Список дел

— Мне показалось, ты спрашивал разрешение на один засос…       Баттерс обреченно вертелся у зеркала, рассматривая шею, украшенную красно-фиолетовыми пятнами, к которым он определенно не был готов. Особенно в таком количестве. — Мм, да?.. — неубедительно удивился Кенни.       В отражении зеркала было видно, как на самом деле он удовлетворенно наблюдает за своим творением, видимым даже с большого расстояния. О нет, он не сожалел, что увлекся. На самом деле и сам Баттерс не особо возражал, видеть на своем не особенно любимом отражении яркие следы, оставленные Кенни, было по-своему приятно, но.. — Опасно. А если увидят?.. — Ну.. у тебя же есть какая-нибудь кофта с воротником? — Ага, и вся остальная одежда мне до конца недели не пригодится… — он вздохнул, отрываясь от зеркала, и открыл дверцу шкафа.       Прятать шею нужно было уже сейчас. Еще немного, и они опоздают на ужин. Единственным вариантом была бирюзовая флисовая толстовка, которая, к счастью, была уместна в их холодной комнате. Баттерс на секунду задумался, в голове мелькнула шальная мысль. — Полагаю, уходить переодеваться в уборную мне уже ни к чему? — он даже сам удивился своей смелости. — Оу, да ты меня балуешь, — почти по-настоящему смутился Кенни. — Как хочешь. Я-то, конечно, только рад понаблюдать… — Все равно нам в аду теперь вместе гореть… — послышалось оправдание из-под стягиваемого вместе с футболкой свитера.       Снимать футболку не было особой необходимости, но уже не хотелось лишать Кенни ожидаемого зрелища. Тот в свою очередь, предсказуемо, скользнул с кровати в сторону Лео и встал рядышком, прислонившись к деревянной стенке шкафа. — Раз вместе гореть, может, мне и потрогать можно? — кокетливо поинтересовался он в надежде на фортуну, метаясь взглядом между глазами и обнаженным телом.       Безграничная наглость и ни намека на стыд во взгляде. Удивительная концентрация чистого желания и жажды прикосновений для человека, только что вдоволь его облапавшего, пусть через одежду, и исцеловавшего везде, где было возможно. — Может быть, — после небольшой заминки совсем осмелев ответил Баттерс, перенимая хитрый прищур с улыбкой. — Только если недолго, уже без пяти. — Разумеется, Ирискин.       Долго ждать — и в принципе ждать — не пришлось. Получив разрешение, Кенни моментально шагнул в его сторону и опустил ладони чуть ниже груди, на округлой границе нижних ребер, растопырив пальцы, чтобы занимать как можно больше предоставленной площади. От прикосновения теплых ладоней по всему телу пробежала дрожь, в промерзшей комнате тело мгновенно начало мерзнуть, и согревающие руки усиливали контраст температур, спасая от жестокого воздуха лишь малые участки оголенной кожи. — Не стесняйся, тебе тоже можно, — шепнул Кенни на ухо, приблизившись почти вплотную, медленно скользя жадными ладонями от груди к спине. — Это затянется надолго, — возразил было Баттерс машинально, но заразный соблазн был сильнее, и руки робко скользнули под край футболки.       Возражение было тут же потеряно среди двух пар любопытствующе движущихся рук. Баттерс неосознанно повторял прикосновения, которые чувствовал на собственном теле, кроме пары раз, когда Кенни как бы случайно, спускаясь ладонями вниз по спине, слегка залезал кончиками пальцев под край джинсов. На такое ему все-таки не хватало смелости, хоть он и находил это смущающе приятным.       Кенни не ограничивался руками: он тянулся носом к шее, потирался о нее щекой, касался случайных мест губами — изредка и совсем невесомо, чтобы не смещать фокус. — Ты слишком много мне позволяешь, милашка, — пожаловался Кенни, снова нагоняя на Баттерса румянец теплым шепотом рядом с ухом. — Скоро начну наглеть еще сильнее. — Попробуй, — рискнул ответить тот, ведомый происходящим. — Терять мне нечего.       Перед полуприкрытыми глазами мелькнула почти хищная улыбка Кенни, сопровождения шипящим шепотом «как же?» и заставившая пожалеть о своих словах, но времени передумать он не дал. Руками смело скользнул вниз по спине — не под пояс, оставаясь поверх одежды, зато значительно ниже, чем до этого — и сжал ладони на ягодицах, рывком притягивая вплотную к себе и приблизился к уху впритык. — Готов потерять со мной девственность?

