My sinful confession

I get dirty thoughts about you,

They get worse when I'm without you.

Does that mean that I'm going to hell

or are you thinking them as well?

Dirty Thoughts — Chloe Adams

      Драко Малфой принял сан в четверг, под мелкий октябрьский дождь, когда ему исполнилось двадцать лет. Далеко не спонтанное решение казалось мужчине почти элегантным избавлением от насущного — на фоне прочих вариантов, что мог предложить маггловский мир.       Учитель? Нет, он не выносил детей. Врач? Один вид крови без магии, без противоядий, без мгновенного исцеления — уже заставлял его желудок сворачиваться. Социальный работник? Слово «социальный» само по себе звучало как приговор. А вот священник — это казалось чем-то… дистиллированным.       Этот выбор, казалось, был самым приятным, почти: чёрная сутана, белый воротник, тишина каменных стен. Никаких имён. Никакого прикосновения. Люди приходят, говорят, уходят. Почти как в библиотеке, только вместо книг — их грехи. Был, правда, один нюанс, который он понял слишком поздно, уже после того, как настоятель произнёс слова рукоположения. Ни при каких условиях католический священник не имел права вступать в брак или брать в дом кого-либо. Для него навсегда закрыты двери всего мирского. И оттого мужчина не держит при себе тепла чужого тела. Целибат не просто правило, а архитектура жизни: всё выстроено так, чтобы не было места ни для кого, кроме Бога и прихожан.       Драко Малфой не верил в Бога.       Неверие было его личным грехом, и мужчина намеревался забрать его с собой в могилу или хотя бы нести сей крест до тех пор, пока служба не дойдёт до чётко оговоренного времени.       Три года он должен был прожить среди маггловских профессий — так гласил приговор, смягчённый, как ему потом сказали, «давлением со стороны ряда лиц». И, наверное, стоит справедливо признать, что, даже являясь безвольным заложником мрачных обстоятельств, сам он не торопился узнать, под чьим именно давлением. Не хотел быть должным. Однако был. Навязчивая мысль жила с ним, проникая через разум под рёбра, как по-своему тихая и острая заноза.       Приход Святого Антония располагался в восточной части города, не в туристическом центре или среди светлых витрин магазинов, совсем не в месте, где находился бы всегда людный переулок с уютными кафе. Приход был там, где тротуары старше большинства живущих в окрестностях людей: серый камень фасада, узкие стрельчатые окна, чугунные ворота с облупившейся краской обычно веяли скукой и опостылевшим одиночеством. Но внутри — прохлада даже в июле, едва уловимый запах ладана и природного пчелиного воска, никогда не затухающие свечи у статуи Богоматери.       Новое место пахло временем. Не так, как Хогвартс, — там царил запах пыли и чернил. Но внутри храма всё было иначе: спёртый воздух пропитался тихим отчаянием и надеждой, что упрямо трепетала под сводами, не желая утопать во грехе вновь прибывающих людских душ. И, важно сказать, поначалу Драко ненавидел исповедальню: тесная деревянная кабина и решётка, разделяющая священника с кающимся, что была из того же материала, с пурпурными занавесями, выцветшими до цвета старого скисшего вина. Однако его почти всегда сосредоточенный взгляд мог с озорством хищника наблюдать за происходящим: мелкие квадраты, через которые едва просачивался дневной свет и чужое тихое нервное дыхание. Но эти голоса — изредка дрожащие и всхлипывающие из раза в раз, шепчущие про измены, подлое воровство, зависть и предательство, — они лишь пустые обиды. Бесконечная, изматывающая тривиальность людских грехов.

Я открыл Тебе грех мой и не скрыл

беззакония моего; сказал:

«Исповедую Господу преступления мои»,

и Ты снял с меня вину греха моего.

Псалом 32:5

      Малфой сидел по другую сторону и давал отпущение по форме: «Ego te absolvo a peccatis tuis in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti» — и слова выходили из него ровно, механически, как заклинания, которые он зазубривал в детстве, не веря, а просто запоминая правильный порядок звуков.       Для него месяцы шли медленно, как воск стекает по почти догоревшей свече, но, переступив через себя, он научился покорно кивать и смиренно молчать в местах, где от него требовали принятия умоляющие голоса прихожан. На лице его теперь всегда мелькала нотка необходимого сочувствия и понимания. На деле — тревожный разум не был вовлечён, как у человека, слышавшего всё, но не думающего о насущном. Его глаза смотрели сквозь — сквозь людей и их грехи, — но при этом не давали зацепиться за живое внутри него самого.       Три года — тысяча дней.       Он считал.

