Список дел

      Они все еще спали раздельно.       Возможно, потому, что незапертая из-за привычки Кенни дверь всегда сохраняла риск, что кто-то зайдет к ним ночью или рано утром. А возможно потому, что сон в одной кровати или не входил в список дел Кенни, или уже считался выполненным после ночевки у них Эдрика. Или потому, что решение спать вместе должно было быть принято осознанно, обсуждено заранее, в отличие от поцелуев, объятий и прочего, которые могли быть импульсивными и хаотичными.       Словом, не столь важно, почему — они все еще спали раздельно.       По крайней мере, так считал Баттерс до этого утра, однако выключить будильник ему сейчас мешал обхвативший его со спины Кенни, чьему сну тихая вибрация на тумбочке позади совершенно не мешала.       На всякий случай он вспомнил, как они ложились спать. Нет, определенно не вместе, хоть Кенни и перехватывал Баттерса несколько раз на пути к кровати, пытаясь добиться ответа на свой вопрос. Все же он точно ушел спать на свою кровать, демонстративно обиженно вздыхая.       Впрочем… Лежать вместе было пленительно тепло, лишь назойливый будильник преграждал безвольное падение в бесконечные объятья под общим одеялом. Баттерс медленно, осторожно изогнулся и потянулся назад через плечо Кенни в сторону тумбочки, намеренный нащупать телефон не разбудив его, но увы, безуспешно: тот сонно заурчал и, прижав Лео к себе покрепче, уткнулся в его плечо. — Ну дай будильник выключу, — жалобным шепотом попросил Баттерс, невольно улыбаясь.       Обвивавшие его руки нехотя ослабили хватку, позволяя наконец дотянуться до телефона и смахнуть экран. Как только вибрация утихла, Кенни сжал его в объятьях еще крепче. — Не отпустишь? — можно было не спрашивать, конечно.       Вставать и не хотелось. В самом деле, от одного утра без зарядки ничего не будет, привести себя в порядок он успеет и за полчаса, как и позвонить маме… — Никогда, — ответ Кенни вырвал из размышлений об утренней рутине.

«Никогда не отпускай меня…»

«Я только твой на эту неделю, Лео.»

      Вчерашние слова против воли эхом прогудели в мыслях вновь. Все еще сонный, блаженно улыбающийся в его плечо Кенни определенно не задумывался над ответом, просто сказал то, что пришло на ум. Сродни обычным утренним мыслям — «никогда бы не хотел вставать с кровати», «вот бы вовсе никогда не просыпаться», ничего более глубокого не могло подразумеваться. Но как бы то ни было, ответ болезненно напоминал об их ограниченном времени вместе, напоминал, что как бы хорошо ни было, это не имеет никакого значения, потому что наступит воскресенье — и все пройдет. Тем сильнее хотелось продлить хотя бы незапланированные утренние объятья, и Лео постарался перевернуться лицом к Кенни, который до последнего сдерживал любые его попытки двигаться. Когда ему наконец удалось, он машинально прижался к губам, тут же ответившим на прикосновение сонной улыбкой в поцелуй. — Что ты здесь делаешь? — наконец спросил он, залезая глубже под одеяло и прижимаясь к груди Кенни. — Без тебя холодно, — пожаловался тот, довольно поглаживая теплого Баттерса по волосам. — А мою куртку вечером кто-то бросил посреди комнаты…       Отговорки. Но напоминание о приятном вечере заставило на секунду поднять взгляд на шею, украшенную его засосами. Довольный своей работой, он усмехнулся, и закрыл глаза, смиренно поддаваясь теплу прижимающегося к нему тела.