***

      Нет, он, конечно, думал об этом... Тем более он знал о «списке дел» Кенни, который уж наверняка включал в себя не только поцелуи. Но думал он об этом очень-очень тихо, на две секундочки, а потом быстро переставал думать — этого все равно не может произойти! Никак не может.       Одно дело целоваться в комнате, может, трогать тела друг друга не только в момент объятий... Это можно было принять и понять, несмотря на то, что они совсем недолго знакомы, это совсем другое. Более же интимные и сокровенные вещи... Было тяжело даже допустить. Для такой близости требуется, все же, невероятный уровень доверия, нужно знать друг друга гораздо дольше, чем неделю, и вообще не каждый человек может быть «тем самым» человеком, с которым стоило бы это сделать...       С Кенни было хорошо, он не мог это отрицать. Было тепло, приятно, и иногда хотелось его больше, но все это не могло значить ничего.. такого. На что вообще можно рассчитывать, когда все, что у вас есть — это одна неделя?

«Я только твой на эту неделю, Лео.»

      Да... Так это и было.              Сейчас, сидя в столовой, не притронувшийся к еде из-за смущающих размышлений, заполнявших его голову, Баттерс чувствовал на себе короткие взгляды соседей по столу, и по этажу по совместительству. Это смущало, пожалуй, даже больше, чем произошедшее в комнате пять минут назад. Наконец заговорил Морган — видимо, наименее подверженный неловкости возникшего молчания. — Кенни, что ты с ним сделал?       Баттерс тут же спрятал лицо руками. Боже, лучше бы дальше молчали. — Ничего такого, — заверил Кенни, сам того не зная вторя размышлениям Баттерса, и игриво добавил: — Сам в водолазке сидишь, мне спросить у Майкла, чем вы занимались вчера вечером? — Молились, — не дожидаясь вопроса сухо ответил Майкл. — Ох, дорогуша, я понимаю, что ты больше по сатанизму и не многое знаешь о христианстве, — снисходительно протянул Кенни. — Но если что, не любое занятие на коленях считается молитвой, думаю, Морган тебе приврал. В корыстных небогоугодных целях.       Сквозь пальцы Лео подсматривал за диалогом — все выглядели совершенно спокойно, словно обсуждали погоду или полученную на ужин еду. Кажется, для всех такие разговоры были в порядке вещей… Сам он невольно вжал голову в плечи еще сильнее, чем до этого. Рядом с ним, правда, сидел Эдрик, по которому было видно, что он пусть и не смущен, но тоже не в восторге от разговора. Пару раз они встретились взглядами. Эд, казалось, был готов в любой момент встать и уйти, чтобы не быть терпеливым слушателем обсуждения личной жизни своего бывшего партнера. — Оправдывайся, Кен, — отбился Морган. — Весь этаж вместе взятый с тобой в желании кого-нибудь отыметь не сравнится. — Или в желании любого отыметь меня, — театрально вздохнул Кенни. — Вроде единогласно мнение, что я самый секс из наших, так что Лео можно считать повезло.       Последний не удержался и пнул Кенни ногой под столом. Тот, не подавая вида, положил ладонь на бедро Баттерса, вынуждая его не только спрятать лицо обратно в ладони, но и смущенно поджать ноги под скамейку.       Еда так и стояла под его руками нетронутая.

