Obsession: Requiem

             

Хочу взлететь до небес,

Но не могу оторваться от земли.

Зачем же я пытаюсь, ведь я знаю, что все равно упаду?

<...>

Неизвестно почему все рушится, рушится, рушится...

Jason Walker, «Down»

              Шрам не болел вот уже несколько лет. Всё было хорошо.              

[Великобритания, Лондон, Площадь Гриммо 12]

                    Их общая спальня с Джинни буквально утопала во тьме — единственная тусклая дорожка света разливалась с распахнутого настежь окна. И в этом не слишком ярком прожекторе из лунного света на кровати спал Гарри Поттер вместе со своей женой Джинни. Его затылок буквально впечатался в подушку, в то время как черные вихры разметались по ней. Глаза закрыты. Губы сомкнуты и неподвижны. У самых ключиц горло подрагивало в немом созвучии с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой — дышал.        Почему людям снятся сны? Почему сну отдана целая треть жизни? Видения, взявшиеся неизвестно откуда… действительно ли яркие образы, что возникают во сне — всего-лишь искаженное порождение подсознания, как уверенно утверждал психотерапевт Николь? И вроде неиссякаемое любопытство привело человечество к удивительным открытиям, однако даже они не в состоянии полностью успокоить зуд познания, вечный информационный голод. Наоборот, чем больше люди узнавали, тем больше хотели узнать: вопросы становятся сложнее, ответы — все менее исчерпывающими. И, к сожалению, это касалось не только снов.        Но было в этом его сне нечто странное и совершенно точно неправильное. Люди обычно не погружались в собственные сновидения настолько глубоко, словно бы не надеясь когда-либо вообще всплыть обратно на поверхность. А Гарри внутри себя падал и падал, в настолько темные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал.              Он помнил, как это было.                    

«Собственный крик — пламя…

            

Полные боли глаза — искры…

            

На территории Хогвартса жарко. Действительно жарко.

                  

Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Его кровь? Кровь погибших друзей? Врагов? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или их?..

            

Вспышки заклинаний скользили будто бы настоящим лезвием по воздуху — мягко, филигранно, сопровождаемые пронзительными криками, плачем, мольбой, стонами. Сокрушительная волна из звуков накатывала, грозя сбить с ног, погребая под толщей воды, что не преодолеть.

            

— Больше уверенности, мой дорогой гриффиндорец. Развлеки меня, ну же…

            

Но Гарри слышал только Его голос, концентрировался лишь на нем, сознательно не позволяя себе услышать что-то ещё.

            

Собственный крик — пламя…

            

Полные боли глаза — искры…»

                          Рваный выдох сорвался с губ мужчины. Но сам Гарри не пошевелился даже, продолжая все так же неподвижно лежать на кровати.              И вроде он спал. Совершенно точно спал. Но, даже охваченный сном, разум не потерял свою способность к осмыслению.              Пульс и дыхание были замедленны практически до минимума, как если бы мужчина не спал в том самом смысле этого слова, который предполагался, а существовал на узкой грани между жизнью и смертью — глубокий, крепкий и невероятно концентрированный сон.                          

«Собственный крик — пламя…

            

Полные боли глаза — искры…

            

Поттер стоял напротив Тёмного Лорда, не опускал свою палочку, которая вдруг резко прибавила в своём весе, становясь тяжёлой, почти неподъёмной. Один за другим маги падали, лишались жизни под беспощадными взмахами палочек Пожирателей Смерти. И он не мог… остановиться. Не имел права. Сделал свой выбор слишком давно, чтобы отступить сейчас.

            

Всего вдруг стало слишком много… Крики ярости, вспышки заклинаний, град ударов, хрипы умирающих, хруст костей, булькающая из рассеченного горла кровь — все это заполнило разум юноши, утягивая его в чёрную бездну.

            

— Мой храбрый и отчаявшийся гриффиндорец… неужели это так сложно? Давай же. Ты же знаешь заклятье… — его голос перекрывал все остальное. — Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?

            

Лишь Его голос, голос Тома Реддла, не давал пасть окончательно, безвозвратно, заставляя с отчаянием дикого зверя впиваться, вгрызаться в сочащуюся алой кровью действительность, стоять напротив него. А перед глазами были лишь лица магов, которые не вернутся к своим семьям, их руки никогда больше не обнимут собственных детей, не одарят лаской жён, лица детей, которые не вернутся к своим родителям — они все, подобному бесконечному ковру, лежали на холодной земле, а их неподвижные взгляды остановились на том, кто вёл их за собой, был «тем-самым-Героем», который должен был одолеть Зло, спасти всех.

            

Собственный крик — пламя…

            

Полные боли глаза — искры…»

                    Мужчина резко мотнул головой в сторону. С губ сорвался болезненный стон.              Казалось, сама ночь стала вдруг темнее, а тишина глубже, концентрированней. Но даже если все так и случилось, мужчина на полу камеры вряд ли заметил разницу. Сейчас все то, что происходило за пределами его тела было несущественным. Он продолжал свое падение дальше, все глубже в темноту, пока его так называемая «физическая оболочка» продолжала неподвижно лежать на кровати. И даже лунному свету было не пробиться в непроглядную темень бездны его сновидений.                    

«Собственный крик — пламя…

            

Полные боли глаза — искры…

            

Время словно бы издевательски замедлилось, вгрызаясь зубьями в разум, что даже сейчас с лихорадочным отчаянием пытался найти выход, но его не было. Мгновения замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждая секунда раздувалась, растягивалась до невообразимых размеров.

            

Его голос смолк.

            

На смену ему пришёл звук, с которым два заклинания рассекли воздух, сталкивались. Гарри знал, каким тот должен быть. Множество раз слышал его совсем близко. Но сейчас… сейчас этот свист оглушал, пуская неприятную дрожь по телу.

            

Авада Кедавра и Экспеллиармус.

            

«Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?» — до сих пор в голове звучит Его голос. Его жизнь обрывает именно заклинание, которое для подобного не предназначено. Смешно.

            

На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Гарри закашлялся, позволяя ей стечь по подбородку вниз.

            

Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Битва вокруг продолжалась последние короткие мгновения.

            

Гарри мелко подрагивал, все ещё сжимая в руке палочку. Внутри все буквально горело разъедающим плоть огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца, образуя зудящую пустотную бездну.»

                                Гарри проснулся с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди.              — Снова кошмары? — раздался сонный голос Джинни рядом.        От неё пахло духами и алкоголем. Почти привычный набор ароматов — видимо, не так уж и давно вернулась, раз ещё не выветрилось до конца.              — Все хорошо, — дежурно ответил Гарри. — Пока слишком рано. Можешь поспать ещё, — хотя Джинни уже вряд ли его слышала, вновь провалившись в сон.               С губ Гарри сорвался усталый вздох. Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих, чтобы те стали чем-то привычным. За окном было ещё темно. Из этого можно было сделать довольно простой и логичный вывод, что спал он не так уж и много — обычное дело, учитывая их весьма сложные, но привычные в последнее время отношения со «сном». Морфей… или кто там этим заведует? Без разницы. Но в любом случае, похоже, они не ладили.        Невольно вспоминался недавний сеанс с психологом…              

«— Мистер Поттер, Вас снова мучают кошмары?

            

Гарри, казалось, и вовсе не услышал прозвучавшего вопроса. Смотрел сквозь врача, проведённые часы с которым были обязательными раз в полгода: психологи появились в колдомедицине сразу после войны, эдакое новшества утащенное у магглов, чтобы поддержать тех, кто выжил и победил.

            

— Я задала Вам вопрос. Снова мучают кошмары? — голос психолога настойчиво ввинтился в паутину из мыслей, вырывая мужчину из неё резко и без предупреждения.

            

Короткая пауза.

            

За это время взгляд Гарри становится осмысленным, давая понять, что он снова сконцентрирован на разговоре. А еще в его глазах, словно бегущей строкой, проносятся усталость и раздражение, что весьма доходчиво говорит о желании мужчины быть сейчас, где угодно, лишь бы не здесь.

            

— Нет, — односложный и уверенный ответ.

            

Ложь.

            

«Хорошие мальчики» не должны врать. Утопически? Возможно. Но Гарри слишком привык стараться быть «хорошим мальчиком», у него это даже получалось. К слову, врать тому, кто хочет помочь во всем разобраться — тоже не лучшая идея. Но разве можно было иначе? Он не поможет. А устыдиться за собственную ложь Гарри сможет и дома, когда останется наедине с собой и своими кошмарами, которые, несмотря на лаконичное «нет», преследовали его до сих пор с удушающей настойчивостью, пусть благодаря зелью настигать его у них получалось не так уж и часто, однако то зелье употреблять слишком часто нельзя.»

              Мужчина, протяжно зевнув, посмотрел на часы — ещё слишком рано, а с учётом того, что сегодня у него выходной, подобное раннее пробуждение ещё и бессмысленно. Честно? Вообще не хотелось вставать, так бы и лежал до конца времен без движения, для верности накрываясь одеялом с головой. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Хотя Гарри с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.              Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — пусть по календарю и значился выходной, ведь поспать ещё все равно не выйдет.        Гарри почти вслепую нашарил на тумбе рядом очки, возвращая те на их законное место — мир вокруг сразу стал чётче, хотя не сказать, что это хоть сколько-то радовало.              

«— Мы с Вами давно общаемся. Я вижу, когда Вы врете, — спокойным тоном невозмутимо продолжила женщина.

            

И улыбнулась.

            

Эта ее улыбка, наверное, выглядела располагающей, по крайней мере, должна была быть такой, но Гарри в упор не видел ничего располагающего. Слишком уж этот изгиб губ отдавал чем-то врачебным, от чего мужчине казалось, что еще немного и в голове начнет закрепляться уверенность, что ему пора в клинику или что-то в этом роде. Хотя… может, и правда пора.

            

— Сегодня Вы выглядите напряженно. Что-то случилось? — участие в голосе женщины слишком яркое, от чего казалось напрочь искусственным.

            

Это добавляло «баллов» во внутреннюю копилку раздражения, порождая где-то глубоко самое настоящее брожение, что рано или поздно приведёт к неожиданному и сильному выплеску — мужчина это понимал.

            

— Нет, — последовал еще один короткий ответ.

                  

В этот раз честный. С прошлого визита и правда ничего не случилось.»

            

       Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась, продолжается и будет продолжаться вне зависимости от Поттера. Наверное, от осознания этого в мужчине и крепло уже довольно долгое время ощущение собственной невовлеченности в действительность, даже если он в этой самой действительности находился, взаимодействовал с окружающими и все такое прочее: будто Гарри затащили в маггловский кинотеатр на довольно унылый и растянутый фильм, который и смотреть-то ему особо не хотелось, а из зала не выйти, вмешаться в происходящее тоже не выйдет.        И ведь понимал, что сеансы с психологом — стандартная процедура, одна из многих, чтобы хоть как-то держать в узде работников Аврората с таким вот насыщенным прошлым, упорядочить всё, а ещё обеспечить тех, кто мог пострадать от срыва «Героев», хоть какой-то страховкой. Что ни говори, а система необходима в условиях современного магического мира, чего не сказать о неконтролируемом хаосе. Процедура психологического освидетельствования, различные страховочные выплаты на каждый случай, из-за чего можно было полностью быть уверенным, что безопасность обеспечена, хотя по итогу все — не более, чем иллюзия, прямо как мыльный пузырь, который если лопнет, в ту же секунду обнажит все своё уродливое содержимое.              Как уже говорилось ранее, Гарри прекрасно осознавал, что это стандартная по регламенту процедура как раз на такой случай. Однако сомневался, что разговоры по методичке с психологом хоть как-то помогут именно ему. Они не дадут ему никаких ответов, не вернут погибших… тогда к чему это все?              

«— Мистер Поттер, давайте не будем тратить время друг друга? — предложила тем временем женщина. — Вы же и без меня прекрасно знаете, что наши с Вами встречи… это то самое единственное и необходимое условие. И его назначила Вам не я, а Министерство, причём, ради вашего же блага. Вы же не хотите проблем для себя и Вашей семьи, верно? — вопрос прозвучал, но был из разряда «риторических». — Это единственный путь, мистер Поттер. Иначе никак, — эти слова буквально придавили прессом… невидимым, даже не существующим, но при этом от чего физически ощущаемым. — Так что, расскажите о последнем кошмаре. Вам же будет лучше.