***

— Да, мам, у меня все отлично. Не знаю, что с голосом, может, это со связью проблемы. Мгм, и я по вам очень скучаю. Да, давай, до воскресенья. Мгм. Пока.       Несмотря на недоверие мамы — «У тебя точно все хорошо? Голос какой-то слабый, простудился?» — впервые за долгие годы посещения лагеря все было по-настоящему хорошо. Хотя с голосом она его подловила. Лежа в кровати, все еще в полуобъятьях, Баттерс и сам слышал, что голос подводит, и старательно беззвучные поцелуи Кенни делу вовсе не помогали. Но как же было хорошо… Даже немного не по себе от того, что не пришлось врать об этом. — Уедешь от меня, значит? — с наигранной досадой спросил Кенни, когда Баттерс отложил телефон. — Куда деваться. Неделя есть неделя, а ты дальше сможешь свайпать новые анкеты в своем тиндере. — Ну да… — протянул он, и в голосе послышалась уже искренняя грусть. С чего вдруг?.. — Пора собираться, давай вставать.       Кенни ответил недовольным мычанием, и Баттерс почувствовал, как тот зарывается носом в его взъерошенную макушку. — Правда, время уже. Это ты даже лохматым красив как фотомодель, а мне нужно успеть что-то с собой сделать. — Ты… Чего? Подожди, что ты щас сказал?.. — до этого полуспящий Кенни включился, как по щелчку, и отстранился, теперь глядя Баттерсу в глаза.       Опомнился и сам Баттерс. Что он сказал? — Я не… О, боже… Не бери в голову, я просто.. имел в виду, что пойду умоюсь и все такое…       Он воспользовался замешательством Кенни, наконец освободившись из объятий, слез с кровати и быстрым шагом направился в уборную. — Ирискин, — окликнул его Кенни через почти закрывшуюся дверь уборной. — Это по-гейски.       Еще как по-гейски. И это было странно.       То есть, не то, чтобы все до этого было исключительно натуральным, но почему-то назвать Кенни красивым ощущалось… Особенно по-гейски. Все остальное было получением нового опыта, привычным для всего третьего этажа, и это было обозначено в первый же день их знакомства. Но говорить, а главное — признавать, что он считает Кенни красивым, было уже незапланированной искренностью, которая очевидно не входила в планы Кенни на эту неделю.       Для Кенни эта неделя не была первой, не была важной, она была лишь очередной среди десятка, если не десятков, таких же прожитых и предстоящих. Каплей в море, классным мимолетным опытом в и без того насыщенной опытом жизни. В жизни, в которой для Баттерса была выделена только одна неделя.       Из треснутого зеркала на него смотрел маленький и незначительный Баттерс, тоже треснутый напополам. Противно лохматый, заспанный, какой-то дурацкий и нелепый. Конечно, на такого и неделю выделить — большая щедрость. Отражение, как на зло, еще и заплакало, становясь еще более жалким.       Замолчи. Замолчи, замолчи, перестань, возьми себя в руки. Трясутся, плевать, соберись. Не выдумывай. Нет времени, приведи в порядок чучело с отражения и уходи. Все как обычно.       Все как обычно. Попытаться что-то сделать с волосами — пальцами, расческой, без разницы. Почистить зубы. Умыться, холодной водой, несмотря на неизменную прохладу в комнате. Плевать на мерзнущие руки, лишь бы не быть опухшим и заплаканным, только этого не хватало.       Возьми себя в руки.       Нет времени, возьми себя в руки.       Не думай, не думай,       не думай не думай не думай.       Чучело осталось в зеркале.       Все как обычно.