***

      По пути из столовой к залу, где все обычно собирались сразу после ужина и полчаса перерыва досиживали уже на креслах-мешках, раскиданных по полу, Баттерс выдернул Кенни из толпы за угол. — Это что было?! — с ужасом спросил он шепотом. — Тише, тише, че ты. Это всегда так. Согласись, есть прикол обсуждать прилюдно, какие вы все тут гейские геи, когда за стенкой ужинают кураторы, свято верящие, что могут сделать нас натуралами? — улыбался Кенни. — Поверь, мы все всегда знаем, кто с кем спит, и всем абсолютно норм с этим. Морган докопался только потому, что ты сидел пришибленный, он подумал, что я тебя затрахал во всех смыслах. Моргни ему два раза, если правда затрахал, он меня побьет. — Нет, ты не… Боже… — Баттерс снова спрятал лицо в ладонях. — Больше с вами не сяду, извращенцы. — Сядешь, — коротко возразил Кенни, приглашающе кивая головой в сторону двери, за которой скрывались последние входящие. — Куда ж я денусь… — признал Лео и последовал за Кенни в зал.       Они выцепили пару пустых мешков среди занятых, бросили рядом друг с другом и приземлились на них.       Впереди было самое обманчивое мероприятие всей недели — свечка.       Все представлялось невинно: все сидят на мягких креслах, разбросанных по кругу на полу, в уютной атмосфере и полумраке, желающие по очереди делятся своими страхами, и наставники поддерживают и помогают с ними справится. Благодать!       На деле же каждое слово в этой комнате было опасным. Любой страх, в лучших традициях лагеря, выворачивался наизнанку и сводился к вопросу ориентации, так что все осмелившиеся заговорить о своих беспокойствах возвращались в свои спальни в абсолютной фрустрации. Слушать это предстояло на протяжении часа, а то и больше, если наставник войдет во вкус и не отпустит вовремя.       До начала оставалось еще минут двадцать, по залу раздавались перешептывания. Младших — о том, что делиться своими страхами будет страшно; старших — о том, что вышла новая часть подкаста, или что мешки могли бы и новые купить, или что их главный страх это прическа нового терапевта, которого они видели в админкорпусе.       Кенни не изменял себе: увлеченно играл в свою стрелялку, свернувшись в мешке, как в гнездышке, и Баттерс, за неимением собеседника, тоже уткнулся в телефон. — Рад видеть столько новых и знакомых лиц в нашем доверительном кругу, — доброжелательно поздоровался наставник, входя в аудиторию и прекращая перешептывания. — Полагаю, большинство в курсе формата нашего вечера, но для новоприбывших проговорю…       Вместо того, чтобы в десятый раз слушать описание предстоящей свечки, Баттерс оглядывал присутствовавших. В глаза бросились Майкл и Морган в самом дальнем и темном — в духе их двоих — углу помещения. Пришлось хорошенько присмотреться, чтобы увидеть, что в темном углу, на темных креслах, в темной одежде, они сидят приобнявшись. Мимикрия была на уровне.       Сидящие подальше от центра безучастно смотрели в светящиеся у них в руках экраны. Некоторые, как и Кенни, во что-то играли, сосредоточенно хмурились и стучали по экранам. Другие, видимо, листали соцсети. — Если ни у кого нет вопросов, то я готов выслушать первого желающего, — завершил объяснение наставник. — Да, прошу, начинай.       