И мир ослепнет

Он здесь. Один. Попросил оставить его. Хинате уже всё доложили люди отца — сухо, официально, как всегда. Он вернулся. Он ранен. Он хочет побыть один. Но в этот раз она решила не слушаться его приказов. Не из вредности или злости. Просто устала бояться. Устала ходить на цыпочках, устала сдерживать дыхание. Устала лгать — отцу, ему, себе. Дальше всё было просто. Стены. Лестница. Ступени, которые она знала наизусть. Дом Совета когда-то было её домом. Задолго до того, как здесь раскинулся штаб. Задолго до того, как её мать была съедена мертвецом на лестнице у входа. И задолго до того, как запах жасмина, наполнявший этот дом, исчез. Теперь здесь пахло камнем, пылью и чем-то медицинским. Для Хинаты здесь пахло еще и кровью. Сердце билось о рёбра быстро, гулко, отчаянно, в каждом ударе — его имя. Она не нашла его ни в одном из пустых кабинетов, ни в заброшенном больничном блоке, ни в кресле Хокагэ. Нет. Он нашёлся сидящим на крыше дома Совета — босиком, с бутылкой в руке, спиной к ней. Золотые, местами пропитанные кровью волосы были растрёпаны ветром, и — она уверенна — его собственными руками. Он любил запускать в них свои пальцы, когда нервничал. Только сейчас он выглядел не просто спокойным. Он выглядел тихим. Опустошённым. И потому — пугающе уязвимым. Хината замерла. Просто чтобы посмотреть. Он пил. Глотал так громко, словно пытался заглушить этим повседневный шум Конохи. Где-то внизу звучали голоса, пилы, кромсающие стволы деревьев, лай. Здесь, на высоте, всё это казалось чужим. Самое высокое здание в деревне возвышалось даже над западной стороной забора. Крышу дома Совета можно было использовать как один из шести постов. Ведь отсюда был виден мир. Настоящий. Отсюда был виден Наруто. Настоящий. — Ты выглядишь... плохо, — сказала она. Мягко. Тихо. Просто чтобы сказать хоть что-то. Он вздрогнул. Быстро обернулся. И впервые за долгое, невыносимо долгое время — улыбнулся. По-настоящему. Не той улыбкой, которой он сегодня одаривал прохожих: вымученной, чужой, как пластырь на пулевом ранении. Не усмешкой, с которой он смотрел на паучью ловушку Данзо. Сейчас его лицо было открытым. Светлым. Словно в нем снова появилось место для солнца. — А ты слишком хорошо для девушки, которая провела три дня в госпитале. — Я… думала, ты мертв, — Хината сделала шаг вперёд. — Отец сказал, что ты не вернешься… Он поставил бутылку рядом и резко встал. В этом движении было что-то звериное. Дикое, полное сил. Слишком гибко, слишком свободно, слишком… «красиво,»  — подумала Хината. — Но я здесь, — сказал он, и его голос стал чуть ниже. Хрипловатый. Бархатный. Наруто шагнул ближе. Её тело предавало. Сердце грохотало, кровь приливала к лицу. Она пыталась сохранить спокойствие, но знала — бесполезно. Хината привыкла к взглядам. Мужчины в лагере больше не смотрели на неё, как на ребенка. Она больше не прятала своё тело в безразмерных балахонах. Училась быть собой. Училась не стыдиться своей женственности. И рядом с ним она чувствовала, что это — её оружие, а не слабость. — И я тоже здесь, — шаг, ещё один. Теперь они почти касались друг друга дыханием. Наруто смотрел на неё так, будто в ней было что-то невозможное. Как в той пробирке с его отчего-то не заражённой кровью. Как в жизни после укуса. — А что ты здесь делаешь? — он не двинулся. Просто смотрел. И в этом взгляде было облегчение: кто-то всё ещё видел в нём не символ, не выжившего, а обычного человека. — Когда отец сказал, что ты не вернешься, — Хината подошла вплотную, рукой коснулась его груди. Пульс. Живой, упрямый. Как он сам. Учащённый. — Я ненавидела то, что не успела сделать так. Её горячая рука задрожала. Его светлые глаза потемнели. А шумный мир вокруг затих, как будто задержал дыхание вместе с ними. Она и сейчас не решалась. Но он всё понял. Взял её за