когда директор вручал медаль, я думала не о славе. А о том, как болят ноги после тренировок. Три часа в день, каждый день. Родители говорили: "Ты — совершенство". Но иногда... иногда хочется просто сесть и не думать о позе. О том, как выглядишь. Чарми кивнул, его пальцы сжали чашку. Он ожидал упрёка, как всегда, но её тон был другим — искренним, почти уязвимым. — Я понимаю. Ты всегда была идеальной. А я... ну, ты знаешь. Но, Аки, ты не обязана быть тюрьмой для себя. Помнишь, когда мы были детьми, до школы? Ты учила меня кувыркам в саду. Смеялась, если я падал. Не злилась. Она улыбнулась — настоящей улыбкой, не той, что для камер или зрителей. — Да, помню. Ты был таким неуклюжим. Но старался. Чарми, я не мразь, как ты иногда думаешь. Просто... давление. Семья, школа, талант. Я толкаю тебя, потому что верю: у тебя есть что-то. Не талант, может, но... огонь. Не гаси его. И прости, если иногда перегибаю. Он отхлебнул чая, чувствуя тепло в груди — не от напитка, а от слов. Впервые за долгое время она видела в нём не неудачника, а брата. — Спасибо, Аки. Может, после этого всего... поедем куда-нибудь? Просто отдохнём. Без медалей. Она кивнула, её глаза блеснули. — Может. Но сначала доедим. Эй, класс! — она повернулась к остальным, голос снова уверенный. — Кто-нибудь, пассуйте пиццу! Разговоры текли дальше: Изуми рассказывала о туре, жуя суши, Чиа бормотала о новой игре, Терренс оценивал еду "семь из десяти", Элла щёлкала фото тарелок, София комментировала "это сделка с калориями". Они ели минут десять, смех нарастал, Нейтан рассказал анекдот о везунчике, который выиграл в лотерею, но потерял билет — все хохотали, даже Маки чуть улыбнулась. Спэй продолжал бормотать о глубинах, жуя свой тунец, Хонока танцевала сидя, размахивая вилкой, Рейгем спорил с ней дальше о "экономике вкуса", Содов громко чавкал, Джойсуке тихо жевал в углу. Чарми заметил, как в углу столовой — не самом шумном, но всё равно полном смеха и запаха жареной рыбы — Содов и Маки сидят за одним столом. Он остановился на секунду: странная парочка. Содов громкий, прямолинейный, как гаечный ключ. Маки тихая, как тень от занавески. Но сейчас оба выглядели… почти домашними. Он подошёл ближе. Чарми, чуть наклонившись через стол: — Эй… вы тут свободно? Содов резко поднял взгляд и расплылся в широковатой, честной улыбке. Он сдвинул поднос, освобождая место. Содов сказал, вытирая руки об себя: — Для тебя — всегда. Садись, герой школьных завтраков. Помнишь, как ты однажды умудрился уронить поднос три раза подряд? Чарми моргнул, будто пытаясь вспомнить, потом рассмеялся. — Я тогда думал, что пол — это мой естественный враг. А вообще… не три, а два с половиной. Один я поймал ногой. Содов на секунду замолчал, потом хлопнул ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули. — ТЫ?! НОГОЙ?! Вот это мужской поступок! Надо было заснять, я бы пересматривал как мотивационные ролики. Чарми почувствовал тепло в груди. Содов, конечно, всегда был простым, но… настоящим. Настолько настоящим, что с ним было легко забыть, что весь мир — шутка. Он украдкой посмотрел на Маки. Она тихо доедала суши, ровными движениями, как будто могла разрезать огурец взглядом. Но глаза у неё были мягче, чем обычно. Маки, не поднимая головы, но чуть улыбаясь: — Содов преувеличивает. Он тогда сам уронил поднос, когда пытался тебе подать салфетку. Реально настоящий друг. Содов поперхнулся. — Я не уронил! Это был… стратегический манёвр! Я создавал хаос, чтобы тебя успокоить! И вообще, я тогда сделал тысячу подтягиваний, так что я устал! Чарми слегка посмеялся, восхищаясь Содовым: — Ха.. ты прямо как Камина из Гуррен Лаганна! Давай будем братанами? — Чё?! Настоящий мужик не смотрит эти... эти детские японские мультики! — сжал кулаки Содов. — Откуда ты знаешь что тогда Гуррен Лагган? Содов на секунду замолча, а потом хлопнул по столу так, что тарелка с рисом у Маки подпрыгнула — Тс! Заткнись! Ты самый умный здесь?! Маки едва слышно хмыкнула. Чарми удивился — он почти никогда не видел, чтобы она так реагировала: без напряжения, без настороженности. Просто… по-человечески. — Кстати… Маки. Я тут вспоминал… был ведь момент, когда ты мне помогла с тем заданием по ориентированию? Когда мы заблудились у старого спортзала? Маки отложила вилку, чуть наклонившись вперёд — её лицо было спокойным, даже тёплым. — Ты тогда шёл не туда. На север, хотя надо было на юг. Но ты так уверенно заявлял, что “сюда ведёт арка сюжета”, что я решила не спорить. В итоге нашли кладовку с мётлами. Но ты радовался, будто нашёл секретный уровень. Содов застонал от смеха, хватаясь за голову. — Конечно радовался! Наш Чарми — человек, который способен перепутать метлы с артефактами! Ты тогда сказал, что они “издают особый вайб”. Чарми, театрально возмущённо сказал: — Они и правда издавали! Это был вайб предательства! Они все на меня смотрели! Маки опустила взгляд, но уголки её губ дрогнули. Она чуть-чуть