            

Гарри с шумом выдохнул.

            

Голова, переполненная разрозненными фрагментами, обрывками кошмаров, уже начинала раскалываться из-за этого голоса, что раз за разом звучал в своих настойчивых попытках докопаться до правды. Хотелось встать и уйти.

            

Вдох. Шумный выдох. Руки, до этого спокойно лежащие на собственных коленях, сжались до побелевших костяшек пальцев.

            

— Я же сказал… — прозвучало устало, даже вымученно. — У меня не было кошмаров.

            

Ни черта не убедительно. И это стало понятно по тому, как сжались губы женщины напротив — подобный ответ ее явно не устраивал. А после прозвучал вздох, пропитанный до самого своего основания разочарованием. Она взяла блокнот и ручку, явно намереваясь записать какие-то свои выводы. Плохой знак. Ведь вряд ли эта особа прямо сейчас могла написать там хоть что-то хорошее.

            

— Серьезно? — спросил напрямик Гарри. — В блокнот будете записывать? Вы в курсе, что это выглядит, как шантаж… ну, или на худой конец, как пассивная агрессия?

            

— Вы не говорите. Я пишу.»

      

       Поттер, наконец, поднялся с кровати с намерением пойти на кухню и выпить… нет, не воды, а кофе, много кофе, чтобы не уснуть снова в ближайшее время. Спустив босые ноги с кровати, тут же ощутил холод пола — это всегда помогало взбодриться. Джинни на кровати даже не проснулась, что даже к лучшему, если подумать.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. Но сначала кухня и кофе. И именно туда мужчина и направился, взъерошивая на ходу свои чёрные волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца.        Скажи Гарри кто-то еще тогда, когда он только пополнил собою ряды доблестных авроров, как именно сложится его жизнь дальше, Поттер бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему невозможности подобного.        Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «когда они победили»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить…                    

«Вокруг была тишина. Густая и вязкая, она обволакивала все вокруг, словно кисель, что переливался через края кружки, оказавшейся для него не по размеру. Но это тишина была недолгой. Мгновение. И зал будто бы очнулся. Крики, восклицания, стоны — какофония разномастного шума оглушала, сбивала с ног и кружила в вихре осознания окончательной победы над тем злом, что душило Англию слишком долго. Сама природа, будто чувствуя настроение израненных и уставших людей, которые, несмотря ни на что, находили в себе силы на улыбки, поздравления, вздохи облегчения и крики радости, поддержала их, позволяя солнечным лучам проникнуть в окна и затопить помещение согревающим светом.

            

Они победили.

            

Всего два слова. Но значили они слишком много. Их победа, правда, была важна и значила, действительно, слишком много. Яркая эйфория, греющее душу и тело удовлетворение Гарри должен был испытывать все это, так ведь? Но… нет. Ничего подобного.

            

Первыми к Гарри подбежали Рон и Гермиона. Именно их руки обвили его, именно их голоса первыми заполнили уши криками радости и поздравлениями. Только потом вокруг Поттера собрались Джинни, Невилл и Полумна. Остальные тоже не заставили себя долго ждать. Гарри не мог разобрать ни слова из того, что все разом кричали ему, не мог понять, чьи руки обнимают, тянут, толкают его; сотни людей теснились к нему, желая прикоснуться к Мальчику, Который Выжил, благодаря которому все наконец кончилось… Почему-то никому не приходило в голову, что тот самый Гарри Поттер, без которого не могли обойтись ни восторги, ни горе, ни празднование, ни траур, страшно устал, ещё чувствовал странную, тянущую пустоту, словно бы потерял нечто важное, неотъемлемое, что было рядом с ним все эти годы, без чего дальше все будет только хуже.

            

И лишь Полумна смогла понять хотя бы отчасти, что так необходимо было сейчас измученному, выжатому, как лимон, и резко опустевшему, Гарри.

            

— На твоем месте я бы мечтала сейчас о тишине и покое, — на грани слышимости сказала девушка, случайно задевая светлыми прядями кромку уха теперь уже национального героя, но у того даже не нашлось сил, чтобы хотя бы вздрогнуть.

            

— Я и мечтаю, — после небольшой паузы отозвался Поттер.»

                          …нет, это было ещё раньше, много-много раньше, от того Гарри и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        Кто такой Гарри Джеймс Поттер? Пожалуй, мало кто об этом спросит. Многие знают его, как «мальчик-который-выжил». Уже ни к чему такие вопросы. Его рост, вес, возраст — все уже изучено до мелочей. О нем действительно многие говорили. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка… уже стоило бы привыкнуть.              Честно? Гарри никогда этого особо не понимал.              Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч пятьсот девяносто пять постоянных жителей. Гарри Поттер лично считал, что ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти семи миллионов семьсот семидесяти семи тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Гарри просто не знал, как воспринимать себя по-другому, вопреки всеобщему мнению, что он какой-то особенный.              А ещё Гарри прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться «маленьким героем», совершенно не подозревая, что за этим кроется. Юноша с самого детства был скован по рукам и ногам, хотя ещё тогда даже не подозревал, кто он на самом деле. Сначала Гарри был должен хоть как-то «отблагодарить» Дурслей за крышу над головой: должен слушаться дядю, тетю, должен молча терпеть издевательства кузена, должен убирать в доме, помогать с готовкой, работать в саду, должен терпеть оскорбления в адрес родителей, должен принять, что легко мог остаться без еды и быть запертым в чулане под лестницей. После первого курса многое изменилось, но, в целом, обязательств меньше не стало, наоборот, их количество выросло, а ещё прикрепилось звание «героя». Казалось, все мальчишки хотят быть героями, отличиться, вот только Гарри этого никогда не хотел. Должен, должен, должен… Одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Но Гарри словно бы не ощущал этой тяжести, принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Гарри соответствовал чужим ожиданиям, точнее… изо всех сил старался им соответствовать, правда, получалось не всегда.              Вот только…              В его клетке из бесчисленных обязательств, бесконечных «должен» и чужих ожиданий воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущал Гарри. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда он едва научился ходить.              Гарри Поттера всегда считали героем, тем, кто избавил мир от жестокого темного волшебника — ну, почти всегда, если припомнить второй курс. Даже продавец волшебных палочек с абсолютной уверенностью утверждал, что мальчик станет великим волшебником. Забавно то, что все эти люди были уверены во всем этом еще до того, как Гарри сам узнал, что он волшебник и какой-то там герой. И это казалось странным, несуразным, даже глупым.               Почему именно он? Ведь Гарри никогда не был героем, не стремился им становиться, имея другие цели, считая героизм чем-то для себя недостижимым — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь кого-то, кто сам ее выбрал, имел достаточно сил и стремился к почетному званию героя на всех парах. Гарри же просто не подходил для этого.              Почему именно он?..        Герой, да?..              Честно? Гарри никогда этого особо не понимал.              Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч пятьсот девяносто пять постоянных жителей. Гарри Поттер лично считал, что ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти семи миллионов семьсот семидесяти семи тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Гарри просто не знал, как воспринимать себя по-другому, вопреки всеобщему мнению, что он какой-то особенный.              Гарри прекрасно помнил собственное детство, в котором не было абсолютно ничего героического, и Дадли с его дружками…                    

«— Не трогайте меня!

            

Звонкий крик Гарри прорезал всю площадку перед школой. А сам мальчишка в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

            

И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

            

Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

            

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Гарри и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.

            

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Поттер. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ опять громкий гогот.

            

— Знай свое место, чокнутый, — буквально выплюнул его собственный кузен с презрением, и пнул Гарри ботинком в грудь.

            

Поттер понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился.

            

Гарри тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты бейсбольного матча, совершенно потеряв интерес к Гарри, будто того и не было никогда.

      

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

            

Гарри почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поежился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Поттер сжал кулаки до побелевших костяшек.

            

За что? За что ему это?..

            

Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом его одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами. И только Гарри в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.

            

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

            

А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..

            

Но Гарри все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

            

Гарри не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Гарри каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