***

      Обсуждать свои слова Баттерс отказался, под предлогом того, что боится опоздать на завтрак. Свою нервозность он, на всякий случай, готовился объяснять тем же, но Кенни даже не спрашивал. Должно быть, догадался, а может привык.       Путь до столовой, завтрак, путь до аудитории с проектором — все молча. Хватит того, что было сказано утром, не дай бог еще что вырвется…       На проекторе уже была включена видеозапись речи Джозефа Николози. «Современный специалист по терапии гомосексуальности» был их главным спутником на ближайшие несколько унылых часов. Пока юноши по очереди будут отлучаться на индивидуальные консультации с психологами лагеря, остальные будут ждать своего времени в зале за просмотром разного рода материалов, призванных воспитать в них истинных гетеросексуалов. Иными словами, день предстоял долгий.       Все расселись по местам, первые трое из списков ушли на личные консультации, и запись запустили.       Николози, всем своим видом источавший неоспоримую мудрость, начал с рассказа об истоках «проблемы»: предпосылках в детстве, незамеченных родителями, травматичных историях, вызывающих в мальчиках отторжение к мужественности в себе и влечение к мужественности в других, предрекающее выбор партнеров своего пола в дальнейшем. Все тезисы, для пущей внушительности, приправлялись научными терминами, сложными формулировками и, конечно, весомыми доказательствами. Помимо прочего Николози опровергал всяческие исследования науки, противоречащие его мыслям.       Баттерс помнил, как при первом просмотре его удивило, когда Николози поведал, что и Всемирная Организация Здравоохранения, и Американская Психологическая Ассоциация давно исключили гомосексуальность из перечня отклонений. Насколько велик вес заявлений ВОЗ и Ассоциации и кто такой Николози, чтобы с ними спорить — слишком уж явно это опровергало все, что он говорил, разве нет?       Как оказалось, нет. Джозеф Николози утверждал, что виной всему политическое давление, а вовсе не научное обоснование. — «Настоящая наука, разумеется, подтверждает, что гомосексуальные наклонности — это патология. Психотерапевты в наше время могут признавать нетрадиционную идентичность нормой лишь потому, что психотерапия провалила свою первостепенную задачу и сдалась под влиянием политических активистов.»       И наконец дело сводилось к родителям, окончательно вдавливая всех зрителей в пол. То, что красиво называлось «раной триадных нарциссических отношений», на деле означало лишь то, что по наблюдениям Николози в течение тридцати лет работы, почти все мужчины, склонные к гомосексуальности, страдали от недостаточного внимания со стороны отца, либо были подвержены гиперопеке со стороны матери, из-за чего не могли перестать отождествлять себя с матерью и переориентироваться на отождествление с отцом.       Слушать это в десятый раз уже не было так тяжело, как в первые. С каждым разом находились новые упущения и противоречия; все отчетливее вставал вопрос, где Николози вообще видел семьи с более внимательными отцами в сравнении с матерью, и действительно ли все дети в таких семьях неизбежно гетеросексуальны; все глупее казались убеждения в том, что ВОЗ не правы, а правы Exodus International — христианская организация движения бывших геев, которые смогли «перешагнуть» свои нетрадиционные влечения и встать на путь истинный. Конечно, очень гладко и маняще звучали их истории:       «Я испытывал влечение к мужчинам с 14 лет, был страшно одинок, даже ушел из церкви, будучи уверенным, что Бог мне не поможет. Я жил в порочном круге желания и отвращения, пока не пришел в Love In Action. Там я смог исцелиться, а после женился и стал счастливым отцом.»

Боб Дэвис, лицо Exodus International

      «Я был женат, вел успешную юридическую практику, но внутри носил глубоко укоренившийся секрет — гомосексуальные чувства и желания. Я ушел от жены, оставив записку на двери, и погрузился в гей-жизнь. Но мне посчастливилось прочитать книгу «You Don't Have to Be Gay». Это изменило меня, я вернулся к жене, молился, чтобы Бог исправил мое влечение, и наконец стал испытывать желание к жене. Наш брак стал намного лучше, чем в день свадьбы!»

Майк Геке, исполнительный вице-президент Exodus International

      «С раннего возраста я чувствовал влечение к мужчинам, когда был подростком вел активную гей-жизнь. Большинство ранних сексуальных контактов с мужчинами были анонимными, это вызывало у меня глубокую ненависть к себе. В 19 лет пришел в одно из служений, связанных с Exodus, чтобы избавиться от однополого влечения. Я получил очень трудный, болезненный путь в крови, поту и слезах — и Иисуса, который никогда меня не оставлял. Спустя годы я женился на Лесли, мы завели детей и я наконец обрел внутреннее спокойствие.»

Алан Чамберс, один из президентов Exodus International и автор книги «Leaving Homosexuality»