откинулась назад, тихо, спокойно. — Мне всегда нравилось, что ты веришь в странные вещи. Это делает школу менее… металлической. Она замолчала, будто позволяя себе лишнее слово, и быстро вернулась к привычной спокойной позе. Но след её мягкости сохранился, как отпечаток тепла. Содов, протягивая Чарми кусок хлеба: — Бери. А то опять забудешь поесть. И не думай, что мы будем тебя таскать по коридорам, как тогда, когда ты упал в обморок после пробежки. Хотя… если что, я тебя подниму. Я мужик большой. Чарми, смущённо: — Это было один раз… Маки хмыкнула: — Это было три раза. Чарми покраснел. Содов смеялся так громко, что на них обернулись пара ребят. Но за смехом было что-то другое. Что-то тихое. Момент, в котором казалось: этот мир, это шоу, эти камеры — не существуют. Содов шутит так искренне, что кажется, будто не может причинить вреда даже комару. Маки улыбается так тихо, что не верится, что она когда-то держала оружие. Это выглядело как обычный вечер. Как дружба. Как жизнь до большого, страшного “потом”. Чарми, глядя на них обоих: — Знаете… Мне хорошо с вами сидеть. Просто так. Без таланта, без хронометража, без рейтингов. Как будто мы… настоящие. Содов ухмыльнулся и хлопнул его по плечу так, что Чарми чуть не врезался в стол. — А мы и есть настоящие. Хоть на час, хоть на минуту. Эй, Маки, скажи же! Маки тихо кивнула. А затем — неожиданно, почти неслышно: — Настоящее — оно не там, где камеры. Оно там, где люди смеются. И она посмотрела прямо на Чарми. Не сквозь, не поверх — на него. Смех постепенно стихал. Шум столовой плыл вокруг — звон тарелок, хлопки дверей, чей-то вопль "кто съел моё суфле?!". Но их столик будто осел в собственный, маленький пузырь тишины. Маки немного повернула голову — почти лениво, будто смотрела не на Содова и не на Чарми, а куда-то сквозь них, в далёкий отражённый свет. И сказала тонко, негромко: — Можно спросить странную вещь? Содов приподнял бровь. — От тебя? Странную? Не верю. Маки сделала вид, что не слышала. Она как будто выбирала слова, будто выкладывала их аккуратно, чтобы никто не заметил, что они важные. — Как думаете… почему людям нравится смотреть на насилие? Не обязательно настоящее. Даже нарисованное. Сцены, драки, падения… даже когда кто-то просто спотыкается — все смеются. Она сказала это так мягко, будто спрашивала, зачем листья падают осенью. Чарми моргнул. Содов нахмурился. На секунду показалось, что вопрос слишком серьёзный для жареного мяса и лимонада. Содов, почесав шею сказал: — Ну… не знаю. Может… потому что адреналин? Или… ну… люди же типа приматы. Мы любим, когда кто-то кого-то побеждает. Типа спорт, только… эээ… жёстче. Он сам выглядел неуверенным в этой мысли. Это было видно: у него не получалось объяснить так же уверенно, как он мог объяснить, как устроен двигатель корабля. Чарми задумался, опираясь локтем о стол. — В играх… наверное, насилие — это про динамику. Про правила. Про катарсис. Но в реальности… Он замолчал. Потому что в реальности он не мог объяснить. Он помнил, как сам залипал на ролики с драками, авариями, гуру — не ради крови, а потому что… что? Будто это подтверждало, что происходит что-то настоящее. Маки кивнула, будто именно этого и ждала — не ответа, а пробуксовки. Она подалась вперёд, сложив пальцы в замок. Тихо: — Я думаю… людям нравится смотреть на насилие не из-за жестокости. А из-за честности. Содов поднял голову. — Честности?.. Маки слегка кивнула. Она говорила почти лениво, будто размышляла вслух, а не читала заранее подготовленный монолог. — Когда человек кричит, плачет, дерётся, боится… он не врёт. В этот момент у него нет масок. Нет роли. Он такой, какой есть на самом деле. И люди смотрят на это, потому что… — …им самим страшно быть честными. Чарми напрягся. Это звучало… слишком метко. Слишком правдиво, как будто Маки видела людей изнутри. Но её голос был мягким, почти грустным, будто она сама боится того, что говорит. — Поэтому нам нравится смотреть, как кто-то другой переживает настоящие эмоции. Потому что нам самим так — нельзя. Мы слишком привыкли играть. Она подняла глаза на них — открыто, уязвимо, будто это её собственный страх, а не чья-то теория. Содов, тихо: — Ты… как-то… философски. Маки слегка пожала плечами: — Случайно подумалось. Наверное, это глупость. Но Чарми смотрел на неё и чувствовал, как по спине катится странная дрожь. Не тревога — нет. Скорее… узнавание. Он часто думал похожее. Что эмоции на экране подлиннее, чем в жизни. Что он сам иногда чувствует себя как персонаж, а не как человек. Чарми, задумчиво: — Не глупость. Просто… страшно, что это может быть правдой. Маки опустила взгляд, будто не хотела давить на них своим вопросом. — Простите. Слишком странная тема для выпускного ужина. Содов хлопнул её по спине: — Эй. Мы же друзья. Можем говорить и о странном тоже. Маки тихо улыбнулась — чуть теплее, чем до этого. Но где-то под этой улыбкой проскользнул лёгкий отблеск чего-то более