                    Кто-то бы сказал, что Гарри сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же мальчишка был слишком слабым и хрупким, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у него с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице.              Какой из него после этого герой?..              У него даже заклинание левитации получилось не с первого раза, чего нельзя было сказать о Гермионе. Стыдно признаться, но, оказавшись перед табуретом с Распределяющей Шляпой, он не подумал даже о крохотной возможности попасть в Гриффиндор — факультет героев и храбрецов. Честно говоря, в тот момент в его вихрастой голове была лишь одна мысль, совсем не героическая. Какая же? Тринадцатилетний Поттер был уверен, что древний артефакт скажет, что кто-то и где-то ошибся, что ему не место ни на одном факультете, не место в Хогвартсе. Какой же он после этого герой и великий волшебник? «Гарри. Просто Гарри…» — именно так он ответил в свое время Хагриду и так же думал до сих пор, когда впереди маячил третий год учёбы в школе чародейства и волшебства.              Мало кто знал, но Поттер считал себя самым большой неудачником. Ему порою казалось, что вся его жизнь — одна сплошная неудача. С самого рождения все шло буквально наперекосяк. Родился в военное время, лишился родителей, будучи магом, попал к родственникам-магглам, жил в чулане под лестницей, донашивал одежду кузена — как будто весь мир считал, что мальчишка зря родился на свет, от того и подкидывал ему испытания и трудности, надеясь, что от следующего тот точно сломается. Для многих Гарри с детства представлялся героем, но никто не видел иную сторону или попросту не хотел видеть. Сам мальчик считал, что с первого вдоха — символ разочарования, клеймо, которое хоть и не пестрило на коже, но достаточно четко закрепилось в конце инициалов имени. Ведь его буквально приучили к мысли, что он урод, ненормальный, а его родители алкоголики, которые так легко обменяли сына на столь желанный алкоголь. В сознании укрепилась мысль, что каждое знакомство обернется расставанием. Свершение — неудачей. Победа, иронично, падением. Поэтому, когда на втором курсе от новоиспеченных друзей не пришло ни единого письма, он и не удивился. Не принял это спокойно, конечно, нет. Но взращенная с детства мысль о том, что у него не могло быть друзей, давала всходы, убеждая, что так и должно быть. К третьему курсу удалось привыкнуть к мысли о том, что даже у такого, как он, могут быть друзья, что у него может быть хорошо. С тех самых пор многое изменилось. Или только так казалось? В любом случае, окончательная победа должна была все исправить, позволить, наконец, сделать такой необходимый вдох в той его новой жизни, где не будет, наконец, этой гонки со смертью, где все будет хорошо. А внезапно живой Дамблдор должен был стать лишь еще одним поводом для радости… одним из многих.              С того самого момента, когда простое обезоруживающее оборвало жизнь темного мага, прошло много лет — сейчас Гарри уже двадцать восемь. И это время было до крайности насыщенным, особенно поначалу, хотя иного ожидать не приходилось. Празднования, интервью, приемы, суды, похороны — все это захватило Поттера в круговорот. И пусть юноша постарался по возможности избежать всего, но выходило откровенно плохо. Все хотели, чтобы их лидер, спаситель и прочее был с ними. Он должен был говорить с родственниками погибших, пожимать их руки, глядеть на их слезы, принимать их благодарности, он должен был выслушивать поступавшие новости о том, что по всей стране люди, пораженные заклятием Империус, пришли в себя, что Пожиратели смерти бежали или были арестованы, что невинно осужденных сию минуту отпустили из Азкабана, должен был поддерживать Кингсли Бруствера, вступившего на должность министра магии… все это сводило с ума.        А тем временем взрослая жизнь, которая раньше казалась чем-то недостижимым, наступала на пятки.                    Были сыграны сразу две свадьбы. Рон и Гермиона были первыми, но Поттер уверен, что предложение сделала именно Гермиона, ведь от его друга, не понимающего намёков, подобного было не дождаться. Хотя, если так подумать, Гарри сам не хотел торопиться со свадьбой, но увеличившийся в связи с беременностью живот Джинни не оставил ему выбора. Потом? Потом Поттер, как и планировал, поступил в Академию Авроров — тут-то их дороги с Роном и разделились, ведь друг решил пойти руку об руку со своей женой и стать министерским чиновником. Приняли в Академию, к слову, без экзаменов. Хвастливо? Может быть. Но ожидаемо… Герой Магической Войны, как никак. А вот Джинни повезло меньше, ведь ее карьера, как игрока сборной по квиддичу, так и не началась из-за беременности, но сильно расстроенной она не выглядела, с удовольствием меняя свой гардероб, посещая разные светские рауты и вечеринки, давая интервью — наслаждалась той жизнью, которая у неё была. Учёба в Академии заняла три года. К тому моменту, когда Гарри заступал на службу, его молодая жена уже давно разродилась, сын подрастал, Гермиона, поспособствовав значительному улучшению жизни эльфов-домовиков и их собратьев, благодаря своей неустанной работе в «отделе регулирования и контроля за магическими существами», перешла в «отдел магического правопорядка», где занималась искоренением несправедливых законов, защищающих только чистокровных магов, Рон же занимал не очень высокую должность в «департаменте магических игр и спорта», жалея, что не пошёл в тот же отдел, в котором в итоге оказалась его жена — у них, кстати, тоже подрастала дочь. Так что, не так уж и плохо, верно? И в начале Поттер так и думал: «все не так уж и плохо».              Поттер сам не заметил, как все неуклонно стало лететь под откос. Смешно признаться, но сейчас даже не мог сказать с уверенностью, что «улетело» первым. Дружба? Время истончило ее. В какой-то момент с Роном встречи стали все реже, если не считать пересечений в коридорах Министерства с дежурным приветствием, а в итоге все скатилось до обмена открытками, что были куплены впопыхах, по праздникам. Брак? Не оправдал себя. Хотя не сказать, что Гарри изначально тешил себя какими-то там иллюзиями — не зря же тянул со свадьбой до последнего. Сложно сказать, когда секс с молодой женой в миссионерской позе стал скучным и до отвращения невыносимым, однако в какой-то момент его не стало вовсе. Порою случалось так, что их «семейное гнездышко» ночью и вовсе пустовало, пока Джинни была у очередного любовника, а сам Гарри на службе или самозабвенно напивался в каком-нибудь пабе, предпочитая маггловские, ведь там к нему с меньшей вероятностью подошёл бы кто-то с просьбой об автографе, хотя были моменты, когда предпочитал бордели, где снимал девушку или какого-нибудь паренька на ночь за щедрую плату. Да что там… Поттер даже сомневался, что их единственный ребёнок, названный в честь его отца и крестного, от него, но никаких проверок не делал, считая, что это мало что изменит — сына он любил, любил даже тогда, когда при взгляде на его смуглое лицо, становилось тошно. Карьера? Честно говоря, заступая на службу, у Гарри было много надежд. Ведь об этом он и мечтал верно? Защищать мирных граждан, бороться с преступностью — делать то, что он умел. Но действительность громко смеялась. К оперативной работе его так и не допустили, если не считать, конечно, поимку мелкой шушеры в Лютном под надзором кураторов, охоту на боггартов и прочую нечисть. Его работа состояла больше из того, чтобы давать интервью, пожимать руку министру на передовицах газет, что даже в сравнении с невысокой должностью Рона смотрелось жалко, глупо и совершенно бессмысленно — видимо, чтобы отвлечь от действительности, ему и отдали кабинет Аластора Грюма.              Кажется, Дин Томас — тот самый Дин Томас, который одним из многих потрахивал его жену — советовал чаще ходить к психологу, быть откровеннее с ним. И, наверное, действительно стоило бы. Вот только Поттер даже те обязательные сеансы переносил с трудом. Быть откровеннее? «Я был не готов потерять обоих родителей так рано», «Своё первое убийство я совершил в одиннадцать лет», «Я почти целый год думал, что у меня голоса в голове, а на самом деле перешёптывался с василиском», «Может, вы жили долгое время с мыслью, что вы умрете? И не когда-нибудь абстрактно, а в ближайшем будущем» и… это лишь верхушка айсберга — после такого его психологу самому понадобится психолог, если не психиатр. Так что, такое решение к проблеме не подходило.              Но даже это… ещё не все.              Пустота, которая появилась, стоило только Тому Реддлу рассыпаться прахом, так никуда и не делась — она оплетала его неразрывным жгутами, не позволяя толком вдохнуть живительного кислорода.              Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота.              Стыдно признаться, но бывало и такое, что, выходя из какого-нибудь паба на отшибе Лондона, Поттер хотел сдохнуть — казалось, только это было способно заткнуть ту пустоту внутри. Иногда это желание становилось настолько сильно, что мужчина замирал на середине дороги, всерьёз раздумывая о том, какой забавной и бесславной могла бы быть его смерть под колёсами маггловского автобуса — Тома бы это особенно повеселило, возможно, нашёл бы в этом даже изящную отсылку к магглорождённой матери. Однако в самый последний момент Гарри все же уходил с проезжей части, решая продолжать ту предсмертную агонию, в которую превратилась его жизнь.        Гарри медленно подошёл к окну, останавливаясь почти вплотную к нему. В руках уже была кружка с кофе.              Поттер помнил это состояние в природе с детства и не мог объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым…              Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания…              Гарри не понимал, что происходило с ним в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ему случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, такого всегда необходимого.              Поттер запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно мужчина оказался перед проблемой, которую так просто не решить.              Усмешка появилась на его губах. Но она была жесткая и даже какая-то усталая. Воздух с шумом покинул легкие. Гарри прикрыл глаза. Пальцы свободной от бокала руки едва заметно дрогнули раз, другой.                    — К черту… — на выдохе, на грани слышимости.        Да. К черту это дерьмо…              В конце концов, он никогда не был силён в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Да, происходящее располагало к подобному, но все же… начинать не стоило. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — того, что было, и так уже в избытке.       

      

[Великобритания, Лондон, улица Уайтхолл, Министерство Магии Великобритании]

                    На кончиках пальцев мозолистых рук была холодная вода. На мгновение Гарри подставил пальцы под воду, льющуюся с блестящего крана. Сначала пальцы, потом ладонь. Зачерпнув немного, побрызгал ею на лицо.         Честно? Вода не ощущалась  холодной, она даже не ощущалась водой: стекая по коже, походила на пепел, которым уж точно было не отмыться — жестокая шутка воображения, вот только даже понимая, что это выверт фантазии, менее мерзко от этого не становилось.            Гарри набрал в ладони еще немного условно холодной воды, обрызгивая ею лицо: повторил это снова, и снова, и снова, и наконец его кожа начала чувствовать. Холод воды на лице, ощущение капель, стекающих по щекам и на кончик подбородка… чувствительность медленно возвращалась к Поттеру, а вместе с ней и относительная бодрость. Его зрение начало приобретать четкость, хотя до этого я видел только вспышки и мерцания камер репортёров — у него и правда должен был быть выходной, вот только Кингсли вдруг решил провести очередную внеплановую конференцию, на которую дёрнули и Поттера, чтобы тот посвятил «своей героической мордой» в нужные моменты.        Гарри ухватился за раковину и поднял голову. Из зеркала на него смотрел промокший мужчина, у которого ничего героического так и не появилось. Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «раздражение». Внутри были лишь пустота и раздражение на эту самую пустоту. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, министерский мозгоправ посоветовал бы начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Гарри не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Валентин?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Поттер пытался заполнить пустоту хоть чем-то, но в итоге ту же дырку в чьей-то заднице заполнить оказалось заполнить проще, чем ту чёрную дыру, что разрасталась внутри, поглощая все без остатка, оставаясь при этом до омерзения пустой.        Пятна от воды на рубашке, насквозь пропитанной холодной водой, расползались по груди. Не было ничего более неприятного, чем мокрый воротник на шее.              — Может, уже свалить?.. — спросил у своего отражения, что осталось трагически безучастно к прозвучавшему вопросу.        А что? Его все равно вызвали сверхурочно и нужные кадры отсняли. Оставаться и дальше смысла не было.              

