Судмедэксперт

В кабинете Антонио была угнетающая атмосфера. Здесь не было ничего лишнего: ни фотографий, ни забытой грязной кружки, ни признаков привычной жизни. Был порядок и чистота, словно в операционной. Дверь открылась докладчиками мягко, почти вежливо. И от этой вежливости по коже шёл холод. Их было несколько. Они вошли друг за другом в ряд, как привыкли входить к сильным людям. Но шаги их были медленными и неаккуратными, такие шаги бывают лишь у людей чей страх сковал не только душу но и тело. Антонио сидел за столом спокойно. Лицо не выражало никаких эмоций, но взгляд был не человечески тёплым. Он не искал правду. Он искал слабое место. Первый докладчик положил папку на край стола, будто бумага могла стать щитом. — Рокудо не нашли. Мы проверили все, пытались отследить пламя, но результатов не дало. След оборвался. Пауза после этих слов не была пустой. Она давила. В ней, как в воде, тяжело шевелиться. Антонио поднял глаза. — Ещё раз. Его голос был тихим и ровным, и именно поэтому в нём чувствовалось самое страшное: живым отсюда не выйти. Докладчик попытался повторить, но уже на втором слове запнулся. Не от волнения, а от того, что мысль вдруг перестала складываться в цельные предложения. Как будто внутри головы кто-то переставил местами простые вещи: память, логику, чувство времени. Он моргнул. И понял, что моргать мало. Что это не усталость. Это вмешательство. Воздух в кабинете словно стал гуще. Не снаружи, а внутри черепа. Давление подступило к вискам, к затылку, к самому центру сознания. Вроде бы ничего не болит физически, а ощущение такое, будто тебя разламывают изнутри на части, заставляя каждую мысль звучать чужим и одновременно своим голосом. Докладчик отступил на шаг и не понял, почему отступил. Его воля расслаивалась. Он пытался удержать простое “я должен объяснить”, но фраза разваливалась ещё до того, как становилась словами. Страх в комнате начал менять форму. Он больше не был страхом наказания. Он стал страхом потерять себя, перестать отличать свою мысль от навязанной, начать сомневаться в очевидном, перестать узнавать собственное имя. Второй докладчик открыл рот, чтобы вмешаться, и тут же замолчал, будто внезапно понял: любое слово здесь может стать последним, которое он произнесёт как “он сам”. Кто-то сделал движение к двери. Антонио перевёл взгляд. И это было похоже на щелчок внутри мозга. Не боль тела, а боль осознания, что тебя можно выключить, как свет. Что твоя личность не крепость, а комната без замка. Один из людей резко схватился за грудь, не потому что ему “плохо” в обычном смысле, а потому что паника накрыла волной, и тело отреагировало раньше разума. Другой попытался заговорить, но язык стал тяжёлым, будто слова больше не принадлежали ему. Третий замер, глядя в пустоту, и это было страшнее крика: взгляд человека, у которого внутри стало тихо, потому что там больше некому спорить. Антонио поднялся. Тихо обошёл стол, как хозяин, который проверяет, всё ли на своих местах. — Никто не знает, куда он делся, никто не может найти его пламя, хотя оно сейчас очень нестабильно, — произнёс он почти буднично. — Значит, вы бесполезны. Эта фраза легла на них не как оскорбление. Как приговор. И сразу после неё ментальное давление стало плотнее, точнее, беспощаднее. Будто он перестал “смотреть” и начал “настраивать”. Они падали один за другим. Без героизма. Без времени на просьбы. Не столько умирали телом, сколько исчезали как личности, оставляя пустые оболочки, которые уже не могли держаться на ногах. Последний ещё пытался сопротивляться. В его глазах была просьба, даже не словами. Чистая, животная: “пусти”. Но взгляд Антонио не отпускал. И вскоре кабинет снова стал таким, каким был задуман: тихим, стерильным, идеально упорядоченным. Только теперь порядок включал и то, что никто из вошедших больше не выйдет. Антонио