глубокого. Не тёмного — нет. Скорее… мудрого. Словно она просто знает о людях чуть больше, чем остальные. — Эй, что это за запах? — голос Аки прорезал столовую, хрупкий и ровный, как струна перед обрывом. Нейтан сидит расслабленно, улыбается: — Чувствуете? Воздух стал… слаще. Как будто кто-то разлил сироп удачи. Если мы все сейчас отключимся — значит, это был необходимый сюжетный поворот. А если выживу только я… ну, тогда я просто слишком везучий. Извините заранее. Запах был не просто странный — он пришёл волной, тёплой и липкой, как сахарный сироп, но в нём пряталась железная горечь. Сначала это были только ноздри: сладковатое, тошнотворное, которое оставляло на языке привкус старых батареек. Затем запах стал телом — он просочился в зубы, в лёгкие, как ползучая дрожь по коже. Люди замерли в любых позах: вилки на тарелках, руки в полёте, смех, застрявший в горле. Изуми захохотала, но смех превратился в кашель. Байрон встал со стола так резко, что чашка упала и разбилась, и стекло зазвенело, как предвестие бури. Микаела вытащила аптечку, пальцы её дрожали так, что крышка барахталась в руках — врач по привычке, но не по уверенности. Элла подняла камеру, автоматический жест фиксировать момент, хотя её глаза уже заливали слёзы и объектив бормотал искажения. Чарми сидел рядом с Маки и Содовым, и сначала показалось, что запах минует их — они были как бы в тени друг друга, трое фигур, сомкнутых теплом. Но химия не разбирала приоритетов. В миг воздух стал вязким; лёгкие жгло, будто в грудь влили горсть горячего песка. Чарми почувствовал, как сердце начало стучать не в такт — сначала быстро, потом глухо, как молот, что бьёт по наковальне памяти. Он попытался встать, закричать, но голос распался в горле на мелкие крошки. Маки — холодная, как лезвие, — среагировала молниеносно. Она пододвинула локоть к груди Чарми и, не раздумывая, наклонилась над ним, создавая барьер своим телом. Её движения были точны: рука — на его нёбе, ткань — к носу, губы — прикусив нижнюю губу в попытке сдержать трясущиеся лёгкие. Её глаза острые, как штихель — она искала источник, учуяла направление газа, изучала потолок, вентиляционные решётки, люстры. Но паника делала своё: вокруг люди забывали друг о друге, хлопали руками у лиц, задыхались, некоторые рванули к дверям. Содов — крепкое тело со сваренными руками — рванул к выходу и бил по двери плечом. Дерево дрожало, но не поддавалось. Он ударил снова, и снова, но звук его ударов был затоплен всеобщим кашлем. Пена слюны на губах у кого-то, глаза, налитые красными прожилками, руки, судорожно цепляющиеся за поручни — сцена превращалась в сердцебиение, в разорванный кадр. Содов повернулся к Чарми и через кашель пробормотал: — Дыши через толстое. Я — сейчас... — Его голос с хрипом обрывался. Чарми схватил руку Маки — было странно, как это ощущение простоты, рука, которая не задаёт вопросов. Он видел, как её пальцы побелели, но не отпустили. Ему хотелось улыбнуться — глупость, искра тепла среди железа — но улыбка не пришла: в горле сидела какофония, смешавшая старую боль с новым страхом. В голову полезли знакомые отсылки, бессознательная паника фаната: это — сцена из визуальной новеллы, это — те же приёмы, те же невольные ролики; но реальность рвала шаблоны. Время растянулось. Слова становились медовыми, затем липкими, затем вовсе растворялись. Байрон рвал на себе воротник, пытаясь дать воздуху путь, орёт команды, которые уже не работали. — Спокойно! — кричал он, но голос его дрожал, и в каждом слове проскальзывала неуверенность. — Все к выходу, строем! Строем здесь было невозможно — строй растаял в гневе тел, в муках дыхания. Кто-то схватил стол, пытался подпереть дверь, но руки дрожали, и стол больше колебался, чем держал. Аки тем временем плотно сжимала ладони у носа, глаза её были огромными, белки красноватые. Её рот шевелился — попытка крикнуть, но звук не вышел. Она следила за маки и Чарми, и в её взгляде было что-то детское и одновременно взрослое: страх, который не хотела одобрить красота её тела. — Чарми! — она усилила попытку — и крик превратился в слабый, болезненный шепот. Его слышал лишь один человек: Маки, и она ответила беспредельно деланой тишиной — сдвинув своё тело плотнее, как будто могла заслонив его жизненное пространство от невидимого предателя. За столиком напротив Рейгем пытался логарифмизировать происходящее: в его голове графики превратились в кляксы, в уравнения — в трещащие разводы. Терренс только мерил: оценки жизни, ставки, вероятность выживания. Но цифры не помогали, когда тело сдавливало нечто холодное и сладкое. Элла всё ещё щёлкала кадры, но руки её дрожали так, что изображение стыдливо расплывалось в мутную плёнку. Она хотела зафиксировать истину — и понимала одновременно, что камера лжёт: слишком медленный затвор, слишком человеческий кадр. Когда её объектив поймал лицо Чарми, он был мокрым от пота, глаза — блуждали, как потерянные пассажиры