***

                    Лондон напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.         Ночь на город опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже появились сумеречные тени, клубившиеся в ожидании момента, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно поменяет свой цвет, станет черным. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. На улицах появлялось все больше народу, не смотря на то, что парило даже больше, чем днем, такое ощущение, что скоро должна была начаться гроза, воздух был душный, нестерпимо влажный, как перед дождем. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен.        Именно эта преддождевая невыносимая осеняя духота и встретила Гарри, стоило ему выйти из Министерства на маггловские улицы.        Гарри запрокинул голову, смотря прямо в монохромное небо.        На улице хуже, чем в парилке. Сгустившиеся на небе тучи лишь обещали дождь, даже грозу, но никак не могли разродиться. Если бы пошёл ливень, стало бы легче, хотя бы ощущение грязи на теле перестало быть таким отчётливым.        Вообще Гарри думал, когда его вызвал Кингсли, что отправится сегодня с отрядом по наводке в ночной рейд. Но сначала была конференция, а потом, когда Поттер уже решил уйти в промокшей рубашке, Бруствер перехватил его «на разговор за чашкой индийского чая» — от чая Поттер отказался, а вот от разговора, к сожалению, не смог. Так что, они поговорили за жизнь. Ничего важного. Разговор не удался с самого начала. А итогом стало то, что министру не понравилось, как выглядел Поттер, который на прошлой недели подрался с сослуживцем из-за какой-то мелочи, и… в конце разговора, приправленного индийским чаем, его отстранили со службы — Бруствер тут же дополнительно выделил, что не пытался этим наказать Гарри, скорее, заботился о нем, посоветовав ему все воспринимать, как отпуск, не более. В гробу «национальный герой» видел такой отпуск, но положенную в этой ситуации благодарность все же из себя вытолкнул. На душе было до отвратного тошно.              Гарри так долго смотрел в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ему невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи.        И закономерным финалом стало то, что Гарри направился в один из пабов, куда зачастил за последний месяц. Уже говорилось ранее, что Поттер предпочитал маггловские пабы по понятным причинам, но этот, как ни странно, находился не в маггловской части Лондона, а на отшибе Лютного.              С учётом трансгрессии, вскоре Гарри уже остановился у входа с вывеской «Последний шанс» — именно так называлось это место.              С губ сорвался смешок, с нотками какого-то странного лишь своего собственного безумия и отчаяния. Этот звук, буквально вырвавшийся из него, никак нельзя было сдержать. А все из-за чертовой вывески, которая ещё в самый первый раз показалась ему самой настоящей странной и по-своему гротескной насмешкой над ним, над его жизнью.              Если подумать, тогда изначально планировался самый обычный день. Гарри узнал о большой сумме, которое Джинни спустила на очередное новомодное платье. Увидел на шее жены свежий засос — она их уже перестала скрывать. На работе услышал шутки в своей адрес от сослуживцев: кажется, там шла речь о «цирковой обезьяне министра». Так что конкретно для него не ожидалось ничего неожиданного или из ряда вон выходящего, все вполне вписывалось в привычные ему дни жизни, которая все глубже увязала в трясине. Поттер бы даже назвал подобное «затишьем». Только вот… мужчина забыл, что затишье — всегда лишь короткая передышка перед бурей.              И эта самая «буря» случилась. Неожиданности, нарушающие привычный уклад, происходят не случайно… Не по случайности. Не по ошибке. Тут не бывает осечек. В каждом из наших поступков, от обыденного до возвышенного: когда переходим улицу, во время работы, секса или чего-то ещё… любое решение способно изменить привычный курс, запустить цепочку событий, которую не просчитать, не предугадать.              Так вот…              Что там было? Точно. Совершенно обычный день, ничего из ряда вон выходящего и все в таком духе. Просто обычный вечер, который Гарри решил провести в одном из пабов Лютного — тащиться к магглам не хотелось. Но… Тут как раз подойдёт ещё одно весьма жизненное высказывание, которое бьет не в бровь, а в глаз. Какое? «То, чего меньше всего ждёшь, имеет все шансы произойти в самый неожиданный и неподходящий момент» — иначе говоря, судьба любит… сюрпризы. Именно тогда-то и наткнулся на ту самую вывеску.              Конечно, ещё тогда, когда оказался здесь впервые, Поттер не верил, что если зайдет туда, то что-то изменится. Но и пройти мимо… не смог тогда. Ноги будто бы отказывались идти дальше. Хотя потом возвращался сюда снова и снова совсем не из-за вывески, которая стала лишь чем-то вроде не самой удачной шутки, не более. И сегодня пришёл сюда уж точно не из-за неё.                    Гарри зашёл внутрь под звон колокольчика.              Надо сказать, с прошлого его визита тут мало что изменилось…              Освещение тут было тусклым, почти интимным — наверное, темнее, чем следовало бы. Впрочем, разглядывать тут было особого нечего, если быть честным. Посуда и интерьер абсолютно безликие на первый взгляд, но стоило провести широкой ладонью по барной стойке, чувствуя каждую трещину, скол, как приходит понимание, что даже с внешней безликостью, у этого места был свой характер, имелась неповторимая история — это привлекало гораздо больше, чем абсолютные гладкость и идеальность «новомодных» дорогих заведений. Сам зал, к слову, оказался довольно просторным, но не огромным. Беззубая в своей громкости музыка играла на фоне, благодаря зачарованным инструментам — приятная, вибрирующая и по-своему неспешная. Куда ни глянь — все заведение будто собрано из одинаковых безымянных кубиков, которые можно переставлять, как угодно, с равным успехом.              Поттер обвел взглядом зал, отмечая, что тут не так уж и людно, хотя некоторые места все же оказались заняты. Впрочем, вряд ли стоило жаловаться на отсутствие клиентов, ведь лично ему это только на руку — меньше шансов быть узнанным и застрять здесь на долгое время, раздавая автографы… к сожалению, к этой стороне славы привыкнуть так и не удалось, даже после большого количества различных интервью и пресс-конференций.              Он занял место за угловым столом в тени деревянной колонны и коснулся палочкой названия нужного напитка, что был в меню — именно благодаря этому бармен и узнавал, что заказывали те посетители, которые предпочли места за столиками.              И лишь только после этого Гарри остановил взгляд на бармене за стойкой — он стал причиной того, почему «национальный герой» раз за разом выбирал именно этот паб. Оставалось только выпить, чтобы внутри стало не так паршиво.              Поттер помнил, как оказался здесь впервые, заметив того бармена практически сразу после того, как огляделся. Мужчина тогда буквально слышал, как в собственной голове прозвучало «о-о-о». И это «о» внутри внезапно взбудораженного мозга своевольно и упрямо превратилось в прописную, разрослось, завершаясь жирным и ярким восклицательным знаком.              Высокий, но не слишком. Жилистый — не было необъятного разлета плеч и чрезмерной маскулинности, как, собственно, и излишней хрупкости. Каштановые волосы, едва прикрывающие уши, слегка завивались и в местном полумраке казались чёрными. Черты лица женственно тонкие, но не лишающие мужества, скорее, почти режущие, даже хищные… сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение. Его можно было бы назвать мрачным. Но вся тяжеловесность темного цвета, идеально подходящего к бледной, но не лишенной жизни, коже, покрывалась трещинами из-за васильковых глаз, которые ему не подходили, не вписывались и воспринимались совершенно неправильно, как если бы на черно-белой картине появилась гротескная и лишняя, искрящаяся насыщенностью, клякса, растекаясь по холсту неровными краями. Он весь будто бы был этой самой кляксой, что невольно притягивала взгляд. И вроде… если смотреть объективно, ничего особенного, наверное. Но что-то заставило взгляд замереть на нем, выделить его среди прочих. Впрочем, может, все дело было в кельтских узорах на одной руке или тёмной метке на другой? Или все из-за того, что тот казался отдалённо знакомым? Почти «дежавю», если можно так выразиться. Поттер не мог похвастаться феноменальной памятью на лица, но почему-то прямо сейчас ему казалось, что уже видел его где-то, как если бы пересекались, причём, больше, чем просто мимолётно. И Гарри потребовалось время, чтобы узнать в нем Теодора Нотта, с которым в школе он практически не пересекался, от того лицо и казалось лишь отдалённо знакомым.              Тогда Поттер так и не сел за стойку, продолжая наблюдать как раз из своего «укрытия» в виде углового столика. Время и бутылка огневиски... Гарри поймал себя на мысли, что попытался представить его без этих чёрных брюк и на половину расстёгнутой белой рубашки. Он без труда вообразил, как его язык скользит по этой холодной даже на вид бледной коже в тонком изгибе между шеей и плечом, в то время как руки собственнически сжимают его бёдра. Видение было столь явственным, что Поттер даже ощутил на кончике собственного языка приятную солоноватость чужой кожи. В брюках стало предсказуемо тесно.              Честно? Гарри тогда сразу встал и ушёл. Нельзя сказать, что собственные неожиданные фантазии напугали. Скорее, выбивало из колеи то, что в них фигурировал бывший однокурсник, слизеринец и явно бывший Пожиратель Смерти в одном лице, а не какой-то мальчик из борделя, с борделем вообще с каждым разом становилось все более скверно, особенно если вспомнить последний раз… который состоялся как раз вчера, прямо как в тот вечер, когда Поттер спешно покинул этот паб и направился в ближайший бордель, чтобы вытравить бредовые фантазии…                    

«Чужие губы мягко обхватили потемневшую головку изнывающего члена, язык невесомо скользнул по чувствительной уретре, слизывая выступившую смазку — Поттер выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, рука, до этого свободно и расслабленно лежащая на подлокотнике, скользнула в волосы безымянного юноши… наверняка, у того было имя, но оно не имело никакого значения ни сейчас, ни позже. В это же время тонкие и длинные пальцы обхватили ствол Гарри, проводя по нему вверх-вниз, плотно держа в кольце, сдвигая крайнюю плоть, а после погрузил в свой жаркий рот до самого основания. Юноша стоял на коленях меж раздвинутых ног Поттера и работал своим жарким блядским ртом с особенным усердием, пока из его растраханной задницы вытекало семя по внутренней стороне бедра, грозя в скором времени испачкать ковёр снятого на ограниченное время номера, больше похожего на жалкую ночлежку. Не останавливался, продолжал жарко, глубоко, увлечённо — не зря его сутенер брал за паренька такие большие деньги, ведь что ни говори, а тот бы удивительно талантлив.

                  

Многим секс заменял и спиртное, и наркотики, позволяя им отдохнуть и душой, и телом. Вот только Поттер не входил в число этих «счастливчиков», даже совмещая секс дополнялся изрядным количеством спиртного. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Поттер так и не получил в своих отчаянных попытках ее обрести и тем более не смог избавиться от мыслей о бармене, представляя, что было бы, увидь он его руки и его рот на своём члене — в такие моменты не смущала даже тёмная метка, наоборот, лишь повышала градус происходящего. Необходимые доли безумия и расслабления накатывали. Искусственное состояние эйфории, как жаль, что даже тогда, когда мальчишка, устроившись между его ног, самозабвенно ему отсасывал, Поттер понимал — это искусственно, этого мало, недостаточно. Ликовал организм, но не разум. Разум цинично потешался над попытками выйти из-под его власти, попытками заполнить пустоту, избавиться от бредовых фантазий, в то время пока член погружался в жаркую и влажную тесноту чужой глотки.

            

Вот и сейчас… чужой язык все ещё умело ласкал его член, поймал себя на одном внезапном желании — чтобы тот довёл его до разрядки, собрал вещи и ушёл, оставив его одного в этом вшивом номере, ведь время ещё останется.

            

Вот и сейчас, глядя на обнаженного красивого парня, который так вольготно и совершенно без стыда расположился между его ног, Поттер не испытывал ожидаемого восторга. Тонкая фигура, узкие бёдра, упругий зад, длинные красивые ноги… Этим можно и нужно любоваться и восхищаться. Только вот… Гарри испытывал лишь скуку, а еще на кончике языка слишком явственно осело горчащее разочарование. Он уже его больше не хотел. Да, тот был красив, роскошен, шикарен, даже волшебен… Но это лишь только тело. Начинка же разочаровала. А какой смысл в конфете, если ты не можешь толком насладиться ее вкусом? Нет… Вкус у него был. Абсолютно пресный — такое обычно вызывало лишь именно что разочарование и глухое раздражение. Возможно, кто-то бы на его месте, наоборот, хотел бы продлить этот момент, повторить. Но нет… Поттер подобного не жаждал. Ему все равно не хватило. Не хватит, даже если тот попытается своим ртом высосать из него душу.

            

К слову, не с первой попытки, но имя все же вспомнилось. «Михаэль», кажется? Впрочем, он не был уверен в этом на все сто процентов. Слишком уж много таких «Михаэлев» развелось за последнее время. Довольно популярное имя среди шлюх — любили они «ангельские» имена.

            

И все-таки…

            

«Михаэль» не был таким же недостижимым ангелом, которым пытался кажется. Обычный юноша модельной внешности, который с удовольствием раздвигал ноги в стороны, если заплатить. Было бы смешно, если бы не оказалось столь предсказуемо и до тошнотворного скучно… А так… Изящный блондин. Хотя этот его «блонд»… Крашенный блондин с черными корнями. Да и все остальное было каким-то обычным, тусклым и безжизненным. Очередной «Михаэль» никак и ничем не отличался от других, таких же.

            

Рука, что все ещё была в волосах Михаэля, сжала их сильнее, буквально насаживая юношу ртом на член — тот принимал покорно, с готовностью расслабив горло. Хватило четырёх резких толчков на всю длину, чтобы достичь разрядки с полустоном-полувыдохом.

            

Не то. Совсем не то.»