вернулся за стол, поправил папку, как будто произошла досадная бумажная ошибка, а не казнь. Потом потянулся к телефону, уже выбирая следующего, кто придёт с “никто не знает”. *** Штаб Варии встретил их не словами и не охраной, а ощущением, что стены здесь пропитаны чужой волей. Холодный камень, гулкие коридоры, свет, который не согревает. Тсуна шагнул внутрь и сразу понял: это не место для “дождаться и поговорить”. Это место, где всё решают силой, привычкой и страхом. Занзас шёл рядом, как хозяин, которому не надо оглядываться. Тсуна держался на полшага позади, но не из уважения. Просто так было удобнее видеть пространство, углы, людей, пути отхода. Они не успели пройти и половины коридора, как откуда-то сбоку раздался быстрый стук каблуков, слишком резкий для обычной походки Луссурии. Он вылетел из бокового прохода почти бегом, и редкая для него паника сделала его лицо чужим. Даже улыбка, которая обычно держалась на нём как маска, сейчас была смята. Тсуна заметил сразу: если Луссурия бежит, значит, случилось что-то по-настоящему плохое. Луссурия подлетел к ним, переводя дыхание. — Занзас-сама… Савада-кун… Занзас остановился. — Говори. Луссурия сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но голос всё равно дрогнул. — Рокудо… его начало трясти. Он… он будто вырывается. В комнате всё залито его пламенем. Оно везде, оно давит, оно режет воздух. Мы не можем подойти. Любая попытка — и людей отбрасывает. Комната как запечатана. Даже Фран не может пройти. Тсуна уже сделал шаг вперёд. — Где. Луссурия машинально показал направление. — Там. Дальше по коридору, вниз, правое крыло. Но я предупреждаю, Савада-кун, туда… Тсуна сорвался с места, не дослушав. Он бежал так быстро, что шаги отдавались в стенах гулом. Холодный коридор мелькал, повороты резали пространство, но он не сбивался. Внутри поднялось то самое знакомое чувство: не страх и не паника, а резкая необходимость. Как будто кто-то дёрнул за нить, которая связывает его с Мукуро, и нить натянулась до предела. Позади раздался спокойный, короткий голос Занзаса: — Не убейся по дороге, мусор. Тсуна не ответил. Он даже не обернулся. Потому что уже почувствовал. Ещё до двери в правом крыле воздух изменился. Стал плотнее, тяжелее, будто коридор заполнили невидимым жаром и холодом одновременно. По коже пробежали мурашки. Пламя Тсуны инстинктивно шевельнулось, поднимаясь защитным слоем. Дальше стояли люди Варии. Не подходили близко. Держались на расстоянии, которое обычно выбирают от открытого огня. Дверь в комнату Рокудо была закрыта, но это почти ничего не значило: из щелей выдавливался странный свет, дрожащий, неровный. Словно внутри не комната, а буря. Пламя вырывалось наружу не языками, а давлением. Оно не “горело” привычно. Оно ломало ощущение пространства. Воздух возле двери вибрировал, и от этой вибрации хотелось сжать зубы. Тсуна подлетел к двери и остановился на шаг, оценивая. — Его трясёт давно? — бросил он, не глядя на охрану. Кто-то ответил быстро, с облегчением, что появился тот, кто понимает хоть что-то. — Несколько минут. Сначала просто дрожь, потом всплеск. Мы пытались открыть, но нас откинуло. Один… — голос запнулся. — Один ударился о стену, едва жив остался. Тсуна сжал кулаки. Занзас подошёл следом. Не бегом, но вовремя. Он взглянул на дверь так, будто это не преграда, а раздражающий предмет мебели. Луссурия догнал их, всё ещё тяжело дыша. — Он не приходил в сознание, — быстро сказал он. — Но пламя… оно как будто… сопротивляется. Как будто его что-то дергает изнутри. И оно растёт. Тсуна не спросил “что”. Он и так уже догадывался. Антонио. В груди поднялась волна негодования в певую очередь на себя, ведь не забил тревогу, что Мукуро не выходит на связь. Оставив мысли о саморазрушении и самоненависти. Тсуна шагнул ближе к двери, и тут же волна давления ударила в