на ночном вокзале. Кто-то упал первым — тихо, как обрубок свечи. За ним второй, третий. Звуки падений были разными: глухие удары тел о пол, звон металла, который кто-то уронил в попытке схватить дыхание. Запах рос, расширяясь, как оловянная волна. Паника резала воздух, и даже тихая, артикулируемая уверенность Байрона не могла больше скрыть собственной трещины. Чарми думал о том, как было бы смешно — если бы это был не он, — увидеть этот момент в чужом монтаже: крупный план на слезающую тушь, музыка, которая завершится аккордом умирающей надежды. Он схватил мысль и сжал её в кулак, как последний предмет, который можно держать. Маки шептнула ему что-то — короткое, как нажим — и оно оказалось не словом, а приказом к молчанию и движению; он не понял, что это было, но следовал, потому что она была точкой опоры. Потемнение пришло мягко, как будто кто-то выключил свет по просьбе. Сначала исчезли звуки, потом лица, потом — тяжесть на груди. Чарми почувствовал, как его голова покатилась в тёплый мёд, и он уже не знал, где заканчивается страх и начинается забвение. Последнее, что он видел перед погружением, — это силуэт Маки, накрывающей его своей тенью, и Содова, который ещё час назад бился о двери, теперь лежащего рядом, без движения, но с кулаком, стиснутым вокруг какой-то крошечной, ненужной вещи. Потемнение было мягким обрывом — и мир оборвался, как фильм, когда кто-то резко проводит пальцем по ленте. Песок. Мягкий, тёплый песок. Он был везде. Чарми лежит на тёплом песке и смотрит в небо — не в небо как такое, а в небо, которое кажется экраном, на котором времени нет. Синева выше его головы густеет и размывается: где-то между солнцем и строкой горизонта мерцают картины — кадры, которые он знает слишком хорошо: клипы, заставки, кадры казней, фанарт, титры. Всё это наложено друг на друга, как фильтры в плохом модном приложении. В груди стучит не столько сердце, сколько знакомый ритм нервного игрока, который ждёт, когда система выдаст следующий квест. — Я лежу и думаю, — шепчет он про себя, но слова звучат так, будто он читает чужой сценарий. — это опять фанфик, это опять тизер. Не настоящий адреналин, а фруктовый, попсовый, такой, что хочется лайкнуть. Может, это монтаж. Может, я — баг в тайминге. Может, вдруг кто-то включит камеру и скажет: "Смайлик, ребята". Но если это правда — если это реально — то я должен... Что я должен? Быть кем-то. Даже если это будет роль. Даже если это будет злодей. Главное — не быть фоном. Я умер? Голос Байрона долетает до него издалека, как объявление из динамика в метро: ровный, уверенный, с той самой твердой интонацией лидера, который привык держать порядок даже в собственных костях. Байрон приказывает спокойно рассесться, проверить друг друга, не паниковать — каждое слово как зажим, который пытается удержать растекающийся хаос. — Слушайте меня! — раздаётся он ближе, уже у самого Чарми. — Сохраняйте спокойствие. Не бегите к воде, не разжимайте ран, кто может — обследуйте окрестности. Микаела, помогай кому нужно. Элла, фиксируй. Никто — ни шагу в лес без группы! Звуки вокруг сгущаются: шелест пальм, далёкое плескание волн, чей-то хриплый кашель, тихие стоны. Голоса сливаются с шорохом — и в этот момент кто-то хлопает Чарми по щекам. Сухой, решительный хлопок — без театра, без жалости. — Очнись! — говорит Чиа, её голос бесцветен, как текстовый чат: прямой, без смайликов. Она смотрит на него так, как смотрят на побежавшего игрока, когда зовут в рейд: нет сочувствия, только расчёт. Чарми открывает глаза. Мир возвращается в крупном плане: песчинки в углу рта, на губах — соль; в носу — запах жареных бревен и старой бумаги; уши звенят от недосыпа и оттого, что кто-то где-то кричит. Чиа сидит на корточках рядом, её пальцы ещё дрожат от напряжения. — Ты к-как, идёт? — спрашивает она, и в этом вопросе нет ни жалости, ни удивления — только прагматичная заинтересованность. Безразличность к ситуации. — Впиши себя в ротацию, или мы тебя потеряем. Он пытается встать, руки подают неверную опору, но Байрон уже рядом, плечи напряжены, лицо — маска собранности и скрытого испуга. — Н-нам нужно быстро понять, что произошло, — говорит он, и голос его дрогнул так, что Чарми впервые замечает в нём трещину. — Последнее, что я помню — столовая, запах газа... Двери не открывались, система безопасности отключилась. Нас... — он делает паузу, будто подбирает слово, которое не поместится в аккуратный списочек приказов. — Нас похитили. Эти два слова выстреливают в воздухе и остаются эхом, потому что в них слышится не объяснение, а приговор: похитили — значит, были цели, планы, наблюдатели. Значит, кто-то нажал на кнопку. Сначала никто не верит. Кто-то смеётся — нервный, хриплый смех Изуми: — Н-не верю! Это ш-шутка типа, да? Да? Кто-то плачет мягко, бессильно — Микаела, она пытается зажать комок в горле и не может понять, как лечить этот невидимый удар. София вздыхает так, будто её раздражают