                          И на протяжении всего прошедшего месяца продолжал упрямо их вытравлять, перемежая все визитами в этот паб, в который зарекся приходить, но пришёл сразу же после первой недели своеобразного «воздержания». Благо, те «бредовые фантазии» оставались в борделях и больше не посещали его голову, когда Поттер приходил сюда, занимая угловой столик, наблюдая за барменом и его ловкими руками с то и дело мелькающей тёмной меткой — сукин сын даже не пытался ее скрывать!              Сегодняшний визит ничем не отличался от предыдущего и тех, что были до него. Один бокал огневиски сменился вторым, второй третьим, заглушая мерзкий осадок после разговора с Кингсли, будто бы стирая сами воспоминания об этом разговоре. Опьянение накатывало на Гарри медленно, но неотвратимо. Счета выпитому не вёл.              Взгляд, как прикованный следил за левой рукой, за побледневшим рисунком на коже. Этот знак должен был вызывать отвращение, но он лишь концентрировал внимание на себе. Хотелось обвести змею, выползающую из черепа, языком. Вены на руках Нотта проступали сильнее, когда тот сжимал очередную бутылку, обмениваясь шутливыми репликами с какой-то престарелой и явно побитой жизнью дамой — на губах то и дело мелькала усмешка, приоткрывающая чуть заостренные клыки, придававшие всей усмешке яркие хищные ноты, при этом не уменьшая ее странной мягкости.              Внутри ворочалось нечто тягучее, неприятное. Досада, негодование и злость — они скреблись в аккурат рядом с пустотой, скользя длинными, искривлёнными когтями по самому краю… пока невесомо, но, казалось, еще немного, и эти самые когти вонзятся глубже.              Поттер слишком поздно поймал себя на мысли, что смотрел, наверное, непозволительно долго.              В какой-то момент у него даже появилась уверенность, что Нотт заметил его — хотя сам Гарри не был уверен, хотел ли он этого или нет. «Объект внимания» напрягся. Или ему так показалось? Просто он как-то подтянулся весь, а после тряхнул плечами, словно бы в попытке что-то сбросить с себя, стряхнуть — его передернуло. А после, практически через мгновение, совершенно неожиданно поднял свой взгляд, практически тут же останавливая его в одной точке. Поттеру понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что этой самой «точкой» был он.              Взгляды васильковых и зелёных глаз схлестнулись.              Наверное, в такие моменты те же романтичные барышни, начитавшись бульварных романов, обязательно упомянули бы, что время будто бы замерло, дабы продлить магнетический и волшебный момент. Но это не было ни чем-то магнетическим, ни, тем более, волшебным. Для Поттера это был момент позора и слабости. Время не остановилось, оно просто замедлилось, издеваясь, вгрызаясь зубами в, итак, надтреснутого «национального героя», который так и не разобрался, не решил хотя бы для себя — хотел быть замеченным или же нет.              Словно в замедленной съемке Поттер наблюдал за тем, как уголок губ Нотта уже знакомо за этот месяц приподнимается, точной режущей гранью обозначая усмешку. Но не ту, что отравляет все вокруг злобой. Скорее, насмешливую, и в отличие от всех прошлых разов… предназначенную именно Гарри, а не какой-то старой перечнице. Она острой гранью скользит по самолюбию, царапая и словно бы говоря: «Я знаю, что ты смотришь. Я тебя поймал.». Дурацкое ощущение собственного, пусть и пустякового, провала сбивает дыхание Поттера с ровного ритма, заставляет вздернуть подбородок, бросая вызов, пока губы сжимаются в тонкую линию, а на лбу проступает морщина. Усмешка уже бывшего слизеринца от этого становится только шире. Из-под верхней губы мелькают зубы, особенно в глаза бросаются чуть заостренные клыки, которые и придавали усмешке хищные тона. Его бровь вопросительно изгибается. Он словно бы говорил: «Бросаешь вызов? Серьезно?». Поттеру так и хочется бросить в ответ: «А ты сомневаешься?», но с этого расстояния его вряд ли услышали бы, а кричать через весь зал как-то не с руки. К слову, безмолвный разговор так и оборвался, не получив продолжения — к барной стойке подошел очередной клиент, полностью сосредотачивая внимание Нотта на себе.              Поттер, не глядя, подхватил бокал, допивая остатки огневиски в нем за один глоток, со стуком ставя его на стол, все ещё наблюдая за бывшим слизеринцем.              Самым разумным было оставить на столе нужную сумму монет, встать и уйти. Поттер и так перешёл всевозможные грани, позволив себе зациклиться на бывшем Пожирателе Смерти, бывшем слизеринце, бывшем однокурснике, представляя того даже тогда, когда ему делал профессиональный минет мальчишка из борделя, а о том, что хотел бы провести языком по потускневшей змее, что выползала из черепа, вообще лучше бы забыть, как страшный сон. Гарри все это понимал. Да только был недостаточно трезв, чтобы встать и уйти, и дело не в том, что не смог бы физически, наоборот, смог бы, просто это его «встать и уйти» воспринималось после всего ничем иным, как позорным бегством, а он, как никак, «национальный герой», гриффиндорец и аврор — так что, бегство, каким бы оно ни было разумным, позволить себе не мог, можно сказать: «по статусу не положено».              Именно поэтому Гарри не ушёл. Думать, что все дело в том, что не мог уйти, а не в том, что хотел остаться — проще. И заказал ещё бокал огневиски: благо, перед походом в паб успел плотно поесть, а то бы уже лежал лицом в стол. Оставалось только дождаться закрытия, хотя как такового плана не было.              И это в какой-то степени совсем не удивительно. В конце концов, это Гермиона с Дамблдором придерживались планов, рассчитывали все, выверяли до идеала, чтобы ни один винтик в их тщательно выстроенной конструкции не сбоил. Гарри же никогда особо не жаловал все эти «механизмы» и «конструкции» — всегда был склонен к импровизации… она все же более непредсказуема, что всегда оставляет место для «эффекта неожиданности». Импровизацию не разрушить, ведь выход даже из самой патовой ситуации всегда найдётся, пусть зачастую и не очень приятный. А вот о планах такого не скажешь: вытащи одну деталь из отлаженного механизма, выверенной конструкции — все полетит на хрен, и уже ничего будет не изменить, не выправить.                    Так что, да. У Поттера не было никаких планов на грядущий разговор, а в том, что тот состоится, не сомневался — в конце концов, хоть он и отрицал это до последнего, прикрываясь принципами Гриффиндора, своим уже грошовым титулом «национального героя» и работой аврора, выбор у него был, сам решил не уходить. Как уже говорилось ранее, оставалось только ждать.              А если подумать… что такое это «ожидание»? Нет, правда. Сам мужчина редко философствовал, но иногда случалось — прекрасно помогало занять голову и отвлечься от чего-то более реального и предметного. О том, как воспринимать «ожидание», Поттер раньше не задумывался. Но сейчас, кажется, мог подобрать подходящую ассоциацию. Это… это как ограниченный обрывок времени. Невольно вспоминалась маггловская математика, а именно начерченный отрезок с буквами «А» и «В» на концах, где сам Гарри — лишь точка, что стремилась от одного конца к другому. И… Вроде хотелось побыстрее, но максимальная скорость пересечения ограничена слишком многими обстоятельствами и факторами так, что увеличить ее не было возможности, хотя и хотелось до ломоты в костях и какого-то трепета где-то внутри, под рёбрами. Да, пожалуй, это и было «ожидание» в его понимании. И Поттер не любил ждать, пусть ему и пришлось выдрессировать в себе некоторую терпимость в этом вопросе, но любви к подобному это не прибавило.              Так что, тот заказанный бокал Гарри цедил по глотку вплоть до закрытия — нет, буквально… выпил оставшийся глоток, когда за последним посетителем закрылась в дверь, с каким-то нетерпением простучав незамысловатую мелодию пальцами по столу.              Зачарованные музыкальные инструменты ещё играли, но музыка словно бы стала тише — то ли чары были на исходе, то ли все так и было задумано.              Гарри с пустым бокалом подошёл к барной стойке.                    — Повторить? — дежурно спросил Нотт, как будто перед ним стоял дежурный клиент, даже в лице не изменился, если не считать взгляда, который несмотря на лукавый лисий прищур был цепким, внимательным.               Нотт сейчас наблюдал и выжидал. И это невольно напомнило Гарри о передаче про контакт путешественников с хищниками, которую смотрел ещё в детстве, когда жил у Дурслей, которые в тот день оставили его одного, и он решил рискнуть и посмотреть телевизор. Передача про сафари попалась тогда совершенно случайно. Честно говоря, охотничья поездка незнакомцев по Восточной Африке не слишком впечатлила — охота все-таки не его ремесло, чтобы полностью втянуться и, распробовав все до мельчайших деталей, насладиться вкусом через экран… по крайней мере, Поттер так считал тогда. Однако был момент, который он запомнил. Хотелось бы сказать, что тогда один из охотников, которому Гарри более всего симпатизировал, первым заметил хищника, но это далеко от правды. Хищник заметил его первым, просто не спешил нападать, чувствуя границы. Смотрел, наблюдал, выжидающе затаившись в кустах. Его взгляд был изучающим, может, даже любопытным, а еще в нем таилась угроза. И не было нужды в словах. Гарри просто знал тогда, что стоило охотнику пересечь какую-то невидимую границу, как на него тут же набросятся, острые зубы безжалостно вонзятся в плоть. Сейчас… сейчас было так же. Только вместо того охотника был сам Поттер. Нотт спросил лишь: «Повторить?», не угрожал, просто наблюдал за каждым действием и даже малейшим вздохом Гарри. И в этом его взгляде таилось предупреждение, что одна ошибка вполне могла стоить «дорого», а вот в чем выражалось это «дорого» предстояло ещё выяснить.              Боялся ли Поттер? Совершенно точно, нет. Наоборот, неозвученная, застывшая в воздухе угроза лишь подстегивала.                     — Не ожидал, что дружок Малфоя будет работать в жалком пабе в Лютном переулке, — Гарри усмехнулся, напрочь проигнорировав дежурный вопрос Нотта.               Слова вырвались до того, как и вышло бы хоть немного обдумать.              Вообще Гарри не был таким — это просто не в его стиле. Обычно он не из тех, кто начинал грубить первым: нет, такое случалось, но это было больше исключением, чем чем-то привычным. Но тут все вышло как-то само, словно они оба метнулись в прошлое, когда ещё учились в Хогвартсе, и Поттер занял место Малфоя, который частенько прохаживался в те времена на его счёт по поводу и без. Глупо — в конце концов, оба уже давно вышли из школьного возраста, тот же Гарри уже не был сопливым подростком и даже обзавёлся семьей, чтобы бросаться на человека, который раньше носил изумрудный галстук, как бык на красный цвет. И на этапе простых рассуждений все звучало легко, но на деле «быть взрослым» сейчас оказалось не так уж и просто, как могло показаться на первый взгляд. Просто Поттер злился, злился с того самого момента, как представил, что собственные пальцы впиваются в его бедра, что его левая рука с поблекшей тёмной меткой самозабвенно дрочит член, чтобы в следующее мгновение обхватить его губами, позволяя той, приевшейся за месяц наблюдений, хищной усмешке развеяться под давлением головки на нёбо. И эта злость копилась в нем капля за каплей. Сам факт того, что у Гарри встало на бывшего приспешника Реддла, бывшего слизеринца, подтачивало изнутри. Все не так. Так не должно было быть. Ошибка. Лишь его ошибка, ничья больше. Злость, смятение, раздражение… все это рождало бушующее и неконтролируемое пламя, что буквально выжигало его изнутри, и не хватило бы всего этого треклятого дождя, что шёл снаружи уже который час, чтобы затушить его. Угольки злости тлели внутри на протяжении всего этого месяца, но сейчас Поттер именно горел.                     — А я не ожидал, что прославленный «национальный герой» и «золотой мальчик» с Гриффиндора будет спиваться в жалком пабе в Лютном переулке, — ответил тот, зачаровывая невербально тряпку парой взмахов волшебной палочки, чтобы та натирала сама до блеска бокалы без его участия. — Но жизнь полна неоправданных ожиданий, верно, Поттер?               Гарри горел? Да. Вот только одной непринуждённой репликой Нотт только сильнее раздул это пламя — иначе не скажешь.                     — Хамишь аврору? — пальцы сильнее сжали пустой бокал. — Тебе с этим… — кивнул на изрядно потускневшую метку на его руке. — …стоило бы держать язык за зубами. На пару суток в камеру временного задержания попадали и за меньшее.                    — А ты при исполнении? — легко парировал Нотт. — И напиваешься в пабе? Уверен, со службы слетали и за меньшее, — вышел из-за стойки, оказываясь рядом, буквально в шаге. — Хотя чего это я? Ты ведь даже не аврор. Так… карманный мальчик министра.               «Карманный мальчик министра» неприятно резонировало с «цирковой обезьянкой» — этот шепот Гарри слышал буквально со всех сторон, тот преследовал его, тихим шорохом таился будто бы в самой его тени, подбираясь ближе, пока не попадет под чуть жестковатую ткань форменной аврорской мантии и дальше, чтобы раздвоенным шепчущим языком лизнуть чуть солоноватую кожу. И «карманный мальчик министра» стала последней каплей, после которой чаша его ограниченного терпения оказалась враз переполнена.              Хватило бы просчитать «раз-два», чтобы положение изменилось. Ведь именно на счете «два» Гарри сдвинулся, сокращая то жалкое расстояние в шаг, в то время как собственные руки сжали распахнутый ворот рубашки Нотта, притягивая его ещё ближе — чисто инстинктивный порыв, совершенно незапланированный и почти неосознанный, продиктованный саднящим под рёбрами желанием заткнуть этого слизеринца, пусть на нем уже давно не было изумрудного галстука, и стереть это раздражающее спокойствие, пропитанное расслабленностью, с его лица.              Чуть горьковатый на вдохе мужской одеколон, нанес удар по обонятельным рецепторам Поттер. Запах сигарет, точнее, запах табака, крепкий, горчащий, дымный, но не так, словно рядом опрокинули пепельницу, он оказался на удивление приятным. А еще… еще был сандал — аромат теплого дерева, с едва уловимым оттенком мускуса, бархатистый, сухой, сладкий, виртуозно смешанный с чем-то терпким, алкогольным.              Гарри так и замер, окутанный чужим ароматом: он держал Нотта за ворот рубашки, вжимал в стойку, но при этом сам находился будто в коконе, в захвате из сплетения запахов.              «Слишком близко!» — остерегающее восклицание где-то на краю сознания. Но это не остановило, не заставило отстраниться.                     — А ты точно аврор? — и снова хищный изгиб губ в неустанном сопровождении лукавого лисьего прищура. — Насколько мне известно, задержание проходит не так.                    — Пошёл ты, — бросил ему в лицо Поттер с нажимом, на выдохе.                    

