И мир ослепнет

Эта ночь пахла гниением. Как, впрочем, и любая в таких городах. Они никогда не спят: скрипят ржавеющими заборами, стенают гулом бетонных стен, шепчутся сквозняками из выбитых окон, за которыми кто-то или что-то все ещё дышало, двигалось, жаждало. Саске стоял на крыше полусгнившего автосалона, нервно сжимая рукоять катаны и наблюдая за одиноким силуэтом на дороге. За тем, как серебро луны скользило по его лбу, сливаясь с серебром его волос. Слишком рано поседевший мужчина. Какаши. Он слышал это имя из уст того идиота-спасателя. Мужчина держал в руках пробирку, бережно вытянул её из внутреннего кармана, словно проверяя: не разбилась ли. Светлая, чистая, неестественная среди всей этой грязи и ржавчины. Девчонка, собиравшая в неё кровь, двигалась точно и холодно. У неё были шприцы, бинты и уверенность. Медик. Какаши и сам двигался быстро, уверенно, целеустремлённо, он знал: цена этой пробирки — мир. Знал это и Саске, случайный свидетель невозможного. Он следовал за ним тенью. Его никто не замечал. Да и никому не было дела. Мир наблюдателей давно умер. Путь занял почти пять часов — через леса, мимо покинутых деревенских домов вдоль разбитой дороги. Чем ближе они подходили к лагерю этих людей, тем чище становилась природа, тем спокойнее становилось всё вокруг. Светало. У полусгнившего моста, ведущего к лагерю, раскинулись ухоженные поля: зерно, овощи, фруктовые деревья. А по ту сторону — мельницы. «Это место живо», — подумал Саске и почти позавидовал. Почти. Всё это время Саске вспоминал о парне, укушенном и выжившем. О том, кого он и не знал, но чьё лицо, освещённое тем фонарём, всё ещё вспыхивало в памяти, когда он закрывал глаза. Когда они наконец добрались до холма, за которым открылся вид на лагерь, Саске застыл. Протёр глаза. Это не то, что он себе представлял. Не руины, не караван на колёсах. Не свалка отчаявшихся выживальщиков, которых он встречал по всей стране. Нет. Металлические стены. Прожекторы. Мосты, как в старинных крепостях. Под ними — рвы с ловушками. Порядок. Человеческий. Запах еды. Приглушенный звук музыки. Он почти позавидовал им. Почти. Это был не лагерь. Это был вызов. Он запомнил местность, количество постов, охранников. Зафиксировал маршрут. Хотя в этом не было нужды — дорога вела прямо в Коноху. Без единого лишнего поворота. Потом, не колеблясь, повернул назад. Он вернулся туда, откуда начал — в город. К многоквартирным домам-гробницам. Через несколько часов он вышел к ограждённому району. Четырёхметровый забор. Не против мёртвых. Против бедных. Старый. Элитный. Внутри — квартал, где ещё до конца света все было мертво. Через забор можно было разглядеть район. Район, где витрины были не разбиты, а заколочены изнутри. Где на крышах стояли антенны, а у заборов — баррикады: кто-то до последнего защищал свой дом. Район, где жили не бандиты и мародёры, а те, кто имел власть до конца. Сильные мира сего. Саске осенило: охранник одного из самых влиятельных людей страны поселился бы именно здесь. Слишком кичливый, чтобы выбрать место попроще. Он ходил по периметру сутки, всё это время вслушиваясь в звуки за стенами. Но не в крики живых. Нет. Это был шепот смерти. Хрипы мертвецов, застрявших внутри. Саске пробовал пролезть в водосток, в щель между воротами. Никак. Баррикады у главного входа были возведены в отчаянии. Плотно. Насмерть. Саске сел на землю, уставившись на запертый элитный квартал. Там — быть может — дом Кисамэ. Быть может — след. Быть может — Итачи. Но пробраться туда невозможно. А возвращаться в убежище не вариант: недели пути. В одиночестве, отчаянии, разочаровании. Да и зачем? Саске сжал кулаки. Хотелось выть. Но ни слёз, ни голоса, как всегда, не было. Он принял решение. Он не будет прорываться силой. Он поступит иначе. Умнее. Пойдёт в Коноху. В этот оазис посреди гниющего мира. Придумает правдоподобную легенду. Войдёт в доверие. Улыбнётся фальшиво, как умеет. Умел когда-то. И когда наступит момент — надавит. Найдёт слабое звено. Попросит помощи. Или… Парень. Укушенный и живой. Зовут, вроде, Наруто. Ходячее чудо. Возможно, ключ. Возможно, оружие. Возможно — нечто большее. Саске встал, стряхнул пыль и направился обратно. Он будет один. Грязный. Бродяга. Но с самым опасным — с намерением.