не обстоятельства, а то, что их тюменность мешает ей выглядеть идеально. — Тс, это место не подходит для моего шикарного стиля. Я убью тех, кто все это устроил. Элла щёлкает камерой, щёлк — будто фиксирует не только лицо, но и факт: — Да, это случилось. Нас похитили. — Похитили? — переспросила Хонока, и её голос — танец в строгих тактах — звучал как вызов: — Дать панике место нельзя. — Кто? Кто взял власть над нами? — То, что устроили в столовой, — Байрон говорит быстрыми, точными фразами, — это не случай. Газ, блокировка, свет — всё выстроено. Кто-то знал, где мы будем. Кто-то знал, кого из нас усыпить первым, чтобы создать хаос. Это не просто эксперимент — это сцена. Рейгем наклоняется к разбитому планшету, в его глазах на долю секунды мелькает привычный аналитический блеск, он уже пытается превратить страх в диаграмму, но на песке: вероятность похищения, маршруты эвакуации, зоны риска. Содов рубит молча сухую ветку и делает из неё орудие — вековое мужское действие: творить нечто полезное руками. Он сделал копье. Аки держится за голову, проклиная каждое создание на свете. Вдруг она выкрикнула: — ПОЧЕМУ ДАЖЕ НИКТО НЕ ПЫТАЕТСЯ ПОЗВАТЬ НА ПОМОЩЬ?! ИЛИ НАПИСАТЬ "SOS"? Но вдруг она слышит усталый вздох, почти раздраженный. Потом она слышит голос Нейтана: — А смысл?.. раз похитители настолько запарились над всем этим, то и не допустили бы самолётов или кораблей. Писать "SOS" было бы бесполезной тратой времени и сил. Джойсуке сидит в тени и долго молчит. Его взгляд дрожит, как кадр в старом фильме, но потом он вскакивает и натянув на себя видимость контроля, поднимает руку. Его указательный палец указывает вдаль — в сторону, где песок плавно переходит в холмы, а там, среди стволов деревьев, что-то сходится в силуэт. Тишина сгущается. Все оборачиваются следом за его пальцем. Джойсуке указывает на лагерную поляну вдалеке: хижины, дым от костра, что терпеливо поднялся в знойный воздух, и за ними — высокий, деревянный корпус отеля, аккуратный и чуждый в этой природе, словно декорация, оставшаяся после смены сцены. — Т-т-там, — говорит он коротко, и в этом слове нет суеты, есть только факт. — Лагерь. Кто-то всё-таки подготовил для нас место. В этот момент мир делится на до и после — до слова "похитили" и после, когда на горизонте появляется цель, которая объясняет — или ещё больше запутывает — всю эту постановку. — Пошлите. — коротко и твёрдо сказал Байрон, направляясь в лагерь. Все идут за ним. Они вошли в лагерь почти одновременно, как одна толпа, распавшаяся на одиночек. Первое, что бросилось в глаза — расписной деревянный стенд у входа: большая карта архипелага, надпись выжжена маракером — The UltimateLands. Под картой — стрелки, пометки, нарисованные крестики и мелкие ироничные пиктограммы: "вулкан", "ледник", "джунгли", "отель". Рядом — табличка с правилами на двух языках и улыбающийся логотип — как приглашающий и одновременно обвиняющий баннер. Байрон сделал три шага вперёд, положил ладонь на карту и заговорил с командирским тоном — без театра, но с абсолютной властью в голосе. — Слушайте. Сначала — разведка. Разделяемся по парам: у отеля — дежурство и осмотр помещений, туда Рейген, Терренс, Хонока, Изуми, София и Аки. Кто на берегу — проверяет побережье на предмет вещей и запасов, туда Спэй, Джойсуке, Элла. Лес — разведгруппа, туда Нейтан и Чиа. Микаела медпункт. Содов склады и оборудование. Я и Маки осмотрим сцену. Ночью живы — все на площадке. Поняли? Его голос был как крышка, закрывающая разговор; никто не спорил. Люди разбеглись по указаниям, кто-то записывал, кто-то делал пометки в телефоне — привычный рефлекс, как перед экзаменом или выступлением. Чарми стоял рядом со стендом и смотрел на своё отражение в крашеной букве "U" — пустая буква, и в ней он искал себя. Аки, Изуми и София двинулись к отелю, их шаги были похожи на отрепетированный трио: Аки — экономное, точное, Изуми — широким размахом, София — спокойно, как будто ей уже всё подсчитали. Отель выглядел добротно: широкие ступени, веранда с висящими фонариками и табличка "Reception" — всё в пределах "очевидно подготовленного". Внутри — коридоры запахованы свежестью, но здесь эта свежесть была слишком идеальной, как запах полированной витрины. На втором этаже, за дверью с табличкой "Прачечная", запах поменялся: влажный хлопок, порошок и что-то — химически сладкое, прозрачное обещание чистоты. Изуми впервые замерла у стеллажа с чистящими средствами. На полке стояла бутылка с аккуратным логотипом и слоганом, и в её руках она держала её так, будто обнаружила идеальную гитару. Изуми вдохнув, глаза расширяются, и тут же — манера, знакомая всем по рекламным роликам: — Смотрите на это! Purelux — отбеливает, не трогая ткань. Запах — утро перед туром. На одной капле — и ваша футболка звучит как соло на арене! — Она улыбается так, будто камера за её спиной уже записывает. Аки переводит взгляд между Изуми и бутылкой с порошком, пытаясь