      Но самую трогательную оставляли на конец, включали перед самым обедом, чтобы во время перерыва у всех было время осмыслить услышанное.       Джон Полк рос без отца, был изгоем среди сверстников из-за женственности и отсутствия интереса к спорту. Рано пристрастился к алкоголю, который помогал заглушить боль от одиночества и отвержения. В 17 он открыл для себя мир однополых отношений — этот мир казался полным принятия и внимания, которых так не хватало Джону, и он быстро вступил в отношения.       Однако спустя всего год они разрушились. Проблемы с алкоголем закономерно усугубились, в состоянии полного отчаяния он предпринял попытку самоубийства. Суицид не удался, жизнь не складывалась, счета росли, и тогда Джон пал на самое дно: продавал эскорт-услуги, злоупотреблял не только выпивкой, но и веществами, с каждым днем взращивая все большую ненависть к себе и жизни.       Со дна его подняли христианство и поддержка в Exodus. С отказом от гомосексуальности жизнь стремительно налаживалась — беспорядочные однополые связи были позади, в организации он познакомился со своей будущей женой Энн, стал председателем и оставался им на протяжении пяти лет. Вместе с Энн они ездили по стране со своими конференциями, появлялись на обложках журналов, выпускали книги — жили лучшую жизнь, о которой Джон мог лишь мечтать в годы своей потерянной впустую молодости, проведенной в пьяном угаре и беспорядочных однополых связях.       Внимательные юные слушатели этой истории неизменно уходили на обед в очень смешанных чувствах, угнетенные и выпотрошенные, но в то же время воодушевленные счастливым концом. Так тихо в коридорах бывало редко — никто не обсуждал просмотренное, все, включая последнюю троицу, выходящую от психологов, были погружены в себя и думали о своем.       Кроме… — Херня, а? — возник под боком Кенни.       …конечно.       Кенни лениво потягивался, очевидно, от души проспав все три часа. — Почему это? — недоумевал Баттерс. — Ладно этот Николози, там есть несостыковки, да, но… Потом-то настоящие истории, там даже переврать ничего не могли. — А им и не надо. Просто рассказывают не до конца и все тут, — пояснил он, и закатил глаза в ответ на недоверчивый взгляд Лео. — Ну, я всех не вспомню, конечно, но вот последний, Полк. Его лет через десять работы в эксодусе застукали в гей-баре флиртующим с мужиками, а спустя еще лет десять он сам признался, что все это «экс-гей»-ское движение наебка, репаративная терапия херачит психику, а не лечит, извинился перед всеми, развелся с женой и теперь с кайфом долбится с мужиками дальше. Но кто ж тебе это тут расскажет, да? Слишком неудобная концовочка.       Действительно неудобная… Это переворачивало всю историю Джона. Это рушило все, что лагерь пытался доказывать из года в года — возможность «исправить» ориентацию. — А это даже не самый классный плот твист. Сами основатели эксодуса, ей-богу не вспомню как зовут, спустя пять лет после создания организации бросили это все и вышли замуж друг за друга, — добил Кенни и выдержал паузу на осмысление. — Разъеб, скажи? — Разъеб, не то слово… — ошарашенно повторил Баттерс. — Уф, аж выругался. Сори, что шокировал.       Правда выругался, сам не заметил… Не каждый день такой повод появляется.       За обедом обсуждение продолжилось в том же духе, и к нему же подключились привычные соседи. Каждый делился своими замеченными противоречиями и упущенными деталями, которые успел найти в интернете. Баттерс слушал молча. Слишком стремительно вскрывались те вещи, которые лагерь недоговаривал.       Благо, после обеда никаких открытий ожидать не приходилось. Фильм «Voices of the silenced» сам по себе был такой низкопробной чепухой, что подвергать сомнению было нечего. Ни «ООН утверждает, что у 10-летних мальчиков есть право на секс с мужчинами», ни «однополые связи — это педерастия, которая должна остаться в древнем Риме», ни совещания каких-то политиков — фильм даже не пытался зацепить, особенно после весьма душещипательных историй и лезущего в детские травмы каждого Николози.       Интерес представлял только Кенни — после первой части фильма настала его очередь личной встречи. Ушел он совершенно спокойным, а вот вернулся со странной улыбкой, и по пути к своему месту загадочно подмигнул Баттерсу, не только вгоняя в краску, но и оставляя в недоумении.       У местных психологов Баттерс бывал многократно, и поводов для улыбок после встречи с ними было. не много. Обычно все было как по бумажке: «как дела, что беспокоит, работай над собой, молись почаще», завернутое в снисходительность, потоковость и детские травмы. Словом, не то, чтобы угнетающе, но точно не весело.       Полтора часа до своей очереди он просидел крайне задумчиво, игнорируя занудный фильм с особым упорством. Пытался вспомнить, бывало ли на индивидуальных консультациях хотя бы что-то достойное улыбки, но никак не мог. Слезы — да, трясущиеся руки — сколько угодно, ночные религиозные кошмары или бессонница — выше крыши. Но Кенни продолжал сидеть расслабленным и довольным, может, чуть более задумчивым, чем до ухода.       