лицо, как порыв ветра. Кто-то из Вариа инстинктивно выкрикнул: — Не подходи! Но Тсуна не отступил. Он поднял своё пламя плотнее, собирая его, как щит вокруг тела. — Я зайду, — сказал он тихо. Луссурия в ужасе качнул головой. — Савада-кун, ты не понимаешь, там… — Понимаю, — перебил Тсуна. Занзас усмехнулся. — Пусть попробует. Если умрет — сам виноват. Тсуна резко повернул к нему голову. — Если он умрёт, мы потеряем единственную нитку к тому, кто такой Антонио. И ты это знаешь. Занзас не ответил, но его взгляд стал чуть уже. Тсуна выдохнул, сосредоточился и положил ладонь на дверь. Дерево под пальцами было тёплым, будто внутри действительно пожар. Он собрал пламя в точку, не на удар, а на проход, пытаясь сделать себе “коридор” сквозь давление. Не сломать чужую бурю, а протиснуться между её порывами. — Откройте замок, — коротко сказал он охране. Один из людей колебнулся, посмотрел на Занзаса. Занзас кивнул едва заметно. Замок щёлкнул. И в тот же миг дверь будто попыталась вырваться из петель наружу: изнутри ударила волна пламени, и воздух хлестнул так, что стоящих рядом повело назад. Тсуна шагнул вперёд, впуская эту волну в свой щит, и протолкнул себя внутрь. Дверь распахнулась. И коридор на секунду осветило мерцающим, тревожным светом чужого пламени. Внутри комнаты было так, будто кто-то разорвал границу между реальностью и кошмаром. Воздух дрожал, свет ломался на рваные полосы, и пламя Тумана висело не как огонь, а как живая завеса, которая не давала подойти, давила на виски, путала расстояние и делала каждый шаг неверным. Савада протолкнул себя вперёд, удерживая собственное пламя щитом. Чем ближе к центру, тем сильнее становилось ощущение, что пространство сопротивляется, как вода против пловца. Кровать он увидел не сразу. Сначала заметил аппаратуру, датчики, провода, экраны, на которых цифры лезли вверх, мигали, срывались в тревогу. А потом уже самого Рокудо. Тот был в агонии. Его тело ломало рывками, словно кто-то дёргал за невидимые нити изнутри. Лицо побледнело, губы дрожали, в уголках рта проступила кровь. Глаза были закрыты, но выражение лица говорило яснее слов: там, внутри, шла борьба, и она не была честной. Савада замер на секунду, заставляя себя не терять голову. Он быстро оценивал сразу всё: частоту, всплески на экране, то, как пламя Тумана не просто вырывается наружу, а как будто пытается уйти, выскользнуть из тела, но не может и от этого бесится ещё сильнее. Ему нужно было не победить пламя. Ему нужно было удержать человека. Савада напряг память, перебирая варианты, как ключи в темноте. Прямое подавление могло добить Рокудо. Попытка прорваться силой могла вызвать новый всплеск. Оставалось только одно: стабилизировать источник, зацепиться за то, что связано с самим Рокудо, а не с этой сорвавшейся бурей. Интуиция толкнула в одну точку, почти болезненно. Кольца. Не как украшение. Как якорь. Савада резко шагнул ближе, выдерживая давление, и схватил Рокудо за руку. Пламя дёрнулось вокруг, попыталось оттолкнуть, ослепить, запутать, но Савада удержал контакт. Пальцы нащупали кольцо Вонголы. Он снял его быстро, почти украдкой, и тут же спрятал, сжав в ладони так. После быстро снял все кольца Ада и так же убрал в другой карман. Он вдохнул глубже и начал поглощать пламя Тумана. Это было не похоже на обычное взаимодействие с пламенем хранителя. Обычно пламя узнаёт своего, поддаётся, откликается. Здесь же оно было чужим даже самому Рокудо. Оно билось, выворачивалось, рвалось наружу, как запертый зверь, и когда Савада потянул его на себя, оно вцепилось в его сознание ледяными когтями, пытаясь сбить, запутать, внушить ошибку. Савада держал одну мысль, как стержень: не дать ему уйти и не дать ему разорвать тело Рокудо изнутри. Минуты растянулись. Давление то спадало, то возвращалось волной. Пламя то сжималось до точки, то расползалось по