удержать улыбку, которую от неё ждут; София — тихо наблюдает, рукой играя с краем юбки. Аки с полушагом, шепотом к Изуми: — Ты чего, рекламу сейчас начнёшь? Мы ищем запасы, не снимаем ролик. не сбавляя тона, Изуми, как будто репетирует для аудитории: — Реклама — это хлеб нашего времени. Если что, я могу стать лицом "Purelux". Представляешь? "Живите громче — и чисто". Звучит, правда? София поднимает бровь, сухо, без тепла: — Продажа эмоций — твой талант. Возьми швабру, если хочешь играть в сцену, а не в товар. Изуми, не обидевшись, всё же засунула бутылку в рюкзак "на память" — это выглядело почти как ритуал: актёр забирает реквизит. Аки, ловко закрыв дверь прачечной, направила взгляд вглубь помещения — барабаны, корзины, аккуратно сложенное бельё. Тихо, почти по-домашнему, все трое начали перебирали полки на предмет запасов и другой полезной мелочи. Тем временем Чарми, словно магнитясь к центру происходящего, пошёл в сторону мастерских и сараев — место, где можно было бы "быть нужным", — и наткнулся там на Содова, который уже копался в ящике с инструментами у старого гаража. — Содов... привет. Ты, э-э, нашёл что-нибудь интересное? Можно помочь? Содов, с ключом в руке, не останавливаясь, вскинул взгляд, оценил Чарми как техническую поломку — не злую, просто неудобную. Неудобную сейчас. — Если ты умеешь держать инструмент, бери рожковый. Если нет — стой в стороне. Мы не хотим, чтобы кто-то отвалил перила отеля, а потом ныли: "а я думал, это реквизит". Чарми улыбается криво, пытаясь шуткой скрыть раздражение: — Я могу держать. Умею держать вещи. Держать настроение. Держать паузу. — Тогда держи. И не мешай. Я мужик — и мужик держит слово. Чарми ухватился за рожковый ключ, но его пальцы были неуверенны; под маской вежливости просвечивала нужда — не просто в инструменте, а в том, чтобы ему выделили угол, роль, место. Содов вернулся к сварке, и разговор застрял в воздухе. Чарми отошёл в тень, но не на шаг — будто не мог позволить себе исчезнуть полностью. Он побрел дальше, встретив Микаелу у входа в медпункт: она сидела на коробке с бинтами, держала блокнот и аккуратно записывала что-то, что было похоже на список медикаментов. Её руки дрожали чуть меньше, чем обычно. — Микаела, мне... нужна твоя помощь. Не с ранением, нет. Просто — поговорить. Может, ты подскажешь, где мне быть? Байрон что-то раздавал — а я... я не попал ни в какую группу. Микаела подняла глаза, в её взгляде — мягкий роговой щит: как будто ей снова предложили держать чужую боль, и она не знала, насколько глубоко влезать. — Чарми... я могу проверить твои руки, посмотреть, нет ли ран — и взять температуру. С местом — это Байрон решает. Я не распределяю. Простите. Её "простите" было не от вины, а от привычки извиняться перед миром за то, что она не может спасти всех сразу. Чарми почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло — не горе, не боль, а мелкая, острая досада. Он повернулся и отправился к веранде отеля, где Байрон уже стоял у картины лагеря и обменивался короткими приказами с Маки и Нейтаном. Байрон, занятый координацией, постоянно сверялся с картой и списками в блокноте; у него были люди, у него были задачи. Чарми подошёл и попытался вклиниться. — Байрон, можно вопрос? Я... мне не дали группу. Ты можешь... Ты можешь найти мне задание? Я могу быть кому-то полезен. Байрон не отрывал глаз от блокнота, но голос его был ровный, без иронии. — Я распределяю первоочередные задачи. Защита от прилива, первая разведка, склад — приоритет. Если будут свободные руки — я сообщу. Пока держись с группой у отеля. — Я и есть у отеля. Но ты не записал моё имя. Может, я мог бы патрулировать пляж, подержать лодку — что угодно! — Запомни: в таких ситуациях лучше меньше слов, больше дела. Если ты хочешь помочь — помогай тем, кто рядом. Сам найдёшь роль. Это "сам найдёшь роль" прозвучало как приговор и как вызов одновременно. Чарми стоял ещё секунду, чувствуя, как внутри растёт раздражение — сначала тихое, а потом острое, как царапина. Байрон отвернулся снова к делам; никто не заметил, как глоток воздуха Чарми стал холодным. Чарми отступил, и в этот шаг вплелось какое-то старое чувство: он — неучтённый, невписанный, баг в списках. Сердце сжалось, и вместо злости пришла ещё более горькая решимость. — Они все получают роли. Даже реквизит — роль. А я? Меня купили, а не сделали. Меня забыли — потому что я не был нужен ни им, ни сценарию. Ладно. Если мне не дадут роль — я её займу. Я сделаю что-нибудь, что этим не удастся вырезать. Я — не их кукла. На зло им стану Кем то. Он прошёл мимо прачечной, где слышался смех Изуми, и посмотрел на море — на линию горизонта, где не было ни камер, ни продажных лозунгов. Там, за синевой, казалось, можно было бы начертать свою карту. Чарми стянул рюкзак потуже, сжал ключ в руке и направился прочь от людей, чтобы найти угол, где его никто не записал — и где он успеет написать себя сам. Вдруг, с