Из зала Баттерс вышел откровенно заинтригованным. Он знал о новом психологе, но и он, и Кенни — они заранее посмотрели в списках — были у старого, хорошо знакомого. Он хоть и был относительно приятным человеком на фоне большинства сотрудников, работу выполнял строго по регламенту. — Добрый день, заходи, — подал голос сидящий за столом в кабинете мужчина. — Ты у меня…       Он опустил взгляд в таблицу на столе, и вдруг выражение его лица смягчилось. — А, Лео. Да, Кенни мне рассказал… Ну, давай теперь с тобой поговорим. Как вы ужились? Не утомляет он тебя?       Сценарий рухнул после слов «добрый день, заходи», и Баттерс как зашел, так и остался стоять у двери. Нет, он не ждал привычной команды «присаживайся», чтобы пройти дальше, но… Вопросы были неправильные! В горле застрял ком отрепетированного ответа на вопрос «как у тебя дела», всегда звучавший в начале. — Расслабься, проходи, — прервал неловкое молчание психолог. — Я свой. Хорошо? Садись, давай поговорим. Можешь спокойно рассказывать все как есть, все, что скрывает третий этаж, я и так знаю.       Баттерс сел, но заговорить было сложно. Что значит «свой»? Они общались столько раз в прошлые приезды, всегда все было одинаково, так же, как с другими. Разве что…       Так вот, что значило подмигивание Кенни. Вот, что значило только что услышанное «Кенни мне рассказал». — Вижу прозрение, меня это радует. Привет еще раз. — Д-добрый день, сэр, — наконец опомнился Баттерс. — Прошу прощения, я… Все еще не все понимаю. — Тебе и не нужно, спросишь потом Кенни. Мы здесь, чтобы поговорить о твоем самочувствии, о том, что тебя беспокоит, — чарующе медитативным голосом объяснял «свой психолог». — Я знаю, что ты впервые на третьем этаже. И Кенни это.. интересный сосед для первого раза. Как тебе с ним?       Ком вернулся в горло. Говорить о Кенни в планы определенно не входило, слов не находилось. — Я, мы… Отлично, наверное. Это необычно, но… Он хороший. Мне нравится.       Мужчина еле заметно усмехнулся. Боже, формулировка правда получилась неоднозначной… — Нет, то есть, мне… Нормально. Жить с ним. — Я понимаю, Лео, не переживай. Но все же вы ближе, чем ты ожидал, как я вижу?       Баттерс чувствовал, как у него сильнее горят щеки с каждой фразой. На лице написано больше, чем есть внятных мыслей в голове… — Да, пожалуй… Кенни, он.. вроде как делится со мной опытом, что-то типа, — сбивчиво пояснил он. — Наслышан, — кивнул психолог. — Для тебя, кажется, все происходит слишком быстро. Ты знаешь, несмотря на то, что Кенни кажется навязчивым, ты всегда можешь его притормозить. Он не такой озабоченный, каким может показаться.       В голове невольно всплывали воспоминания об упомянутой навязчивости. Как ни странно, озабоченным Кенни ему никогда не казался… Только заботливым. Он мог поклясться, что в каждом прикосновении были только безграничная надежность и бережность, даже когда они были непривычно страстными и волнующими. — Нет, не думаю… То есть, он и не кажется. Мне правда нравится с ним, он очень… Даже не знаю.. внимательный? — Баттерс смущенно пожал плечами, отводя взгляд. — Рад это слышать, — улыбнулся мужчина. — Действительно радует, что вам одинаково хорошо друг с другом. В таком случае, поговорим немного о тебе, не против?       Страх незаметно рассеивался, и Баттерс спокойно кивнул. Говорить стало легче. — Ты приезжал много раз, это не может не сказаться на твоем состоянии. Мне ли не знать, как это влияет на психику. Может, есть какие-то явные проблемы, которые ты бы хотел обсудить? — Возможно… Думаю, да, — чуть замешкался Лео. — У меня давно начались приступы сильной тревоги. Наставники и психологи всегда говорили, что это нормально, но Кенни сказал, что это похоже на панические атаки. — Весьма вероятно. Кенни в этом можно поверить, он по себе знает, что это… Скажи, ты смог отследить какую-то закономерность, из-за чего они у тебя?       «По себе знает»?.. Об этом нужно будет спросить у Кенни, когда будет момент… Обо многом нужно будет спросить. — Вроде того. Мы предположили, что… Это страх смерти, ада и всего в этом духе, когда я «чувствую что-то неправильное». — Вполне понятная и частая в наших кругах причина… А в этот приезд уже бывали? — Лео кивнул. — Сможешь описать, как себя чувствуешь в этот момент? — Пожалуй… Резко становится жарко, не хватает воздуха и трясет, — рассказывать все-таки казалось глупым и неловким. Он старался говорить кратко, невозмутимо. — Не могу двигаться и думаю, что умираю и вот-вот попаду в ад. — Мгм… Сможешь рассказать, после чего это было, или слишком личное?       Ох.       Прокручиваемые в голове воспоминания перемотались назад, к предшествующему положению возле двери. К ощущению мягких губ на коже, поддерживающих рук, тихому шепоту…