Раз.

                    Нужно было хорошенько врезать по этому точеному аристократическому лицу — может, даже два раза, а то и три, до хруста носа, до сдавленного стона и отборной ругани. Да, надо было поступить именно так.            

       

Два.

                    Руки сильнее сжали ворот чужой рубашки — под пальцами натужно заскрипела ткань.              Гарри упустил тот момент, когда собственные мысли и намерения сменили направление. И вместо этого…                          

Три.

                          Он буквально впился в губы Нотта, впечатался в них, словно за один короткий миг решил не оставить себе даже и шанса на отступление.              Хотя у Поттера язык бы не повернулся назвать подобное поцелуем. Скорее уж, это было беспощадным захватом, после которого живых остаться не должно, лишь обугленные останки. Губы Гарри так хищно и жадно прошлись по губам Нотта, что даже со стороны было видно, как ворвался внутрь его язык.              Прошло несколько секунд или пару минут сорок, быть может, даже больше. Ощущение времени словно бы затерялось в полумраке паба, меж губ, что отдавали свежим и сочным гранатом, смешанным с чем-то алкогольным — не хотелось подсчитывать с педантичной точностью ни минуты, ни тем более секунды, как если бы они потеряли свою былую важность. Время замкнулось в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждую секунду шприцом накачивали дополнительным временем, и они раздувались, растягивались до невообразимых размеров.              Отстранился Поттер только тогда, когда воздуха не осталось, когда легкие заболели, а руки Нотта по-хозяйски расположились где-то на его бёдрах, обжигая даже через ткань форменных брюк.              Гарри задыхался. Он с жадностью хватал ртом воздух, как если бы не дышал до этого момента вовсе, но даже с этими жадными и по-своему отчаянными вдохами, в него все равно будто бы попадало смехотворно мизерное количество воздуха. Причем, ему казалось, что тот поступает не через нос или рот, а через крохотное отверстие в груди — невесть откуда там взявшееся.              Руки все ещё сжимали ворот чужой форменной рубашки. Но Гарри не замечал этого вовсе, видел лишь глаза, зрачок в которых своей затягивающей чернотой затопил васильковую радужку, и припухшие после затяжного «не-поцелуя» губы.              Что если… продолжить? Что если… не останавливаться?              Вопрос «что если?..» — наверное, он самый опасный. Ведь стоило такому появиться в голове, то он тут же въедался в подкорку так, что не вытравить, разрастаясь самыми разными и такими манящими соблазнами.              Вот только…              Сейчас был ещё один шанс остановиться, развернуться и уйти, громко хлопнув дверью, а после никогда сюда больше не возвращаться. Это было бы разумно, а главное — правильно. Гораздо правильнее, чем переспать с бывшим Пожирателем Смерти, о чем неустанно напоминала поблекшая тёмная метка на чужой руке, ведь Поттер — «национальный герой», как никак, что накладывало определённые обязательства. Гарри прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Наверное, многие отдали бы все, чтобы родиться им, став ребёнком проклятого пророчества, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Поттер был скован по рукам и ногам. Должен, должен, должен… Казалось, одному все эти «должен» на своих плечах не унести. И Гарри принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное» — да, позволял себе напиваться в пабах, изменять жене, захаживая в бордели, что было на расстоянии от привычной правильности, но это то немного, что себе позволял, учитывая все обстоятельства и бесконечные обязательства… эдакая поблажка, которую Поттер позволил себе, причём, далеко не сразу. Переспать с бывшим Пожирателем Смерти — уже не просто «поблажка», уже «за гранью». Уйти сейчас, прийти домой — может, даже успеет повидаться с сыном до того, как тот заснёт. Ещё было бы неплохо купить Джинни цветы или ещё что-нибудь, что стало бы своеобразным извинением. А завтра с утра прийти на поклон к Кингсли, который, может, передумает и даст возможность вернуться к работе, если же нет, то Гарри просто извинится, смиренно проглотив свой отпуск. Все это было бы правильно.              Но…              Все сомнения разбились вдребезги…                    — К тебе или ко мне?               …о голос Нотта с приятной для слуха хрипотцой.               

***

                    Несмотря на сомнения, итог был предрешён с самого начала.        После вопроса: «К тебе или ко мне?», окружающая действительность стала восприниматься смазано. Он вроде помнил свой ответ: «У меня жена и ребёнок.», который ещё мог бы все прекратить, оборвать, не дав начаться. Но Нотт сказал на это: «Ясно. Значит, ко мне.». Джинни и их сын не стали проблемой, причиной все остановить и переиграть, как не стало этой причиной и то, что Нотту вроде как нужно было прибраться и закрыть паб: он это легко поручил эльфу — именно тогда Поттер понял, что этот паб целиком принадлежал бывшему слизеринцу, хотя нельзя сказать, что это хоть сколько-нибудь было важно, по крайней мере, в тот момент. Ведь стоило только Нотту дать указания своему эльфу, как их обоих закрутил вихрь аппарации. Итог и правда был предрешён будто бы с самого начала.        Больше они не говорили. И, признаться честно, Гарри сомневался, что вспомнил хотя бы приблизительно те темы, что поднялись бы, если бы они поговорили. Все потеряло какую-либо значимость, когда они перешагнули порог небольшой квартиры Нотта в центре Лондона. Не помнил, куда была отброшена одежда, не помнил, кто и кого первым поцеловал, не помнил, как оказался на диване — до кровати так и не добрались. Не важно. Не имело значения.        Зато в память Поттера въелся, отпечатался где-то на подкорке, тот момент, когда перед ним опустились на колени под давлением его собственной руки — случалось такое и раньше, но этот раз казался особым, даже лучше, чем он представлял, когда в очередной раз снимал шлюху, воздух вокруг будто бы напитывался своей особой магией.        Пряжка ремня оказалась расстегнута, а следом за ней и ширинка, боксёры оказались сняты вместе с брюками. Губы Нотта уверенно обхватывают головку члена, язык скользит по ней, делая круг — Поттер выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, рука, до этого свободно и расслабленно лежащая на подлокотнике, впилась в него так, что дерево жалобно заскулило, заскрипело, затрещало. В это же время тонкие и длинные пальцы обхватывают ствол, проводя по нему вверх-вниз, плотно держа в кольце — змея, выползающая из черепа на руке, кажется уже не такой блеклой, наоборот, становится будто бы ярче. Нотт берет глубже, пропуская прямо в горло, втягивает щеки, создавая сводящий с ума вакуум. И… замирает. Поднимает свои невыносимо васильковые по самому краю радужки с расширившимися зрачками глаза на Поттера. Гарри готов поклясться в этот момент, что это… самое горячее, искушающее, что он видел за всю свою насыщенную жизнь. Вид Нотта невероятно пошлый, вульгарный, абсолютно непристойный и вызывающий — одно осознание того, что гордый бывший слизеринец с меткой Тёмного Лорда стоит на коленях меж его ног и работает своим ртом так, что пальцы на ногах поджимаются, действовало на Поттера так, словно он выпил «Феликс Фелицис», эйфорийный эликсир и запил все это дело изрядным количеством огневиски.        И это становится каким-то спусковым крючком, контрольным выстрелом в голову, от чего Гарри с грудным рыком вздергивает его, притягивает к себе на колени, запуская руку в его волосы. Ему хотелось видеть его. Необходимо видеть его лицо, когда войдёт в него, с силой сжимая пальцами бёдра — так, что на этой бледной коже наверняка останутся следы. Собственная рука плотным кольцом пережимает свой член у основания, отдаляя разрядку, чуть разряжая поток возбуждения, если не в мозгах, то хотя бы в члене.        Они перемещаются на кровать. Смазка по подсказке Нотта обнаруживается в ближайшей тумбочке. И вот уже после недолгой растяжки тугие стенки плотно обхватывают такую чувствительную сейчас плоть, стискивая в живом капкане. Сердце, казалось, колотится где-то в глотке. Поттер входит в него целиком, до основания, до пошлого и такого откровенного в своём звучании шлепка кожи о кожу. Их стоны звучат одновременно, переплетаясь, почти оглушая. Жаркая теснота доводит Гарри буквально до исступления, безумия. Толчок следует за толчком. Тело под ним содрогается от каждого следующего, от чего змея на коже кажется почти живой. Принимая его каждый раз до основания, Нотт прогибается в спине. Рука Поттера обхватывает эту тонкую и длинную шею, выглядящую, как чертово произведение искусства… особенно в тусклом свете луны, бьющего из панорамного окна. Сжимает, с каждым толчком усиливая хватку, видя, как распахиваются губы Нотты в отчаянной попытке сделать вдох.        Поттер был уже близок к финалу. Он чувствовал скопившееся внутри напряжение. Его движения стали быстрее, резче, сильнее. Воздух в комнате раскалился. Казалось, тот приятно жёг глотку при каждом судорожном вдохе. Стоны, сбитое дыхание, шлёпки взмокших тел… Они сплелись настолько крепко, кожа к коже, что представлялись чем-то единым. А потом… потом узел у основания члена Поттера растворился в огне, растаял.        Вспышка. Будто взрыв сверхновой. Поттера буквально подбросило, и он сильнее вжал в себя любовника на эту ночь, впиваясь в его губы, кончая с хриплым стоном. Волна магии, тёмной и необузданной, прокатилась по комнате — магический выброс.        А после передышки, сбитого дыхания и оглушающих ударов сердца, что билось, казалось, не в грудине, а где-то в ушах, делая другие звуки ничтожными, все повторилось…              