запястье. Мягко. Медленно. Надёжно. Он не знал, что будет завтра. Не знал, чем обернётся эта ночь, и выживет ли он к рассвету. Но в этот миг ему казалось, что впервые за всё это время он действительно жив. И — впервые за всё это время — он чувствовал, каково это: хотеть жить. Он поцеловал её. Неровно, голодно, так, как целуют, когда боятся, что это в последний раз. Когда губы не просят, а требуют. Они были тёплыми и горькими от алкоголя, язык — смелым, даже дерзким. Хината почувствовала, как Наруто с силой притянул её ближе, будто хотел впитать в себя её тепло, дыхание, саму суть её живого тела. Он не стеснялся, он брал. Хината отвечала без колебаний. Она задыхалась. От желания, от счастья, которое вдруг оказалось слишком острым. Вцепилась в его грязную, порванную куртку, чтобы хоть что-то держало ее в собственном теле. Оно пылало — не от стыда, а от того, как много в ней накопилось — чувств, боли, любви. Всё сразу прорвалось, вырвалось наружу и встретилось с его поцелуем. Это не был тот первый поцелуй, который она представляла себе каждую ночь перед сном: нежный, правильный, как в книжках. Нет, этот был другим. Он пах потом, кровью, отчаянием и надеждой. Был влажным, прерывистым, немного болезненным. Пьяным. Настоящим. Он притянул её к себе с такой силой, будто хотел вобрать под кожу. Она почувствовала, как его руки — горячие, с шершавыми ладонями, пахнущие пылью и кровью — скользнули по её спине, вниз, изучая изгибы её тела. Они опустились прямо на бетон крыши неуклюже, жадно. Он прижал её к себе, хотя казалось, что ближе уже невозможно. Пальцы Хинаты запутались в его грязных волосах, дыхание сбилось, и где-то внутри закричало: «Остановись, это неправильно, не так, как нужно!» Но она не слушала. Он был живой, тяжёлый, пахнущий чем-то, от чего кружилась голова. Её дрожащие колени обвились вокруг его бёдер сами собой. Всё происходило быстро, ярко, бездумно. Он задыхался в районе её шее, шептал что-то бессвязное. Она чувствовала его возбуждение — острое, невыносимо живое. И это не пугало, не смущало. Наоборот — разжигало что-то внутри, тёмное, новое, её собственное. Женское. Он выдохнул ей в ухо: — Я хочу тебя. Хината задрожала, обняла его крепче и послала свой внутренний голос к черту. Её соски затвердели, и он почувствовал это сквозь ткань. Замер на секунду — а потом застонал. И всё её тело, переполненное, дрожащее от переизбытка чувств, отозвалось на этот болезненный стон. Хината поняла: она больше не девочка, которая ждала. Она женщина, которая выбирает. И сейчас она выбрала отдаться ему. Без остатка. И выбрала взять его. Без остатка. Именно в этот момент ленивый, чуть насмешливый голос разрезал пульсирующий вокруг них воздух: — Ого, детки времени не теряют. Они подняли голову в сторону двери одновременно, но не отпрянули. Они не делали что-то неправильное. Наоборот, происходившее было так естественно и необходимо, что для смущения в системе их координат места не было. У двери, запустив руку в карман, стоял Какаши. Выглядел он, как всегда, — усталым, с полузакрытыми глазами, но в них что-то откровенно смеялось. Как у шелудивого подростка. — Цунадэ велела вам явиться на ужин. Считай, у тебя есть минут двадцать, чтобы не прийти туда таким ароматным, — он склонил голову, — и со стоящим членом. Наруто не сразу нашёл, что ответить. Дышал тяжело. Всё ещё нависая над Хинатой и не отпуская её руку, он усмехнулся: — Понял, капитан. Он поднялся, протянул ей руку и помог встать. Оглядел себя, снял куртку, за которую мгновение назад так отчаянно цеплялась Хината, и протянул её девушке. — Можешь отнести её Тентен, пожалуйста? Тебе всё-таки по пути. А она обещала, что починит её. «Трофей войны», — передразнил интонацию подруги Наруто. — Конечно, — Хината кивнула. Голос — хриплый, глаза — блестящие, губы — припухшие. И на этих губах был его вкус.