«Я только твой на эту неделю, Лео.»

— Понимаю, личное. Тогда не будем. — Нет, я… То есть, да, но… Я просто только сейчас задумался, — попытался собрать мысли воедино Баттерс. — За все время с Кенни это было только раз, когда он напомнил, что… Я здесь не надолго. Почему-то меня это еще сильнее, чем обычно, напугало, что ли…       Психолог задумчиво вздохнул. — Кажется, в тот момент ты почувствовал что-то «неправильное» сильнее, чем обычно. Могу ли предположить, что это твой первый подобный опыт? — Да, но… Я ведь и сам понимаю, что это все просто опыт на неделю, не думаю, что я прямо почувствовал что-то особенное из-за этого. Наверняка перенервничал из-за лагеря, как обычно, и зря усложняю. — Если ты не понимаешь, что сейчас чувствуешь, это совершенно нормально. Первый опыт всегда сложный. Я только хочу помочь тебе с этим справиться, так что можешь рассказывать мне все, о чем думаешь. Но я не буду на тебя давить, если нет настроя копаться в себе после дурацких фильмов, мы можем просто помолчать.       Баттерс послушно замолчал. Снова и снова всплывали мысли, связанные с Кенни: воспоминания, может, немного фантазий, утренние беспокойства… Возможно, и вправду лучше будет поговорить о них, пока есть такая возможность. Хуже уж наверное не станет. — Этим утром я… В общем, боюсь, что я слишком большое значение придаю всему, что между нами происходит. Для меня-то Кенни первый опыт, но я для него — один из десятка, думаю, мне не стоит… Быть слишком высокого мнения о себе. Я явно не буду ему интересен больше недели, и он дал это понять. — Ты полагаешь? — Да, он сам сказал… Когда мы.. ну… Он сказал, что все это на неделю. Так просто, совсем не придавая значения. — Ты напрасно так думаешь, Лео. Как я и сказал, Кенни вовсе не озабоченный, и сам ты подметил, что он к тебе внимателен, — напомнил психолог. — Так что заставляет тебя думать, что ты не можешь быть ему интересен? — Он рассказывал, что.. вроде как, сближается почти с каждым своим соседом. Не думаю, что я могу с ними соперничать. — Тебе кажется, что из раза в раз он выбирает нового человека вместо уехавшего? — Не кажется, ведь так и есть. Каждую неделю новый человек к нему подселяется, и, если верить его словам, со всеми примерно одна короткая история…       Несколько долгих секунд мужчина молчал, словно подбирал слова. Наконец он заговорил: — Лео, ты упускаешь важную деталь. У Кенни действительно новый сосед каждую неделю, — согласился он. — Потому что из раза в раз каждый из них выбирает уехать, а не остаться. — Что вы…       Осознание рухнуло на Баттерса тяжелой бетонной плитой.       Это не Кенни выбирает быть со всеми подряд и не быть ни с кем дольше недели. Просто каждый, с кем Кенни был, в итоге выбирал не его.       И вопрос «Уедешь от меня?» утром действительно был задан с досадой. И злосчастные слова, прочно засевшие в голове Баттерса, были не о Кенни, не о том, что он выделяет ему, Лео, неделю своего времени.

«Я только твой на эту неделю.

Потому что в конце недели ты уедешь,

а я останусь.»