радиовышек стал доносится звук... — "Пухуху... через час жду вас всех у сцены! Пухухуху..." — Что? — спросил Чарми у самого себя и стал оглядывать остальных. Другие тоже ничего не понимают. — Чей это был голос?! — спросил Чарми у Байрона, подбежав к нему. Прошлая обида будто исчезла. — Голос?.. Я не знаю. Но думаю, лучше не сопротивляться командам этого голоса. Вероятно, он здесь "главный". Солнце уже село, оставив после себя густые сумерки, подсвеченные звёздным небом — слишком ярким, слишком полным, как будто кто-то нарисовал его для шоу. Ветер шелестит пальмами, а вдали слышны крики экзотических птиц и рёв вулканов. Класс 88B, всё ещё в шоке от пробуждения, бредёт по тропинке к деревянной сцене у отеля — подиуму с прожекторами, которые мигают, как будто ждут сигнала. Они идут молча, некоторые опираются друг на друга: Аки помогает Микаеле, Изуми бормочет что-то о "плохом саундтреке", Чарми плетётся сзади, уставившись в землю. Байрон ведёт группу, пытаясь сохранить видимость порядка, но его плечи напряжены. Атмосфера тяжёлая, как перед бурей — все чувствуют, что это не шутка, но никто не готов признать. Байрон оглядывается на остальных, стараясь звучать уверенно: — Класс, держитесь вместе. Эта... сцена, наверное, для объяснений. Мы разберёмся. Никто не паникует. Аки тихо но твердо прошипела: — Разберёмся? Мы на острове, Байрон. Без телефонов, без связи. Это не экскурсия. Они подходят к сцене. Прожекторы внезапно вспыхивают, ослепляя всех. Группа замирает. Из ниоткуда — из тени за подиумом — выпрыгивает... плюшевая игрушка серого волчонка с телевизором на голове, экран мигает статическим шумом, красные глаза сверкают в экране. Он приземляется на подиум с акробатическим сальто, хихикая механическим голосом, полным зловещей радости. Ульти весело размахивает лапами, экран на голове показывает смайлик с клыками: — Пухуху! Добро пожаловать, Абсолютные! Я — Ульти, ваш любимый хозяин! Собрались под ночь? Отлично! Время правил! Группа в шоке: крики, ахи, все отшатываются. Изуми чуть не падает, София холодно прищуривается, Микаела прижимает аптечку к груди, как щит. — "Я-я где то уже это видел..." — думает Чарми. Байрон шагает вперёд, пытаясь взять контроль. — Стоп! Кто ты такой? Это розыгрыш? Мы требуем объяснений! Немедленно свяжись с... Ульти резко прыгает к Байрону, тыкает лапой в его грудь и затыкает рот плюшевой рукой — Байрон кашляет, отстраняясь. — Заткнись, Староста! Пухуху! Ты не ведущий здесь! Я — Ульти! Слушайте внимательно, или сдохните первыми! Байрон отступает, краснея от злости, но молчит. Группа замирает в шоке — никто не ожидал такой наглости от игрушки. Ульти хихикает, экран на голове переключается на слайд-шоу с правилами: кровавые иконки, таймеры, силуэты казней. Ульти весело говорит, как ведущий игры: — Правила просты, пухуху! Это Убийственная Игра! Вы — участники на острове The UltimateLands! Убийца убивает тайно — никаких свидетелей! Потом — расследование: ищите улики, доказательства! Затем — классный суд: голосуете за виновного! Правильно угадали — казнь убийцы! Ошиблись — казнь невиновных! Хахаха! Но два "но": Если Мастермайнд, тайный босс среди вас — будет убит или казнён, игра кончится для всех и все победят! И голоса... О, Их голоса решат победителя! Они голосуют — любимчики получают бонусы, ненавистные — дебаффы: меньше еды, больше боли! Победитель по голосам или последний выживший — получает остров в собственность! Играйте честно... или нечестно! Пухуху! — Че?! Кто "Они"?! Отвечай, игрушка! — крикнул Содов, сжимая кулаки. Джойсуке запищал, громко говоря: — М-мастермайнд?! Главный злодей среди нас?! — Не бойся. Я защищу тебя. И всех. — Твердо сказала Маки, но на её лице выпал пот. София сложила руки на бёдрах, ее взгляд все еще холоден и скользнул по всем: — Чё? Казни? Ты серьёзно? Тс. — ЭТО ВСЕ БРЕЕЕД!!! — закричала Изуми, а Нейтан нервно улыбается. Вдруг Спэй Океа, Абсолютный Океанолог выходит вперёд, его глаза спокойны, голос — как эхо из глубины, с акцентом, но без обычного фанатизма. Он смотрит на Ульти не с безумием, а с проницательностью мудреца, видящего сквозь слои реальности. Спэй говорит тихо, но пронизывающе, заставляя всех замолчать: — Если океан — это фундаментальная истина, а поверхность — всего лишь обманчивая пена, маскирующая бездну... то что это? Волна, что несёт нас к краю, или сама бездна, скрытая под иллюзией игры? Мы — актёры в симуляции, или симуляция — это наша единственная правда, где боль и смерть — лишь эхо вечной энтропии, растворяющей ложь? Ульти замирает, его плюшевое тело слегка дёргается, экран на голове мигает статическим шумом чаще обычного. Он переминается с лапы на лапу, красные глаза тускнеют на миг — некомфортное положение, как будто вопрос задел что-то запретное, фундаментальное. Хихиканье звучит фальшиво, но Ульти не успевает ответить. Внезапно Аки прыгает на сцену с грацией пантеры, но в глазах — чистая ярость. Она хватает