комнате снова. Аппаратура пищала, потом стихала, потом снова срывалась в тревогу. Савада не отрывал руки, даже когда мышцы горели от напряжения, а дыхание становилось рваным. Прошло почти час. Пламя наконец перестало метаться по комнате сплошной бурей. Оно стало тише, плотнее, собраннее, как если бы его загнали обратно в рамки, заставили вспомнить форму. Свет перестал резать воздух. Пространство перестало ломаться. Рокудо всё ещё был плох. Но больше не выглядел так, будто его сейчас разорвёт изнутри. Савада отпустил выдох, который держал слишком долго, и почувствовал, как ноги предают его сразу, без предупреждения. Силы закончились резко, как отключённый свет. Он осел возле кровати, спиной к её краю, и на секунду просто смотрел на Рокудо, пытаясь сложить в голове главное. Пламя было словно не его. Оно не “держалось” в теле как часть владельца. Оно пыталось покинуть тело. Но не могло, будто кто-то заковал его, пришил к сосуду, превратил в пленника. И от этого оно сходило с ума. Савада понял, что дальше будет только хуже, если не сделать то, что он делать не хотел. Придётся обратиться к Виндиче. Не ради наказания. Ради оков, которые удержат и человека, и пламя, пока не станет ясно, что именно сделали с Рокудо и как это развязать. Не мягкая помощь, а грубая необходимость. Эта мысль была последней ясной. Комната покачнулась. Зрение на мгновение потемнело по краям. Савада попытался подняться, но тело уже не слушалось. Он успел услышать, как дверь распахнулась и кто-то вбежал, не заботясь о приличиях. Луссурия оказался рядом мгновенно и поймал Саваду на полупадении, не дав ему удариться о пол. Савада хотел сказать, чтобы не трогали кольца, чтобы не подходили близко, чтобы следили за Рокудо. Но язык не повернулся. Сознание покинуло тело. А в комнате, впервые за долгие минуты, стало по-настоящему тихо. Саваду вынесли из комнаты осторожно. Луссурия держал его на руках удивительно уверенно, без привычного театра, и это было самым тревожным признаком: даже он перестал играть. Коридор встретил их тишиной, в которой люди Варии переглядывались коротко и напряжённо. Никто не задавал вопросов. Все видели достаточно. Занзас вошёл в комнату Рокудо следом. Взглядом прошёлся по аппаратуре, по следам пламени на стенах, по самому туману, который теперь лежал неподвижно и выглядел так, словно его только что вытащили из глубокой, грязной реки. Занзас сказал коротко, без эмоций: — Проверь состояние его пламени. Фран зашел следом за боссом. Лицо всё такое же ленивое, но взгляд стал внимательнее. Он подошёл ближе, остановился на безопасной дистанции и будто прислушался не ушами, а чем-то внутренним, к тому, как ведёт себя энергия в комнате. Пару секунд он молчал. Потом выдохнул, и в его голосе впервые за долгое время не было привычной насмешливой вялости. — Оно… странное. Фран чуть наклонил голову, словно сравнивал два звучания. — Пламя Рокудо сейчас не в том состоянии, которое должно быть. Оно как бы… не на месте в нем нет того привычного тумана, оно словно умирает и поэтому ищет выход. И ещё. Он поднял взгляд на Занзаса. — Сейчас это пламя исходит от Савады. На мгновение в комнате стало холоднее. Не из-за температуры. Из-за смысла сказанного. Занзас прищурился Фран, не моргнув, продолжил: — Резонанс тумана сейчас завязан на Саваду. Как будто он забрал часть на себя, чтобы удержать остальное. Это не похоже на обычное “помочь”. Это похоже на перенос. И сейчас пламя Неба сжигает это пламя тумана. Занзас на секунду замолчал, затем повернулся к двери. — Луссурия. Отнеси Саваду в мой кабинет. Луссурия кивнул без вопросов. — Конечно, Занзас-сама. Занзас добавил, не оборачиваясь: — Он придёт в себя — будем говорить. Много. Потом взглядом резанул по Франу. — Ты. Сразу ко мне с докладом. Как закончишь проверку. — М-м, понял, — ответил Фран, и это прозвучало непривычно