Поднявший руку мальчик лет двенадцати, сидящий ближе к центру круга, чуть привстал с кресла. — Я… Я боюсь, что отец снова побьет меня, если узнает, что я никак не могу справиться с грехом в себе…       Баттерс напряженно сглотнул. Он вспомнил себя в десять, говорившего почти те же слова на такой же свечке. Он мог бы говорить в унисон с ответом наставника высеченные на подкорке мозга слова: — Твой страх понятен и верен, брат во Христе. Для родителей большая боль знать, что их сын нечист. Каждый раз допуская грешную мысль в свой разум, вы забиваете гвоздь в крест своей матери и режете ножом по сердцу своего отца. Да поможет этот страх тебе на пути к исцелению.       Хотелось бы посмотреть на человека, которому такие слова действительно помогли.       Лео по себе знал, как это сказывается: с первого посещения лагеря, каждую минуту жизни он чувствовал где-то в глубине себя, что даже допуская мысль о влечении к своему полу, он разбивает сердца своих родителей.       Избавиться от этого параноидального ощущения удалось лишь спустя годы, когда он стал понимать, что его родителям не столь важна его ориентация, сколько любой контроль над его жизнью. Для них не было проблемой, что он мог испытывать любовь к мальчикам. Им только хотелось, чтобы он чувствовал как можно меньше — так было гораздо удобнее им управлять, ведь чем меньше Баттерс чувствовал, тем послушнее становился. И христианский лагерь, обещающий устранить одно из увлечений сына, дисциплинировать тело и разум и приобщить его к религии, был просто подарком судьбы. И справлялся с поставленными задачами, надо сказать, неплохо. Может, поэтому родители отправляли его сюда по любому поводу...       Дальше было не так знакомо, но от того не лучше: — Я боюсь, что друзья не примут меня, если узнают. — Твой страх оправдан. Никто бы не хотел иметь дело с человеком, чьи помыслы грязны, ведь хула на духа святого не прощается ни здесь, ни в будущем веке. Лишь избавившись от греховных помыслов ты избавишься от своих страхов.       И мальчик подавленно опускался обратно в кресло. Разбитый, еще более отстраненный, чем был, вставая. — Я чувствую себя очень одиноким, и боюсь, что останусь один до конца жизни. — Это очень обоснованный страх, ведь, как мы знаем, все связи со своим полом временны и не создают настоящих семей. Услышь же голос Господа в себе, и стремись избавиться от нечистых влечений…       Каждый следующий присутствующий озвучивал свой страх все неохотнее. Атмосфера становилась все более угнетающей и давящей.       Когда заложенный на свечку час времени подходил к концу, Кенни неожиданно поднял руку в знак желания высказаться. Баттерс мог поклясться, что успел увидеть, как у наставника дернулся глаз, когда Кенни приподнялся с кресла-мешка. — Да, мой брат во Христе. Каков твой страх?       На Кенни не было лица, хотя две минуты назад он как ни в чем не бывало продолжал сидеть, уткнувшись в игру... — Сэр, я… Я боюсь, что… — казалось, он готов заплакать от произнесения своих страхов вслух. — Что я никогда не научусь варить вкусный кофе…       От услышанного, от убедительности в частности, глаза невольно округлились. Кофе?       