***

                    Просыпался Гарри медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова казалась невероятно тяжелой, практически неподъемной, просто-таки чугунной. Некоторое время просто продолжал лежать, смотря в потолок.        Прийти в себя не получалось. Эйфория, какой-то неясный внутренний азарт, удовлетворение и буквально тотальная расслабленность окутывали его тонкой вуалью, из-за которой произошедшее ночью пока так и не обрело необходимую реалистичность, воспринимаясь притупленно и размыто. И ведь понимание того, что дома его, возможно, ждала Джинни, которой ещё предстояло сообщить о внеплановом отпуске от Кингсли, что означало очередной скандал, маячило где-то на периферии. Ему стоило бы собраться и аппарировать отсюда, чтобы избежать возможных последствий. Однако думать об этом сейчас, лёжа в кровати бывшего Пожирателя Смерти, не хотелось. Слишком легко принял «прошлое» того, с кем переспал накануне? Может, и так. Однако, как уже говорилось ранее, Гарри никогда не был силён в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Да, происходящее все ещё располагало к подобному, но все же… начинать не стоило. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — этого сейчас тем более не хотелось, по крайней мере, не тогда, когда тело приятно ломило напоминанием о хорошем сексе. Хорошем? Нет, не то. «Крышесносно» — это слово однозначной оценкой почти закрепилось где-то внутри. Оно не подходило. Даже и близко не стояло, на самом деле. Поттер бы и подобрал другое, чтобы максимально точно описать собственные впечатления и ощущения, но такого слова как будто не существовало, его ещё не придумали. Так что… да. О возможных последствиях думать и вовсе не хотелось. Какие могли быть последствия? Разве они могли быть?        Слизистую носа все еще фантомно пощипывало от запаха пота, приятного одеколона, аромата граната и чего-то алкогольного. Просто к этому теперь примешался еще и сигаретный дым, просачивающийся, видимо, из другой комнаты. И чем острее было последнее, тем сильнее чувствовалось собственное отчаяние от того, что он возвращался. Реальность трусливо и побито возвращалась, вытесняя приятную негу расслабленности, хотел того Гарри или нет. А ещё… где-то подспудно скреблось ощущение недостаточности. Словно Поттер был очень близок к желаемому, даже будто бы дотянулся кончиками пальцев, но пусть и кончил, вот только желаемое, то, чего действительно хотелось, в последний момент ускользнуло.        Буквально превозмогая себя, Гарри поднялся с кровати.         Квартира была ему совершенно незнакомой, так что, глупо было ожидать, что сориентируется он в ней быстро, однако туалет все же нашёл, где наскоро справился с бытовыми потребностями организма и умылся, сгоняя с себя остатки сонливости, после, вернувшись обратно в спальню, где отыскал хотя бы свои рубашку и брюки, надел их и отправился искать хозяина этих комфортных, пусть и скромных, как для чистокровного мага с громкой фамилией, апартаментов.         Собственно, обнаружился тот на кухне, лишь в брюках за столом с чашкой кофе, сигаретой в руках и газетой перед собой. Честно? Так и не скажешь, что «бывший Пожиратель», скорее уж, обычный волшебник, если бы не метка на руке, которая все так же оставалась раздражающим бельмом для Поттера. Однако сейчас он сконцентрировал свой взгляд не на ней, как ни странно…        Пожалуй, впервые за всю прошедшую ночь Гарри удалось разглядеть татуировку. Взгляд скользил по насыщенным чернотой четким линиям, не упуская и миллиметра — те извивались, казалось, даже ласкали кожу Нотта, складываясь в причудливые, но довольно простые кельтские узоры без лишней мудрёности, занимающие практически всю правую часть тела как спереди, так и сзади, теряясь своими линиями за поясом брюк. Хотя, конечно, на самом деле, они нисколько не вились — просто создавалось такое ощущение, ночью Поттеру они и вовсе показались живыми змеями, что приходили в движение от каждого следующего толчка… особенно те, что были опасно близко к паху. Сейчас же они переплетались, затягивая, и Гарри следовал по ним взглядом, словно та-самая-Алиса за Белым Кроликом, которая в итоге упала в кроличью нору.              — Поттер, это не музей, а я не экспонат, — голос Нотта, что продолжал стоять к нему спиной, так и не обернувшись, рывком вернул в действительность.        В школьные годы, особенно на четвёртом курсе, Гарри обязательно стушевался бы, как если бы его поймали «на горячем». Может, даже буркнул бы нечто вроде: «И вовсе я не смотрел! Больно надо…», ещё с детским вызовом под конец вздёрнул бы подбородок. Но ему уже не четырнадцать — и слава богу. И пусть внутри неприятно кольнуло ощущение, что его «поймали за руку», как какого-нибудь совсем зелёного в своём сомнительном ремесле воришку, насмехаясь, Поттер ничего на это не сказал — не было никакого желания идти на конфликт с утра, лучше перевести тему.              — Ты когда встал? — спросил Гарри, подходя ближе и замирая напротив.        Перед Поттером без каких-либо предисловий появилась чашка кофе, как по-волшебству. Хотя почему «как»?  Именно волшебством это и было. И раз у Нотта в руках палочки не наблюдалось, значит, не обошлось без домового эльфа.              — У меня ощущение, что вообще не ложился… — прозвучало даже как-то ворчливо. — Спасибо за кофе, — Гарри сделал глоток.        Кофе был без молока, черный, немного сладкий и с щепоткой корицы — ровно такой, какой Поттер и любил. Стоило бы удивиться, но сейчас на этом почему-то внимание не концентрировалось.        Тогда… на чем же? На самой ситуации. Было до чёртиков странно сидеть на кухне Нотта и пить с ним кофе рано утром. Наверное, не нужно было удивляться, учитывая то, что произошло ночью, однако менее странно от этого как-то не становилось — по крайней мере, ещё вчера, когда только пришёл в тот паб, Гарри никак не ожидал, что все обернётся именно так.              — Ну, это не так уж далеко от истины, — тем временем Нотт усмехнулся с флером двусмысленности, так и не ответив по сути на вопрос. — Знаешь, Поттер, всегда удивлял твой талант «быть главной новостью, не делая этого ничего».              — Ты это о чем? — не совсем понял Гарри.        Вместо ответа Нотт отхлебнул кофе из чашки и скосил взгляд на газету.        Поттер заметил ее и до этого. Однако тогда не стал внимательно вглядываться. Казалось бы, аврор, а значит, должен следить за событиями, ну, или читать «Ежедневный Пророк», как сборник бородатых анекдотов, но нет. У Гарри на газеты выработалась аллергия. Если бы не Джинни, приказал бы Кикимеру отправлять все газеты сразу в камин без «перевалочного пункта» в виде стола в столовой.        Собственно, даже сейчас не потратил и мгновение на то, чтобы вчитаться в заголовок. А что? Ему хватило и собственной фотографии на первой полосе, чтобы потерять к ней всякий интерес. В конце концов, именно из-за собственных фотографий, снятых украдкой или на официальных пресс-конференциях и интервью, у него как раз и выработалась та самая пресловутая «аллергия».               — Забавно… Малфой как-то сказал мне примерно тоже самое, — хмыкнул Гарри. — «Не успел зайти в лавку — тут же попал в газету», — как ни странно, но те слова помнились четко, будто въевшись куда-то в подкорку. — Когда это было?… — неожиданно задумался на пару мгновений. — На втором? Да. Точно. Где-то перед вторым курсом. Там ещё Локонс автографы раздавал…              — Даже не прочтёшь?              — А что я там не видел? Наверняка, очередные сплетни… — Гарри отпил немного кофе. — Кстати… как ты понял, что я пью именно такой? — кивнул на чашку.              — Просто ты из тех, кто пьёт именно такой. Чёрный. Без молока. В меру сладкий. Немного специй… корица или перец, на выбор, — просто сказал Нотт, делая затяжку, чтобы через пару мгновений выдохнуть сизый дым. — Ты забыл? Я работаю за баром. Угадывать предпочтения клиентов… мой хлеб.              — Кофе я никогда не заказывал.              — Но и пил ты не только огневиски. Немного внимательности и умение делать верные выводы, — Нотт затушил сигарету о дно пепельницы, растирая до мелкого крошева. — Значит, «Пророк» ты совсем не читаешь? — неожиданно вернулся к той теме, с которой, казалось, они уже так удачно соскользнули.        Гарри очень сомневался, что его заказы в пабе могли пролить хоть какой-то свет на то, какой кофе он предпочитает. Впрочем, чем черт не шутит? Может, из этого Нотта и правда вышел бармен-виртуоз. Хотя то, что он бармен, уже само по себе нонсенс, учитывая его происхождение. И, по правде говоря, Поттеру больше интересно, как тот докатился до работы в пабе, чем эта газета — что угодно интереснее, чем это. Однако Нотт снова вернул их к исходной точке, а именно к теме «вшивой газетенки». Нет, Гарри, конечно, снова мог попытаться соскользнуть, но что-то ему подсказывало, что это будет бесполезно, да и к тому же… глупо, трусовато и жалко. Уж лучше поговорить и закрыть эту тему.        Поттер вздохнул так, словно был самым настоящим мучеником. А после сделал глоток кофе.              — А чего его читать? — вопросом на вопрос ответил Гарри. — Я ещё на четвёртом курсе понял, что все свои сенсации эти мордредовы акулы пера высасывают из пальца.               — Поттер-Поттер… — вздох. — Знаешь, одна лягушка с самого рождения жила на дне колодца. Оттуда она видела маленький кусочек неба и утверждала, что небо и есть такое маленькое, с ладошку. Но так ли это на самом деле? — отпил ещё кофе. — Хотя чего ещё ожидать от гриффиндорца? Вы не видите дальше собственного носа и не умеете читать между строк.        «Чего ещё ожидать от гриффиндорца?» — этот вопрос всколыхнул так называемый «факультетский патриотизм», взращённый за семь лет учебы в Хогвартсе. Нет, правда. Словно сработал маховик времени, и Гарри оказался в том времени, когда слова «гриффиндорец» и «слизеринец» значили не просто «что-то», как сейчас, а сразу все.               — А чего ожидать от слизеринца? — у Поттера это вырвалось само, как способ самозащиты в пику сказанному, хотя и осознавал, как глупо звучит, но это был практически условный рефлекс. — Вы вечно цепляетесь за весь этот бред… — кивнул на газету. — …чтобы потом хоть как-то использовать.        Нотт на это ничего не сказал. Лишь мягко усмехнулся, в то время как его прищуренные глаза искрились легким и мимолетным весельем, как если бы он провернул какую-то шалость и теперь забавлялся с результата.        Поттер нахмурился: брови свелись к переносице, взгляд помрачнел и  изрядно потяжелел.        Только с опозданием до него дошло, что его просто-напросто провоцировали. Можно сказать, промахали красной тряпкой и ждали реакции. И самое раздражающее то, что, похоже, Поттер оправдал ожидания слизеринца, как если бы выступал по заказу на цирковой арене. И уже готов был разразиться гневной тирадой, чтобы хоть немного отстоять себя, но…              — Читайте-читайте, господин аврор, — Нотт все с тем же «позабавленным» выражением лица, подвинул к нему газету. — В этот раз статья вышла наредкость занимательная.        Гарри все ещё не хотел не то, что читать газету, но даже касаться ее — настолько сильной была непереносимость «Ежедневного Пророка». Если так подумать, даже смешно. Что именно? Трахнуться с бывшим «Пожирателем Смерти» оказалось неожиданно проще, чем прочитать какую-то вшивую газетенку.              

[Герои уже не те!]

Зачем миру герои?

Герои – это не просто персонажи из сказок. Это люди, которые, порой, совсем рядом с нами. Они жертвуют собой, своими интересами ради других, ради идеи, ради будущего. Но зачем они вообще нужны этому миру? Мир без героев был бы серым и безликим. Это мир, где каждый думает только о себе, где нет места состраданию и взаимопомощи. Герои же, наоборот, вдохновляют нас на добрые дела, показывают, что даже в самые темные времена есть место надежде. Они как маяки, указывающие путь к лучшему.

Так зачем миру герои? Чтобы напоминать нам о том, что в каждом из нас есть потенциал для великих дел. Чтобы вдохновлять нас на добро и сострадание. Чтобы делать этот мир чуточку лучше.

Поэтому так больно наблюдать, как героический образ трескается и расходится по швам. 

Все мы помним Мальчика-Который-Выжил? Гарри Поттер — имя, звучащее эхом в сердцах миллионов, символ надежды, победитель зла. Но что мы действительно знаем о жизни Гарри за пределами Хогвартса и битвы с Тем-Кого-Нельзя-Называть? Многие представляют его триумфатором, что купается в лучах славы, совершает подвиги, но… это не так. Из достоверных источников стало известно, что вместо того, чтобы добросовестно нести службу, с честью носить аврорскую мантию и быть с любящей семьей, герой предпочитает напиваться в баре и…

      