***

Душ был ледяным. Нарочно. Он стоял под слабым напором воды, уперевшись руками в потрескавшуюся кафельную плитку и стиснув зубы так, что сводило скулы. Но холод не помогал. Не спасал. Только делал всё острее. Каждая капля будто обжигала кожу. Он пытался не думать о ней. Не думать, как она пахнет, как звучит её сбившееся дыхание, как дрожат её бёдра, отзываясь на его возбуждение. Вода хлестала по затылку, по шее, стекала по позвоночнику, по животу, по кровящему на плече укусу — а он вспоминал, как её губы дрожали от желания. Как её ноги обвивали его тело. Как она смотрела — впервые не испуганно, не стеснённо, а возбуждённо, решительно. Только сейчас он понял, насколько отвратительно выглядел и пах он сам во время их поцелуя. Как она вообще на это согласилась? Он выругался. Прижался лбом к кафелю, от которого тянуло сыростью и старой плесенью. И всё равно — не смог изгнать её. Ни из мыслей, ни из тела. Он вспомнил вкус её губ — солёный и горячий. Вспомнил, как скользнул ладонью по её спине — и дальше, чуть ниже. Как она выгнулась. Боже, как она выгнулась! Сильная. Мягкая. Настоящая. И ему этого было мало. Он хотел её снова. Хотел запрокинуть голову, вдохнуть её запах — жасмина и чего-то более тёплого, более телесного. Хотел услышать, как она стонет его имя сорванным, сдавленным голосом. Увидеть, как дрожит, сжимается, извивается под ним. Мысли о Хинате пробуждали в нем желание. Но не только первобытное желание взять её. В нем пробуждалось желание жить. Впитывать в себя как можно больше эмоций, чувств, запахов, вкусов. Стоя на перекрестке Города мертвецов он и забыл о том, как прекрасна эта жизнь. Он был готов умереть, он хотел умереть. До того, как обратится в неживое, но существующее нечто. Ждал, что хоть один из мертвецов его найдет. Его, готового к смерти, раскинувшего руки посреди погибшего города. И его нашли. Люди. Не мертвецы. Иронично. Он провёл рукой по лицу, по шее, по груди, но эти прикосновения не унимали жажду. Потому что это были не её руки. Отмахнувшись от этой мысли, он выключил воду. Вытерся, вышел из душа, перевязал рану на плече и надел чистую одежду: белую футболку с красным водоворотом на груди и старые, почти вытертые серые штаны, которые ещё пахли доапокалипсисом — летом, солнцем, свободой. Хлопок футболки ласково прилегал к распаренной коже, струился по мускулам, словно не ткань, а прикосновение. Футболка натянулась на плечах и груди, едва заметно подчеркивая рельеф тела — он стал массивнее, грубее, взрослее. Наруто взглянул в зеркало и неожиданно увидел в отражении глаза, полные огня. В них плескался азарт, которого он не чувствовал месяцами. Футболка, прилипшая к пояснице, прохладой возвратила к реальности. Он оглядел себя ещё раз: ни капли его яркости. Не его привычные синие и оранжевые цвета — те сейчас пахли кровью и гарью. Когда он подошёл к дому Цунаде, заметил: дверь распахнута, словно его уже ждали. Или просто устали закрывать. Внутри, в доме, всё было наполовину. Полурабочие генераторы, полуживая мебель, полуслова в её медицинский отчётах. Даже сама Цунаде — наполовину легенда, наполовину уставший военный врач в отставке. Только боль и смерть в её жизнь были до конца. Наруто знал: если она и оставалась в их лагере, то только ради таких, как он. Упрямых, бесполезно живых. Ей были не интересны игры Данзо, не интересен статус члена Совета, не интересна сама жизнь. И от этой мысли Наруто стало очень грустно. На заднем дворе уже жарилось дефицитное мясо оленя на углях. Справа стояли большие миски с лапшой, рисом, овощами. Вино, саке, сладкий чай. Бабуля-Цунадэ разоряла саму себя. Тихо играла музыка. Тентен уже плясала с Ли. А хозяйка вечера наливала себе в чашку что-то крепкое. — Узумаки! — закричала Сакура и подбежала первой. За ней — Ли, Тентен (махнув рукой: куртка будет как новая!), и чуть сдержаннее, но с тем же облегчением — Шикамару. Сакура схватила Наруто под локоть и потянула к столу, весело болтая про то, как Ли впервые в жизни напился пару дней назад (не уточняя, что напился он от горя) и устроил в Конохе дебош. Но Наруто почти не слушал. Он искал глазами её. И она нашлась. В длинной синей юбке, в светлой майке с шикарным (как подметил про себя Наруто) вырезом. Волосы распущены. Глаза сияли. В руках — чашка с зелёным чаем. Она разговаривала с кем-то из людей своего отца, но, увидев Наруто, смущенно закусила губу. Её взгляд говорил громче слов. Он присел рядом с ней. И ужин начался. Они старались быть осторожными. Но порой её колено касалось его слишком долго. Порой, наливая ему чай, она задерживала пальцы на его запястье дольше положенного. Порой его рука под столом интимно скользила к внутренней стороне её бедра. От чего она заливалась краской, а Наруто тут же убирал руки прочь. Всё-таки с другой стороны стола, рядом с опьяневшей Цунадэ, сидел Хиаши. Они то и дело над чем-то смеялась. Шептались. И оба знали: как только ужин закончится, они, наконец, останутся вдвоём.