Ульти за шею, пытаясь разорвать эту плюшевую игрушку в приступе гнева, мышцы напряжены до предела. — Заткнись! Я убью тебя и всё закончится° Вдруг раздается крик Чиа, она орет так, будто знает что произойдёт: — А-Аки! Не убивай! Выкинь его! Выкинь! Аки, не раздумывая, подхватывает слова Чиа и швыряет Ульти в воздух, как тряпичную куклу. Ульти летит, кувыркаясь, и вдруг — взрыв! Громкий хлопок, вспышка дыма и искр в ночном небе. Группа ахает, отшатываясь. Но из тени за сценой выпрыгивает ещё один Ульти — идентичный, с тем же зловещим хихиканьем, экран мигает как ни в чём не бывало. Новый Ульти, приземляясь на подиум, размахивает лапами: — Пухуху! Думаете, меня так легко уничтожить? Я — вечен, как ваша жажда насилия! Аки стоит на сцене, замерев в шоке, руки дрожат, глаза расширенны. Она спрыгивает вниз, отступая к группе, лицо бледное — ярость сменилась ужасом осознания бессмысленности. — Он... не один? Это... невозможно. Ульти игнорирует хаос, достаёт из ниоткуда стопку специальных телефонов — чёрных, с голографическими экранами, водонепроницаемых, с логотипом волчонка. Ульти раздавает телефоны каждому, прыгая по кругу: — А вот ваши гаджеты! Специальные Ульти-фоны! На них — правила в деталях, карта острова: леса, вулканы, снежные пики, пляжи — всё! И краткая инфа про всех вас: таланты, слабости, секреты... Пухуху! Читайте, но не делитесь — или умрёте! Это ваш инструмент для выживания! Все берут телефоны дрожащими руками. Экран загорается: список одноклассников с фото, талантами, карта с метками (отель, хижины, опасные зоны), правила в пунктах. Группа переглядывается в шоке — это делает всё реальным. Чарми смотрит на свой профиль: "Рост: 172 см Вес: 63 кг Обхват груди: 80 см Группа крови: AB (???) День рождение: 11 ноября, 18 апреля. Нравится: Чиа Ли, игры где можно пройти на плохую концовку, отсылки Не нравится: игнорирование, система, "Ты лишний" Талант: Абсолютный Кто То (???)" Резко Чарми сжал телефон от злости и думает: — "О-откуда... откуда у них все это?!Телефоны... Как электронные дневники в Данганронпе. Мой талант — вопросительный знак? Даже здесь я баг. Карта огромная — архипелаг как в фанатском мире." Ульти хихикает, экран мигает финальным слайдом — "Игра началась!": — Всё! Вопросы потом! Пу-хуху! Увидимся на первом убийстве! Ульти исчезает в клубе дыма, оставив после себя эхо смеха. Прожекторы гаснут. Группа стоит в темноте, шокированная, сжимая телефоны. Байрон пытается собрать всех. Байрон пытаясь звучать авторитетно, но голос дрожит: — Класс... Не паникуйте. Завтра обсудим. Идём в номера. Никто не остаётся один. Все расходятся молча, возвращаясь в отель — простые комнаты без замков, с кроватями и базовыми вещами. Чарми идёт медленнее всех, отстаёт, поднимая взгляд к небу, где звёзды расстилаются, как бесконечный гобелен из разбитых надежд и фальшивых обещаний. Ветер шепчет секреты острова, а далёкий рёв вулкана эхом отзывается в его душе, словно предвещая грядущий хаос. — "Усталость опутывает меня, как паутина забытых снов, где каждый узел — эхо травмы, что родила меня заново. Всё здесь — зеркало моих любимых историй: правила, словно из Данганронпы, где медведь мучитель теперь волк с телевизионной ухмылкой; казни и суды, что танцуют на грани реальности и фанфика. Я, вечный фанат, поглощённый играми, манхвами и мемами, — теперь сам герой в этой абсурдной симфонии? Звёзды над головой — не те, что шептали мне в детстве о судьбе; они слишком ярки, слишком многочисленны, как пиксели в поддельной симуляции, где ни одно созвездие не узнаёт меня. Не помню Ориона, не вижу Большой Медведицы — только хаос, фейковый, как мой талант, отмеченный вопросительным знаком. Шоу ли это, где мы — актёры в масках Абсолютных, или симуляция, где я, глюк в системе, наконец найду своё место? Ха, отшучиваюсь, как всегда, пряча страх под слоем иронии, но внутри... буря: страх, что раствориться в игноре общества, и решимость, что выжечь из него искру. Я выживу — не как обычный, не как "кто-то", а как Богемская рапсодия, собранная из осколков историй. На зло миру, на зло себе. Стану кем-то, чьё имя эхом разнесётся по этим фальшивым звёздам, завершая этот акт в преддверии апокалипсиса, где каждый шаг — шаг к истине или к концу.” Вдруг Чарми врезается в Нейтана. Тот стоит с открытыми для объятий руками, но Чарми отшатываясь отходит, цокая обувью по земле. Взгляд Нейтана был ледяным, но улыбка не доходила до ушей. — Ты уже спишь? Я думаю… если бы я мог выбрать, как умереть, я бы умер, глядя на тебя. Не потому что ты меня спасёшь. А потому что в твоих глазах будет отражение всего, что я потерял. И это будет… самая честная Боль в моей жизни… — Поворачивается, улыбается, поправляя свитер с Нирваной: — Но я не умру первым. Удача не позволит. Значит… кто-то другой умрёт вместо меня. Может, даже ради тебя. Разве это не прекрасно?.. Чарми просто вздыхает, проводят ладонью по лицу. — Просто пошли уже в отель.