коротко, почти дисциплинированно, без пивычного растягивания гласных. Луссурия унёс Саваду по коридору. Охрана расступалась молча. Кто-то отворачивался, будто не хотел признавать, что этот мальчишка только что вошёл в комнату, куда не могли войти взрослые бойцы Варии и остался в живых, пи этом остановив бушующее пламя своего хранителя. Даже стены штаба казались напряжёнными. Потому что такие эпизоды не проходят бесследно. Они становятся точкой, после которой всё начинает двигаться иначе. Когда Занзас вернулся в свой кабинет, в нём уже лежал Савада. Без сознания, бледный, с почти спокойным лицом, как будто он просто заснул, после длительной тренировки, но пламя вокруг него ощущалось иначе: не как привычная для Тсуны тёплая устойчивость и гармония, дарящая покой, а как огонь, что в любой момент станет пожаром, уничтожающим все на своем пути. Такое больше свойственно пламени Занзаса, но никак не для Савады. Занзас посмотрел на него пару секунд, затем отвернулся к столу. Ему принесли документы. Папки из CEDEF, сухие отчёты, сводки, фрагменты вычищенной истории. Всё то, что официально “не существует”, пока не начнёт убивать. Он сел и начал просматривать. Антонио Джентиле. Метки происхождения, короткие упоминания, пробелы, где должны быть ответы. Слова, которые повторялись, но ничего не объясняли. В одном месте фамилия, в другом дата, в третьем подтверждение, что “информация отсутствует”. Как будто кто-то заранее продырявил реальность, чтобы она не дала опереться. Дальше шла семья Эстранео. Уничтоженная. Лаборатории, подчистки, выжженные архивы. Списки подопытных, где напротив многих строк стояло одно и то же равнодушное: не выжил. Пропал. Уничтожено. Данные отсутствуют. Занзас листал без спешки, но каждую страницу будто прожигал взглядом. Он не любил, когда мир оставляет пустоты. Пустоты всегда заполняются чужой волей. Где-то в штабе тихо хлопали двери, кто-то говорил вполголоса, кто-то бегал по поручениям. Но всё это было фоном. Главная мысль была одна и она чувствовалась почти физически: ситуация накаляется. Не как обычный конфликт. Не как очередная разборка. Как что-то, что перекроит правила для всех. Занзас перелистнул ещё одну страницу, задержался на строке про экспериментальное пламя и впервые за долгое время подумал не о том, как ударить, а о том, что придётся удержать. Потому что если пламя Тумана теперь действительно “исходит от Савады”, значит, мальчишка уже втянут глубже, чем сам осознаёт. И если Антонио связан с Эстранео, с опытами и с огнём, который давит разум, то это не история про наследников. Это история про оружие. Занзас перелистывал страницы, когда в кабинете изменился воздух. Не скрип, не шаг, а едва уловимое движение, как будто кто-то сдвинул тяжёлую занавесь в тишине. Савада на диване шевельнулся. Сначала пальцы, потом плечо. Он вдохнул глубже, резко, будто всплыл. Веки дрогнули, открылись, и взгляд упёрся в потолок. Занзас не двинулся с места. Он просто смотрел, оценивая: сколько в этом мальчишке осталось самого себя после часа, проведённого рядом с беснующимся пламенем Тумана. Тсуна медленно сел. Не хватаясь за голову, не охая, как обычно делал бы в мирной жизни. Он сел слишком ровно, слишком собранно, будто проснулся не после обморока, а после приказа тогда Занзас заметил главное - глаза Савады были пустыми. Не стеклянными, не мёртвыми. Пустыми так, словно из них вымели привычные реакции, сомнения, неловкость. Он смотрел на кабинет как на поле задачи. Тсуна перевёл взгляд на стол, на стопки документов, на следы ночной работы. — Где Рокудо? — Жив еще, — коротко ответил Занзас. Тсуна выдохнул и только после этого посмотрел на самого Занзаса. — Ты правда ничего не помнишь про Антонио? Занзас с раздражением на него посмотрел. — Ты думаешь я помню каждого кого отправил на того свет? Тсуна кивнул, как будто ожидал именно такого ответа. — В Вариа должны быть данные про наследников. Про тех, кого ты уничтожал, чтобы расчистить дорогу к месту Босса. Занзас прищурился. — Думаешь, я собирал трофеи? — Думаю, вы фиксировали операции, — спокойно сказал Тсуна. — Даты, цели, подтверждения. Если Антонио выжил, значит, где-то есть досье. Или хотя бы его имя в списках. Занзас пару секунд смотрел на него, затем взял телефон. Не задавал вопросов, не спорил. Просто сделал то, что делал всегда, когда хотел результат.