       На словах про «любящую семью» хотелось цинично фыркнуть. А вообще… было ощущение, словно ему выдвинули обвинение за невыполненные каких-то там долговых обязательств. Гарри прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться «маленьким героем», совершенно не подозревая, что за этим кроется. Юноша с самого детства был скован по рукам и ногам, хотя ещё тогда даже не подозревал, кто он на самом деле. Сначала Гарри был должен хоть как-то «отблагодарить» Дурслей за крышу над головой: должен слушаться дядю, тетю, должен молча терпеть издевательства кузена, должен убирать в доме, помогать с готовкой, работать в саду, должен терпеть оскорбления в адрес родителей, должен принять, что легко мог остаться без еды и быть запертым в чулане под лестницей. После первого курса многое изменилось, но, в целом, обязательств меньше не стало, наоборот, их количество выросло, а ещё прикрепилось звание «героя». Казалось, все мальчишки хотят быть героями, отличиться, вот только Гарри этого никогда не хотел. Должен, должен, должен… Одному все эти «должен» на своих плечах не унести. В юности Гарри словно бы не ощущал этой тяжести, принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Гарри соответствовал чужим ожиданиям, точнее… изо всех сил старался им соответствовать, правда, получалось не всегда. И каков итог? Прошёл через испытания, спас людей, добровольно пошёл на смерть, убил злодея и после всего этого все ещё… должен.        Дальше Гарри читать не стал, лишь мельком выцепил имя автора этого сомнительного опуса, но, вместо привычного «Рита Скиттер», было совершенно незнакомое: «Джер Ревен» — видимо, очередной новенький писака, что решил подняться за счёт обливания других грязью. Ничего нового. Впрочем, раздражение, которое подняло голову будто бы по щелчку пальцев, вызвало совсем не прочитанное — писали и похуже, в конце концов! — а само наличие этой статьи и фотографий Поттера, который самозабвенно напивался в баре, где работал Нотт.              — Твоих рук дело? — вопрос вырывается сам, пока Гарри смотрит мрачно, тяжело, исподлобья.        Это самое очевидное. Нет, никаких доказательств нет. Но обвинить его — уже почти привычка. И вроде меж ними не было такой длинной и насыщенной предыстории, как у Гарри с тем же Малфоем. Однако он был слизеринцем, на руке метка, да и снимки были сделаны в баре, где тот работал. Для словесного обвинения хватает и этого. Вот только Поттер и сам не верит, что Нотт это сделал, хотя с языка сорвалось прямо противоположное.        И Нотт, судя по всему, это чувствует. Он не выглядит хоть сколько-нибудь задетым или «пойманным». На губах появляется плутоватая усмешка, которая отлично сочетается с лукаво-смешливым прищуром.              — Я был несколько занят этой ночью, знаешь ли. Банально не успел бы к утреннему выпуску, — достал новую сигарету из серебряного портсигара, одного щелчка пальцев вкупе с невербальным заклинание хватает, чтобы самый кончик заалел, а вверх с него потянулась сизая нить сладковато-горького дыма. — К тому же, если бы сливал я, то фотографии были бы другими. Могу заверить, что в таком случае то, что ты выпивал в моём баре, обывателей бы волновало в последнюю очередь.        Убедительно.        «Ни черта неубедительно!» — сипела его гриффиндорская часть, которая прямо сейчас больше напоминала инвалида, с трудом доживающего свой век. Этот красногалстучник отчаянно пытался достучаться до Поттера, твердя, что Нотт мог использовать эльфа для передачи нужных сведений в газету или ещё кого. А про то, что только про пьянство, а не про то, что потрахались…  Ну, просто Нотт же участвовал, да ещё и был снизу — так что, не хотел портить свою репутацию. Это звучало даже разумно. Возможно, стоило бы прислушаться. К тому же, он слизеринец. Бывший «Пожиратель Смерть».        Вот только Поттер с удивлением обнаруживает, что ему все равно, даже если это все и правда сделал Нотт. И если бы кто-то вдруг узнал, насколько ему плевать, то этот гипотетический «кто-то» точно бы расплакался.              — И чем была так важна эта статья, раз не ты источник?         Не то, что это хоть сколько-то важно. Однажды Гарри вообще натолкнулся на статью, где были якобы неопровержимые доказательства того, что Поттер изменяет своей жене с Крамом. Подобное стоило ожидать больше от Рона. Что ни говори, а болгары были не во вкусе Гарри, но это, разумеется, мало кого волновало: автор статьи тогда ещё припомнил дружеский матч по квиддичу в Хогвартсе, совместное участие на турнире, как достойную основу для романтики — сразу видно, что корреспондент не особо вникал, что именно происходит на таких вот турнирах, иначе бы ему было известно, что участники обеспокоены собственным выживанием, а не тем, с кем бы потрахаться. Напиши они, с кем Гарри переспал сегодня — вот, где была сенсация. Однако, как ни странно, но газеты всегда избегали писать правду, какой бы сенсационной та ни была. Удивительно, как этот Джер Ревен не высказал предположение о том, что Поттер напивался в баре из того, что Крам его бросил или что-нибудь ещё в этом духе — наверное, оставил для следующего своего опуса. Но… это все лирика. Суть в том, что Поттер привык к статьям о себе, причём, преимущественно к негативным.        И ведь этот Джер Ревен написал правду, что довольно-таки неожиданно. Поттер действительно был в баре и выпивал — придраться не к чему. Тут больше ошибка самого Гарри, который, будучи аврором, победителем Тёмного Лорда, прощёлкал рядом с собой корреспондента и позволил себя застукать. Конечно, были и смягчающие факторы: алкоголь, Нотт и прочие обстоятельства, но все же… в первую очередь это ошибка Поттера. Джер Ревен же был честным. Паршиво, конечно, все подал: будто Гарри не только в долгах по макушку, но ещё и в проценты влез, ну, а так… честный, да. Просто в сухом остатке это мало что меняло.              — Просто хотел напомнить, что мы давно уже не школьники, — отозвался Нотт. — Если в Хогвартсе самое худшее, что могло случиться… бойкот. То теперь размах последствий другой.              — Главное, что не умру. Остальное решаемо, — парировал Поттер.              — Я бы не был столь категоричен.              — Я, вообще-то, «Мальчик-Который-Выжил». Мне смерть по статусу не положена, знаешь ли.              — Знал я одного волшебника… — протянул Нотт между затяжками, а после стряхнул в пепельницу лишний пепел с сигареты. — Тоже считал себя бессмертным. А в итоге… от него даже пепла не осталось.        Отсылка слишком очевидная, но не неожиданная. В конце концов, с Реддлом его сравнивали далеко не впервые, было время, когда считали и лжецом, и убийцей, да что там… приписывали даже родством с Салазаром Слизерином.        И Гарри понимал, что от него хотел Нотт — обратить внимание на газету, более пристальное, осмысленное. Но хоть и понимал это, не видел ровным счётом ничего, что стоило бы его внимания. Ну, пустили намёк, что их «герой», возможно, спивается… и дальше что? Как уже говорилось ранее, о нем ходили слухи и похуже.        Гарри отпил немного кофе.        Надо возвращаться домой — Поттер это осознавал с болезненной ясностью. Джинни его встретит, обязательно поохает. А потом начнёт хлопотать. Поможет переодеться, усадит за стол и обязательно накормит. Идеальная жена, да? Может быть. Особенно если не обращать внимание на кривые маскировочные чары, которыми та скрывала чужие отметины на своём теле. Все это мельтешение — не более, чем немагическая вариация «конфундуса», эдакое отвлечение внимание. И Гарри делал вид, что её «незаклятье» работало, как работали и кривые маскировочные чары.        Домой не хотелось.              — Угостишь? — неожиданно даже для себя кивает на сигарету.              — Кажется, следующая статья будет уже про меня, да? — Тео толкнул к нему по столу свой портсигар. — «Великий и ужасный Теодор Нотт портит хороших и порядочных гриффиндорских мальчиков» или что-то в этом роде.              — Ваш декан… — невольно запнулся на мгновение. — …бы с вами поспорил, хорошим и порядочным я был весьма условно. Как никак, с первого курса правила нарушаю, а иногда и закон, — вспомнить хотя бы, как помогли сбежать Сириусу или пробрались в Министерство Магии.              — Но «ради всеобщего блага» не считается, верно?               

***

                    Поттер вернулся домой только через пару часов. Губы приятно саднило — новый «раунд» с Ноттом случился прямо на той кухне, сразу после того, как Гарри с горем-напополам научился курить…              

«Гарри достал сигарету из портсигара, обхватил губами фильтр. И только потом осознал, что ни палочки, ни маггловской зажигалки не было поблизости — честно говоря, сейчас и не вспомнить, куда скинул ночью портупею с кобурой.

      

Именно в этот момент Нотт приходит в движение. Гарри невольно замирает, провожая его взглядом, словно ожидая нападения, но это не так, никакого нападения он в самом деле сейчас не ожидает, чутьё молчит, все остальное — выдрессированный авторский инстинкт, прямо как у магглов и их собакой Павлова: «Лампочка зажглась — слюни потекли.». Слюна к этому моменту уже начала пропитывать фильтр.

      

Когда Нотт оказался за спиной, а одна его рука легла Поттеру на талию, сложнее всего было не попытаться вырваться. Вторая рука поднялась к сигарете, но так и не коснулась её. Просто щелчок пальцами, не более.

      

— Втяни воздух, будь добр, — сказал ровный голос над ухом, от которого побежали мурашки. — Чтобы получилось, надо закрыть глаза и представить огонь и направить магию в пальцев. Все упирается в концентрацию и контроль.

      

Гарри все делает вдох, непонятно зачем при этом зажмуривая глаза. Но, видимо, легкие были отчаянно против попадаемого в них дыма. Поттер громко и надрывно закашливается, выронив сигарету — закономерный итог, если подумать.

      

Уха касается чужой чуть хрипловатый мягкий смех.

      

Но Гарри не сдаётся, скрепя зубами от колыхнувшегося внутри раздражения. Сделать затяжку и не зайтись громогласным и судорожным кашлем у него получилось только с третьей сигареты, две предыдущие сиротливо лежали в пепельнице. Поджечь же без палочки так и не получилось — с визуализацией никаких проблем, а вот собственная магия ощущалась ленивым и неповоротливым чудовищем, которое лишь недовольно зевало на любые попытки сдвинуть его с места, не то что в пальцы направить.»

      

       Потом провал. Следующий кадр… Поттер оборачивается, не стремясь выбраться из положения, где его вжимают в ребро стола — да, неудобно, да, затекает шея, стол ощущается слишком отчётливо, но так даже лучше. Собственные губы сминают чужие — на языке оседает едва уловимый привкус табачного сандала и более ощутимо вкус кофе… странное сочетание. Губы Поттера горят, едва ощутимо покалывают.         В памяти слишком много фрагментов: как Нотт снова опускается на колени, как потом зубы Поттера смыкаются на коже там, где метка, как собственная рука сжимает чужое горло, как он сам кончает — пара белёсых капель попадает на лицо Нотта и на ту злосчастную газету.        И эти воспоминания следуют за ним неотступной тенью, когда Поттер перешагивает порог дома, сталкиваясь с запахом свежеиспечённых пирожков. Это значило лишь одно: Джинни была в гостях у Молли, ведь его жена печь не любила, да и не особо умела.        Джинни тут же подлетает к нему, начиная охать и хлопать, как и положено примерной и идеальной жене. От взгляда Гарри не ускользает засос на шее, прямо под ухом — маскировочные чары пытаются его спрятать, но магия жены слишком слаба, чтобы спрятать что-то от Поттера. Просто в этот раз это почти не задевает. На собственных губах все ещё приятный вкус кофе, а сам он будто бы пропах табачным сандалом, что отвлекает, не давая сосредоточиться на неприятных мелочах.        А потом Джинни узнаёт, что Гарри принудительно отправили в отпуск. Надо ли говорить, что особой радости ей это принесло? Поттер упустил тот момент, когда именно начался скандал, зато заметил, когда со стола исчезли пирожки — видимо, не заслужил. А жена всё распалялась, напоминая, что их сын нужна новая одежда, Гарри возразил тем, что не так давно покупали, что Джинни парировала утверждением, что дети быстро растут. Поттер едва не ляпнул: «особенно чужие», но вовремя сдержался.        Финалом становится заявление, что Гарри сегодня спит на диване и не только сегодня, но и потом, пока что-то там не поймёт. Это должно быть наказанием, но прозвучавшее заявление вызывает лишь облегчение.        Конечно, когда окончательно протрезвеет, а эйфория сойдёт вместе с ароматом табачного сандала, Гарри, скорее всего пожалеет, почувствует вину и купит Джинни букет волшебных разноцветных ромашек — её любимые цветы, ведь розы не выносит — без повода и, быть может, ещё колье, за что в награду получит дополнительную порцию пирожков, унылый секс в миссионерской позе, отдающей ароматом туалетной воды Дина Томаса и заверения: «Какой же ты у меня замечательный! Лучше всех!», как если бы где-то прошли соревнования, о которых Гарри не подозревал, но все равно участвовал и… даже победил. Но это все будет потом. И да, к Нотту в паб больше ни ногой, конечно же. Поттеру не нужны затяжные отношения на стороне. Одного раза достаточно. Достаточно, чтобы удовлетворить любопытство и не увлечься, не привязаться. Один раз — не серьезно. И это Гарри устраивает.        А сейчас надо бы перенести подушку и прочее постельное белье на диван, чтобы было, на чем спать, хотя если судить по своим ощущениям, и на голой земле будет лучше, чем в их с Джинни спальне…