Взгляд Баттерса инстинктивно устремился в дальний угол комнаты. Майкл сидел, разочарованно держась рукой за лоб, а Морган, судя по всему, смеялся в кулак. — Твой страх… Очевидно связан с тем, что ты считаешь себя неспособным достойно справиться с бытовой мужской обязанностью. Ведь согласно замыслу Божиему о союзе мужчины и женщины ты частично берешь на себя роль женскую, что неестественно и пугает тебя. — На самом деле, запах кофе напоминает мне о моем дяде… — Кенни почти всхлипывал, украдкой вытирая глаз рукой. — Я вспоминаю о нем каждый раз, когда чувствую этот аромат... — Вероятно, с твоим дядей связаны неприятные воспоминания, которые-..       Но Кенни не слушал. Он был поглощен тем, о чем рассказывал намертво затихшему залу. — Да, вы правы, мой дядя, он… Боже… Дело в том, что он был лысым… — с щемящей искренностью и надрывом проговорил он. — Я так боюсь, что у меня те же гены и я облысею в двадцать пять!       На лице наставника читалось замешательство, пусть и тщательно скрытое за безграничной терпимостью и верностью божьему замыслу. — Конечно, ведь один из твоих сокрытых страхов — это потерять свою привлекательность для мужчин, — пытался он оперировать знакомыми понятиями даже в ответ на очевидный абсурд. — Я… Я боюсь стать похожим на.. на Мегамозга… — Кенни натурально трясся в плаче, чередуя слова с правдоподобными всхлипами. — Вдруг я останусь голубым и лысым!.. — Да, да, твое.. твое будущее сейчас рисуется тебе очень пугающим, но я верю, что с нашей помощью ты сможешь преодолеть в себе свое отклонение, — пытался вобрать оставшиеся крупицы серьезности в свой ответ наставник. — Тогда я стану просто лысым… И буду похож на Грю! Это еще хуже! — взрыдал Кенни и в абсолютном отчаянии рухнул на кресло мешок, оставляя наставника и всех окружающих в немом недоумении.       Он продолжил показательно трястись, но уже от беззвучного смеха, который, видимо, героически сдерживал все это время, глядя прямо в глаза Баттерса, наблюдавшего за представлением с приоткрытым ртом.       Сложно было отрицать по меньшей мере одну заслугу Кенни: наставник не только не стал задерживать их дольше положенного, но и отпустил всех, как только Кенни домучил его своим цирком. — Я видел, как отреагировали Майкл и Морган, когда ты только встал… Ты каждый раз такое устраиваешь? — поинтересовался Баттерс, когда они выходили. — А как же. Надо же этот тухляк чем-то перебивать, плюс хоть немного мыслящим пацанятам намекнуть, что это все дешевый разводняк, — довольный собой объяснял Кенни. — Обожаю смотреть на лицо бедолаги. Он так теряется и пытается даже мою херню связать с тем, что я люблю парней! — Я впечатлен, честно, — он не без удивления наблюдал, как выходящие из комнаты ребята помладше перешептываются о Мегамозге. — Увидел бы я такое лет пять назад, может, не было бы сейчас этих панических атак... — Ты мне льстишь, Ирискин. Надеюсь, спасением маленьких гейских душ я загладил свою вину за кринж в столовой? — Я подумаю, — усмехнулся Баттерс. — Возможно, придется еще немного извиниться в комнате. — Мм, звезда в гримерке со своим фанатом, очень многообещающе, — наигранно зазнался Кенни. — Пойдем быстрее, мне не терпится искупить вину окончательно.