Набрал номер. — Скуало. Трубка ответила почти сразу, и по звуку было ясно: тот ещё не выспался и уже раздражён. — Чё, ВРОOЙ, Занзас?! У нас тут… — Архив, — перебил Занзас. — Наследники Вонголы. Все папки. Всё, что есть. Тащи сюда. — Ты издеваешься? Это ж тонны бумаги! — Я сказал, тащи. Короткая пауза, где Скуало, очевидно, выбирал между руганью и выживанием. — Понял. ВРОOЙ… Занзас сбросил вызов и положил телефон на стол так, будто это был нож. Тсуна всё это время сидел неподвижно. Только взгляд чуть сдвигался, сканируя кабинет: дверь, окна, пол, диван, стол. Как будто он проверял, где здесь может случиться следующая беда. — Сядь нормально, — бросил Занзас. — Смотреть на тебя противно. — Нормально это как? — тихо спросил Тсуна. Занзас не ответил. Потому что и сам понял: “нормально” сейчас не получится. Прошло минут десять, может, пятнадцать. Время в штабе Вариа текло иначе: коридоры гудели далёкими шагами, кто-то отдавал команды вполголоса, но в кабинете стояла вязкая тишина ожидания. Дверь распахнулась с таким звуком, что стало понятно: пришёл Скуало. Он ввалился внутрь, нагруженный папками, и за ним ещё двое бойцов несли дополнительные стопки. Бумага, картон, пыль архивов, запах старых чернил, отметок, штампов. Скуало бросил первую партию на стол с громким хлопком. — Вот! Это всё, что подняли! Если надо ещё глубже, то… Занзас поднял на него взгляд. — Свободен. Скуало скривился, явно желая сказать что-то едкое, но увидел выражение лица и передумал. Перед тем как выйти, он всё же бросил взгляд на Саваду, заметил пустоту в его глазах и на секунду стал серьёзнее. — Савада… ты в порядке? — В порядке, — ответил Тсуна ровно. Слишком ровно. Скуало ушёл. Тсуна придвинул к столу стул, сел и начал разбирать папки одну за другой. Не торопливо, но с тем ритмом, который бывает у людей, умеющих работать под давлением. Каждое досье было похоже на чужую смерть, аккуратно упакованную в бумагу. Имя. Дата. Потенциал. Уровень угрозы. Подтверждение устранения. Иногда фото. Иногда только краткая пометка: данных мало, ликвидирован. Занзас наблюдал молча. Он не помогал. Не потому что не хотел. А потому что для него эти бумаги были не источником истины, а раздражающим напоминанием, что даже он не может полностью стереть последствия. Тсуна листал, перелистывал, откладывал в сторону, снова брал. Он работал так, словно боялся остановиться и снова почувствовать усталость. Прошло довольно много времени. Папки росли в две кучки: “не то” и “возможно, связано”. Пальцы Тсуны были в пыли от архивных листов, галстук сбился, но он не поправлял. И наконец он застыл. Не на секунду. На дольше. Занзас сразу понял, что это оно. Тсуна поднял папку, посмотрел на обложку и сказал тихо, но чётко: — Антонио Джентиле. Он протянул её Занзасу. Занзас взял, открыл и начал читать. Сначала просто строки: провинциальный городок Италии, семья, бытовые детали, отметки наблюдения. Потом пошло то, из-за чего даже Занзас задержал взгляд на странице чуть дольше обычного. Пламя начало проявляться. Приезд Девятого. Решение забрать ребёнка на обучение, как будущего босса. И дальше сухими словами было описано то, что в живой жизни называется иначе: на глазах Антонио родители были убиты, дом сожжён. Мотивация создана. Объект изъят. Тсуна смотрел на эти строки так, будто они были не новостью, а подтверждением. — Вот