Вера же есть осуществление ожидаемого

и уверенность в невидимом.

Евреям 11:1

      А потом наступило то… воскресенье.       Приятное полуденное солнце согревало высокие своды собора, месса уже закончилась, когда последние прихожане медленно потянулись к выходу. Драко, привыкший, но уставший от положения дел, лениво окидывал лица незнакомцев, чтобы на краткий миг не потерять ощущение реальности: женщина с розарием в руках, молодой отец с орущим ребёнком на плече, двое подростков. Но те пришли явно не ради веры и обращения сердца к Богу, а, скорее, чтобы выполнить наказы слишком строгих родителей.       У алтаря было душно и пахло ладаном. Малфой поймал себя на мыслях, что сегодня надо наконец разобраться с документами для епархии, и желательно — разобраться с этим как можно быстрее, и что в трапезной снова будет вермишелевая запеканка, и что до конца наказания осталось триста шестьдесят два дня.       В стены собора вошла незнакомка как раз в тот миг, когда жаркое июньское солнце светило особенно ярко, смещаясь так, что окно-роза за алтарём ударило рассеивающим теплом прямо в центральный неф: жёлтыми, синими, красными оттенками, как раздробленная витражная молитва. Их тусклые отблески отбрасывали слабую тень на каменные полы древнего собора, как осколки веры у самого юного грешника или приятный глазу рисунок святых. Молодой священник до последнего стоял, повёрнутый лицом к алтарю, обернувшись на тихий звук шагов, но, к своему разочарованию, заметил лишь тёмный силуэт, что был залит золотом солнечного света.       Его свет слепил…       Элегантная женская фигура двигалась вдоль рядов скамей плавно и медленно, не торопясь, как изящная лань, с момента рождения знающая, что время всегда имеет свою цену, а скоротечность неизменчива.       — Святой отец, — тихо произнёс робкий голос, — прошу меня простить за опоздание.       Тон был покорный, но низкий и слегка хриплый от долгого молчания. Но от него сердце Драко незамедлительно ёкнуло, как бывает, когда с губ слетает невыносимо родное имя. И это имя — приговор или до сумасшествия знакомый приятный аромат, который смутно помнишь, но не в силах уловить в толпе. Для Малфоя именно этот голос давным-давно стал наваждением в ночи или переливом, сладостным отзвуком прошлого — как мотив мелодии, что крутится в мыслях в самые неподходящие моменты, но слова никак не вспомнить.       — Месса уже закончилась, — понимающе ответил он, и на лице появилась едва уловимая улыбка. — Но, если вам нужна исповедь, я готов.       — Именно, — почти не задумываясь, ответила девушка, машинально кивая и замечая, как священник делает то же самое, указывая на исповедальню.       Молодой мужчина неторопливо подошёл к своей половине, опустил занавесь, чтобы сохранить приватность, и, складывая руки в отработанной месяцами привычке, с лёгким вздохом присел на скамью. Через деревянную решётку он не мог разглядеть почти ничего, но всё же заметил, как женская тень медленно вплыла за ним — профиль, наклон головы, прядь волос, упавшая на линию лба. Изящные переливы света за её спиной по-прежнему играли против него, и именно сейчас Драко чувствовал, что как никогда близок к греху.       — Благослови меня, отче, ибо я согрешила, — произнесла девушка едва слышно, чтобы уловить мог только тот, кому она решилась открыть душу и самое сокровенное. — Прошло… — напряжённое молчание вновь повисло в воздухе, когда она замерла, не решаясь говорить, выдохнула и продолжила: — очень много времени с моей последней исповеди.       — Сколько? — уточнил Малфой, не желая, чтобы звуки чередующегося тона умолкали в исповедальне.       Мгновения разлуки тянулись подобно патоке.       Собор помнил.       — Годы… — Но девушка чувствовала иначе и поспешила исправиться: — И, может быть, даже вся жизнь… — Усмешка, робкая и тихая, сорвалась с губ, заставляя смутиться, сжимаясь в тугой комок. — Если без утайки.       