***

      План Баттерса рождался и креп на протяжении дня. Боролись страх, любопытство, неловкость и неумолимые подростковые гормоны, все это время сдерживаемые силой божьей и гневом отцовским.       И именно после перформанса на свечке он решился рискнуть. Страх и неловкость отступали, сраженные артистизмом Кенни — все происходящее казалось игрой, и игра была заразительна. Хотелось поучаствовать, подыграть, посмотреть новое развитие сценария.       Сомнения все еще не давали ему покоя, но отступать было поздно: они уже были в комнате, и уже там все происхрдило как-то... Само. — Надеюсь, у тебя тоже припасена одежда с высоким воротником, — шепнул Баттерс на ухо Кенни.       Получалось не так томно и соблазнительно, как у Кенни, но в остальном образовавшееся положение дел его более чем устраивало: рыжая парка и бывшая под ней футболка небрежно валялись на полу, почти в том же месте, что и днем, когда Баттерс был прижат к двери. Теперь же Кенни, с оголенным торсом, был в свою очередь прижат к стене неподалеку, между дверью и шкафом, завершая своеобразный треугольник сегодняшней спонтанной близости.       Руки Лео с первичной осторожностью исследовали нагое тело. Кончики пальцев пересчитывали легко прощупываемые ребра сперва со спины, затем по бокам, проводили по груди и целенаправленно скользили выше. Баттерс с готовностью наблюдал за реакцией: легкое касание шеи кончиками пальцев заставляло Кенни поджать губы, зажмуриться и шумно выдохнуть, сопровождая потоком выдыхаемого воздуха видимую волну дрожи в теле.       Следуя своему предупреждению о дальнейших намерениях, Лео приблизился к манящей шее — как никогда доступной, как всегда чувствительной, — и прикоснулся к ней губами, удовлетворенно вслушиваясь в моментально сорвавшийся с губ легкий стон. От этого лишь сильнее хотелось продолжать. Он делал все так же, как до этого делал Кенни: расцеловывал каждый сантиметр, до которого мог дотянуться, мягко касался сперва кончиком языка, а затем проводил широкую влажную линию снизу вверх по горячей коже, трепетно сжимая в руках вздрагивающее тело и слыша очередной стон, громче, чем все до этого, которые Кенни к тому же старался приглушить, плотно сжимая губы.       Матчасть по засосам он предусмотрительно загуглил, пока зал был в ожидании будущего главного зрителя сольного шоу Кенни, поэтому сейчас чувствовал себя если не уверенно, то хотя бы образованно. Недостающую уверенность придавала мелодия блаженного мычания в ответ на каждое его действие.       Он выбрал место — пониже, ближе к плечам, чтобы было проще прятать, — и прислонился к нему губами. Втянул воздух, невольно улыбаясь моментальной реакции и тела, и голоса; сохранял вакуум, чуть двигаясь, то прислоняясь ближе и надавливая, то наоборот, немного оттягивая кожу. Когда он отстранился, на коже действительно остался красный, в крапинку, след. Не такой яркий, как на его собственной шее, но для первого раза он был собой весьма доволен.       Впереди его ждало необъятное полотно кожи, в нескольких местах уже украшенное чужими следами, но от того не менее привлекательное.       С каждым разом получалось лучше: ярче, ровнее, громче. Участки шеи, от оставления засосов на которых Кенни жалобно несдержанно сматерился, он пообещал себе запомнить на будущее.       Через десять насыщенных и переполненных развратными звуками минут Кенни, завернутый в одеяло и тоже переполненный развратными звуками, которые старательно сдерживал, все еще подрагивая курил в приоткрытое окно. Крайне счастливый и немного смущенный Баттерс сидел рядом на кровати, любуясь издалека видневшимися из-под края одеяла красными пятнышками. — Ваще не то, чего я ожидал, когда умилялся твоей неопытности… — выдохнул Кенни в окно вместе с дымом, переводя взгляд на довольного Баттерса. — Но тебе понравилось, — передразнил он Кенни фразой, сказанной вскоре после их знакомства. — Пиздецки, — признал тот. — Но как мы пришли от того, что днем ты баловал меня, а вечером стал баловаться сам… Я не понимаю. — Ты на меня плохо влияешь, — пожал плечами Баттерс.

***

      Уже готовые ко сну (Баттерс вымытый и переодетый, Кенни — сонный) они стояли перед зеркалом и напоследок рассматривали свои сегодняшние достижения друг на друге. Кенни, стоящий позади и обнимающий Баттерса со спины, поглаживал пальцами шею последнего. — Очень иронично. После сегодняшней лекции так осквернять свои храмы… — протянул Кенни, явно довольный хулиганством. — А мне кажется украшать храмы друг друга — это очень даже… Богоугодно. — Ты хотел сказать «романтично»? — Кенни склонился вперед и прислонился щекой к щеке Баттерса. — Не без этого, — согласился тот, и повернулся, чтобы поцеловать подставленную щеку.       Кенни, видимо, на это и рассчитывал, потому что повернулся тоже, и они соприкоснулись губами. Без былой страсти и громкости, вовсе без проникновения языков, совсем по-детски — невинно, для контраста. Для пущей контрастности Кенни прошептал, снова не отдаляясь от губ: — Ты мне так и не ответил, кстати. Насчет потери девственности со мной. — Спокойной ночи, Кенни, — с улыбкой увильнул Баттерс.