почему он такой, — произнёс он наконец. — Его сделали таким. Занзас молчал, читая дальше. Способный. Быстро обучаемый. Адаптивность высокая. Подготовка идёт успешно. Савада слегка подался вперёд. — А дальше должно быть… “устранён”. Занзас перелистнул. И там действительно было: цель ликвидирована. Подтверждение получено. Ответственный: ВариЯ. Подпись, отметка, дата. Занзас смотрел на эти слова так, будто бумага смела его оскорбить. Тсуна сказал ровно, почти без интонации: — Значит, в отчёте он мёртв. Но в реальности жив. Занзас медленно закрыл папку. Его взгляд ушёл в сторону, на секунду оторвался от настоящего. Память вернула короткую сцену, которую он не привык смаковать. Пришёл наследник. Уже обученный, уже с гордостью в глазах. Между ними был бой, быстрый и прямой. Занзас сделал то, что всегда делал: выстрелил столько, сколько счёл нужным, и добавил пламени, чтобы не осталось вариантов. Шансов выжить не было. Он вернулся взглядом к Тсуне. — Он не мог выжить. Тсуна не спорил лоб в лоб. Он просто сказал: — Тогда его подняли не “шансом”. Его подняли руками. Занзас промолчал. И в этот момент дверь кабинета открылась без стука. Вошёл Фран. Обычно он приносил новости лениво, как будто ему скучно в любом развитии событий. Сейчас в его походке ленивости почти не было. Он остановился у порога, взглянул на папки, на Саваду, на Занзаса. — Говори, — сказал Занзас. Фран подошёл ближе, но не слишком. Будто чувствовал, что здесь теперь всё может вспыхнуть с полувздоха. — Пламя Рокудо крайне агрессивно. И оно ведёт себя не как “его” пламя. Оно пытается сбежать из тела носителя. Как будто оно не должно там быть. Тсуна чуть сузил глаза. — Сбежать? — Да, — подтвердил Фран. — Не расширяться, не давить, не атаковать. Именно уйти. И когда оно не может, начинается внутренний конфликт. Носителя это разрушает. Если не ограничить, он может не выдержать. Занзас посмотрел на него тяжелее. — Почему оно утихло? Фран перевёл взгляд на Тсуну, как на очевидный ответ. — Потому что Савада-кун забрал часть на себя. Сейчас есть резонанс. Оттенок Тумана ощущается рядом с ним, как привязка. Тсуна слегка напряг плечи, будто подтвердил собственные ощущения: чужая тень внутри не исчезла. — Где нашли Рокудо? — спросил он. Фран достал карту. На ней была отмечена точка. — Его сова принесла метку. Я сопоставил маршрут. Тело нашли здесь. В стороне от основных дорог. Он явно хотел, чтобы его нашли не сразу, но чтобы нашли тем, кому надо. Тсуна кивнул. — Спасибо, Фран. Фран моргнул, как будто благодарность не входила в его привычный мир, но не стал комментировать. Тсуна перевёл взгляд на Занзаса. — Сейчас туда не сунуться. Если Антонио связан с Эстранео и с этим пламенем, значит, место может быть уже перекрыто или подготовлено. Мы будем ждать. И готовиться. Занзас ничего не возразил. Только смотрел, оценивая, насколько разумно говорит Савада и насколько в нём осталась та пустота. Тсуна продолжил, уже твёрже: — Я займусь перевозкой Рокудо к Виндиче. Только они смогут удержать и его, и пламя. Здесь, в штабе, мы не удержим это без риска. Занзас скривился. — Виндиче. — Да, — сказал Тсуна. — Это не наказание. Это способ не дать ему умереть. Занзас пару секунд молчал, потом бросил: — Останешься здесь. — В штабе? — уточнил Тсуна. — Да, — ответил Занзас. — Нам надо будет всё обсудить, когда ты окончательно придёшь в себя. И пока ты под моей крышей, ты хотя бы не упадёшь где-нибудь по дороге от очередного “подвига”. Тсуна посмотрел на него, и в его пустом взгляде мелькнуло что-то человеческое. Усталое. Короткое. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. И пока на столе лежали папки с именами мёртвых наследников, в кабинете стало ясно: дальше они будут иметь дело не с титулом и не с наследованием. А с тем, кого сделали оружием и кто теперь сам выбирает, кого ломать.