Она говорила долго — упоминая о вещах, которые в иных устах Драко находил бы скучными: резкость с человеком, который не заслужил; молчание, когда надо было заступиться; гордость, перепутанная с принципами; уязвимость, которую она приняла за слабость — чужую и свою.       Он слушал.       Старался Выключать себя — привычный механизм.       Но вкрадчивый женский голос не умолкал, просачиваясь сквозь привычную профессиональную глухоту, как вода сквозь камень: медленно, настойчиво, тихо нашёптывая то, что не хотелось слышать.       — …и я была несправедлива к кому-то. — Безмятежный голос на мгновение умолк, чтобы продолжить чуть позже, но менее уверенно: — Кто-то, вполне возможно, заслуживал большего… — медленно пожала плечами, — …или меньшего, но я ещё не решила.       Малфой назначил епитимью — три «Аве Мария» и одну «Pater Noster», — произнёс «Ego te absolvo» так же ровно, как и всегда. Вслед за ним девушка прочитала «Молитву сокрушения» — тихо, как человек, знавший текст не с детства, а выучивший нарочно.       «…Твёрдо намереваюсь, с Твоей помощью, принести покаяние и более не грешить…»       Тон не дрогнул ни на одном слове.       Он поставил под этим мысленную точку.       Девушка вышла первой, как бывало обычно со всеми прихожанами, а Малфой так и остался сидеть за занавесью, выжидая положенное этикетом время.       «Голос. Где я его уже слышал?.. В другом мире?.. Или жизни, когда был кем-то другим?.. Более злым. Более молодым. Более уверенным в своей правоте».              Шесть дней он её не видел.       И шесть дней запрещал себе думать о том, кому может принадлежать этот голос.       Он служил мессы, принимал исповеди, читал часослов — «Laudes», «Vespers», «Compline» — и делал вид, что его ничего не беспокоит. Это давалось легко. Малфои умели держать лицо. Но в следующее воскресенье девушка вернулась. На этот раз он успел обернуться до того, как солнце вошло в главный неф. И теперь увидел чуть отчётливее: средний рост, прямая спина, тёмный плащ почти в пол. Быстрый взгляд — мимо него, будто Драко не существовало, — направилась к исповедальне, как будто знала дорогу наизусть. Теперь исповедь была короче: о злости, что сложно удержать, словах, сказанных в нужный момент, но не тем тоном. И о том, что она хотела исправить, но не успела или не знала, доступно ли это вообще.       — Некоторые вещи по природе своей необратимы, — тихо говорила, надеясь на понимание. — Как вы думаете, — спросила в конце, — что-то действительно невозможно вернуть?       — Это зависит от того, что именно вы потеряли, — ответил Драко без особых колебаний, и для него это был один из редких случаев, когда говорил не по ритуалу, а как чувствует.       По ту сторону решетки повисла долгая пауза, что показалась вечностью.       — Да, — ответила девушка, тихонько добавляя, уходя: — Наверное…       И что стало привычно, закономерно: каждое воскресенье она возвращалась, как прилив и отлив — неизбежно и без объяснений.       Драко привык жить в ожидании. Не признавался себе в этом, но ждал — пока пел хор или шла месса, пока он произносил финальное благословение и прихожане расходились, — он знал, что после наступит воскресенье, когда девушка придёт. И однажды, в конце третьей недели, он решился, сказав ей — не меняя тона:       — В следующее воскресенье в храме будет реставрация, и его закроют для прихожан.       Привычная тяжёлая пауза, от которой становилось дурно.       — Вы будете здесь, святой отец? — В голосе едва улавливались звонкие нотки надежды.       Он не должен был отвечать утвердительно.       Но он сказал:       — Да, — почти не мешкая и слегка кивая.       Девушка ничего не ответила, оставляя священника в неведении и духоте пустой исповедальни думать о том, что целибат — это запрет не только на тело, но и на всё, что к телу ведёт: на голоса, не отпускающие в ночи, на ожидание воскресенья, на то, как он сейчас сидит и считает дни не до конца наказания, а до её следующего появления.