И мир ослепнет

Саске не собирался кого-то спасать. Он давно этого не делал. Даже не пытался. И уж точно шёл неделями через города-призраки, кишащие мертвецами, не для того, чтобы в последний момент вытаскивать кого-то из беды. Он искал только одно: след, намёк, крохотную зацепку, которая могла бы привести его к брату. В этом городе родился Кисаме — правая рука Итачи, его живая скала и безмолвный телохранитель. Гора мышц, тестостерона и, как подозревал Саске, комплексов. Он всегда догадывался, что тот что-то компенсировал, особенно когда вспоминал, с каким остервенением Кисаме проводил часы в зале. Но это были старые мысли. Из прошлой жизни. Той, в которой Саске ещё позволял себе иронию. Походы в зал. Жизнь. В этой жизни он двигался по ночам, в тени, почти без сна, почти без дыхания. Как зверь. Он не знал ни номера дома, ни улицы, ни фамилии. Только один упрямый факт, выловленный из чьих-то слов в его воспоминаниях: Кисаме родился здесь. И вот, в вечном поиске, в вечном движении он жил уже пять лет — с того самого утра, когда его город стерли с лица земли. Но в эту ночь он остановился. Сначала он увидел её: перепуганную девчонку с кунаем в руке. Два пучка на голове растрепались, одежда покрылась пятнами, а кулаки — кровью. Что-то страшное случилось с ней в школе, из здания которой она выбегала. За ней вывалился зомби. Быстрый. Слишком быстрый. Она не оборачивалась. Не слышала хруста мусора под ботинками. Только неслась вперёд, гонимая чистым ужасом. И почти врезалась в Саске. Он едва успел юркнуть в кусты. Не заметила. Никто не замечал его с тех пор, как он стал тенью. Девчонка попыталась ударить мертвеца, но промахнулась. Кунай вылетел из руки и упал к ногам Саске. Она не оглянулась. Только побежала дальше. От него. И от собственной смерти. Он уже собирался уйти. Саске не интересовал мертвеца и не успел бы спасти девчонку, но тогда появился он. Громкий. Живой. Бессмысленно смелый. Вылетел из переулка и с какой-то идиотской бравадой врезал битой мертвецу по голове. Тот отлетел. Но в этот момент трое живых смотрели не на него. Они смотрели на расколовшуюся в руках спасителя-идиота биту. Череп выстоял. Бита — нет. И в этот момент Саске стало их жаль. Он давно не испытывал это чувство и уже собирался выйти к ним. Сделать хоть что-то. Но замер — сзади девчонки послышался звук. Булькающий, вязкий. Ужасный. Ещё один мертвец. Из школы. А этот идиот… не застыл. Он встал между ней и угрозой. Не с оружием, уже лишь с подобием оного. — Беги! — крикнул он. И Саске дрогнул. Он не хотел вмешиваться. Не должен был. Это не его дело, не его бой. Но что-то в этом приказе, в этой бесполезной храбрости, отозвалось в нём так, что он не мог не подчиниться. И подчинился. Он побежал. Но не «от», как эта девчонка, а «к».                          Не успел. Мертвец, разбивший своей черепушкой биту этого героя, вонзил зубы в его плечо, прежде чем Саске успел добраться до них. Кровь. Слишком быстро. Саске замер. Он мог бы подбежать. Ударить. Убить. Но было поздно. Блондин оттолкнул мертвеца, стоявшего перед ним, не издав ни звука. Обернулся и просто навалился всем телом на кусавшего его монстра, разбивая его череп о стену. Грохот. Треск. И — тишина. Второй мертвец — та же участь. Этот идиот сражался с яростью, будто пытался выбить саму смерть из черепа чудовища кулаками. Остатки биты — в ход. Взмах. Удар. Ещё. И ещё. Пока всё не стало неразличимой массой плоти и костей, одним кровавым и гниющим нечто. А потом он остановился, тяжело дыша, с кровью на лице и стеклом в глазах. Встал, сделал несколько шагов к ближайшему источнику света — фонарю — и опустился на колени. Медленно развёл руки в стороны и замер. Он ждал. И Саске понял: он не просто остановился. Он сдался. Мертвец рядом с ним, казалось, ощутил запах. Голод дёрнул остатки мышц на его челюсти, он требовал забрать своё. Чувствовал, что рядом человек, готовый умереть. И сама смерть, древняя и вездесущая, потянулась к нему. Саске наблюдал за этим, не дыша. Он видел, как из юноши, отчего-то показавшегося ему в этом фонарном свету необычайно красивым, уходит жизнь. И всё же он не умер. Через несколько минут прибежали остальные: мужчина с седыми волосами, девчонка с розовыми. Ещё кто-то. Всхлипы, паника, объятия. Саске оставался в тени. Как всегда. Он ничего не изменил. Не вмешался. Не спас. И ушёл. Продолжил свои поиски. Квартира за квартирой, дом за домом. И всё время — тот же кадр перед глазами. Укушенный. Свет фонаря. Кровь. Раскинутые руки. Он чувствовал вину. Впервые за годы чужая боль осела где-то между рёбрами. Но его цель всегда важнее эмпатии. Как бы ему ни хотелось кого-то спасти, он знал, чем это заканчивается. Спасатели умирают. Как этот блондин. Не кинься он туда, остался бы жив. Как Саске. Он не знал, почему на следующий день снова оказался в том же районе. Почему, заметив костёр в одном из дворов города, проскользнул в ближайшее здание, поднялся по лестнице и сел у окна. Просто сел. Просто смотрел. Просто ждал. Потому что он был там. Живой. Не бился в конвульсиях. Не гнил. Не рвался к людям. Он ел. Он шутил. Он смеялся. Говорил о чем-то с седым, будто ничего и не произошло. Саске сидел в тени до утра. Ждал. Ждал, что вот сейчас зрачки потускнеют, кожа побледнеет, начнётся дрожь. Но этого не происходило. Этот идиот был жив. Он был укушен — и не умер. И впервые за пять лет Саске не чувствовал себя одиноким. Кто-то ещё нарушил законы этого мира. Кто-то, как и он, отказался играть по чужим правилам. А вместе с тем Саске ощутил, как в этом городе что-то изменилось. Неуловимо, на уровне воздуха. Почти незаметно. Как будто сама смерть, — древняя, безликая, всевидящая — затаив дыхание… …сделала шаг назад.