Вместо меня

«Одинокий призрак»

      Кокичи думает, что окончательно запутался. В последнее время это происходит всё чаще. А всё только из-за мыслей. Ему совершенно нечем заняться, и даже поговорить не с кем — односторонние монологи без ответов, даже если с подобием собеседника, помогают скоротать время, но вряд ли считаются за полноценный разговор. Единственное, что осталось у него — собственные мысли. Иногда кажется, что от них скоро разорвётся голова. Потому что когда изо дня в день вокруг ничего не происходит, именно мысли заполняют собой образовавшуюся пустоту. Он весь — сплошное сомнение. Комок оголённых нервов. Немного смешно, что даже после смерти он не может найти себе покоя.       Где же теперь вся эта лирическая чепуха про обретение вечного спокойствия и умиротворения?       В подобном существовании сложно найти свои преимущества. Но он их находит. Даже представить жутко, каково было бы, окажись он где-то в другом, незнакомом месте, среди чужих лиц и судеб. Совершенно забытый и абсолютно никому не нужный. По крайней мере, находиться рядом с Шуичи ему всегда было приятно. А ещё он может по-своему приглядывать за ним. И временами у него неплохо получается прогонять кошмары, делая его и без того нелёгкую жизнь чуть более выносимой.       Сайхара для него теперь единственный своеобразный маяк. Доказательство того, что он вообще когда-то жил. Кто-то, кто по-прежнему хранит в памяти его ещё не ставший прозрачным образ из того далёкого времени. Кто помнит, как звонко звучал его голос и как отражались эхом уверенные шаги.       У Кокичи теперь, во всяком случае, есть хоть какой-то смысл. А то, что Шуичи его не видит… Это ничего.       С этим он точно справится.

* * *

      К рутине, как оказалось, быстро привыкаешь. К Кокичи это осознание приходит не сразу, не ударяет в голову внезапным озарением. Просто в один из дней он спокойно вздыхает и понимает, что действительно привык.       Привык приветствовать Шуичи нарочито бодрым «Доброе утро!», разумеется, ни разу не получить ответа, проследовать за ним по пятам на тёмную кухню, под монотонный свист кипящего чайника вслух размышлять о всяких мелочах. Иногда сидеть рядышком в полной тишине, наблюдая, как Шуичи пытается справиться с сонливостью. Возмущаться, что тот снова не завтракает, с молчаливым негодованием подмечая осунувшееся лицо, темнеющие тени под глазами и мелко трясущиеся руки. Со стороны следить, как тот носится из комнаты в комнату, пытаясь привести себя в какой-никакой порядок, проводить до двери, пожелав хорошего дня, и дождаться щелчка дверного замка.       А потом — обратно к себе на окно, с ногами на просторный подоконник. Где всё по-прежнему: облетевшие деревья, пасмурное небо и шум жизни, что с каждым днём становится всё тише.       Конец осени.       С недавнего времени Шуичи иногда — примерно два или три раза в неделю — уходит с самого утра и возвращается ближе к вечеру, измотанный, затихший и совершенно выжатый. Кокичи всегда встречает его негромким «С возвращением». На ответ давно не рассчитывает и, очевидно, его не получает. Шуичи отставляет в сторону сумку с ноутбуком, стягивает пальто и, рухнув на диван, может ещё около часа равнодушно прожигать взглядом потолок, прежде чем скрыться в спальне. Изредка он перехватывает что-то с кухни, но зачастую ложится спать, не ужиная. Ома всё больше задаётся вопросом, на какой чудесной силе тот всё ещё способен держаться на ногах. И надолго ли этой силы ещё хватит?       Когда Шуичи не уходит, оставаясь дома, большую часть времени он просто спит. Встаёт с утра по будильнику, который в очередной раз забыл отключить, кормит кота и снова ложится спать. Встаёт когда солнце уже начинает опускаться и оставшуюся часть дня проводит за компьютером, что-то усердно печатая. Бывают дни, когда, заработавшись, он засыпает прямо за столом, и наутро, едва проснувшись, первым делом корчится от боли в шее. А иногда, ближе к ночи, он стаскивает с кровати одеяло и усаживается в гостиной перед телевизором, где по ТВ крутят старые как мир и совершенно не смешные комедии, которые помогают ему уснуть. Кокичи каждый раз участливо его выключает, давая Шуичи немного времени на спокойный сон.       Увы, только до следующего кошмара.       Сайхара может просыпаться от них по несколько раз за ночь, как бы Кокичи ни старался успокоить его сон. Это выходит с переменным успехом. Иногда хватает одного лишь присутствия рядом, чтобы ночь прошла спокойно. Кокичи заботливо убирает взлохмаченные волосы с его искажённого болью лица, тихо наблюдая, как постепенно разглаживается складка между бровей и выравнивается шумное дыхание. А порой ничего выходит — Шуичи вскакивает с криками, едва ли не в истерике, его колотит, как от жуткого холода, с губ срываются тихие неразборчивые бормотания и за ночь он больше не может сомкнуть глаз.       А если уж всё станет совсем плохо, Кокичи всегда может что-нибудь очень громко уронить, чтобы Шуичи проснулся. Кажется, он уже разбил так парочку его любимых кружек. Но это не такая уж большая беда, правда?       Ома и сам не понимает, как мог раньше оставаться безучастным. Теперь он в такие моменты всегда рядом. Прозрачные руки скользят по чужой дрожащей спине в утешающем жесте — и плевать, что Шуичи этого не почувствует. А беззвучный голос успокаивает незамудрёнными разговорами — которые никогда не будут услышаны. Он знает, что после таких особо кошмарных ночей Шуичи ещё пару дней не может спокойно засыпать.       Кокичи уже привык к этому. Вести разговоры сам с собой, ведь никто не ответит. Размышлять обо всём вслух — чтобы тишина не казалась такой гнетущей. С утра «Доброе утро», вечером «С возвращением, Сайхара-чан!», ночью «Добрых снов». И на следующий день тот же цикл. Он знает, что происходило вчера, и уверен в том, что произойдёт завтра. Это даже успокаивает, потому что причин для беспокойства у него больше нет.       Ему почти не на что жаловаться.       Но и радоваться тоже почти нечему.

* * *

      Напевая тихо себе под нос, Ома падает поперёк кресла, закидывая ноги на подлокотник и устало прикрывая глаза. У него гудит голова. Странное ощущение. Не похожее на боль. Просто прерывистый гул, бьющийся где-то в затылке. Не самые приятные впечатления.       Шуичи сегодня ушёл раньше, чем обычно. Вышел прямо под холодный моросящий дождь. Разумеется, без зонта.       Кокичи приоткрывает глаза и лениво переводит взгляд к окну. Начинает темнеть. Уже почти пять, а значит Сайхара скоро должен вернуться. В оконное стекло скребутся голые ветки, гнущиеся под резкими порывами ветра. Ещё не так давно еле-еле моросящий дождь успел превратиться в самый настоящий ливень. А Шуичи, чёрт бы его побрал, ушёл без зонта.       Дурак.       Кокичи очень надеется, что тому хватит ума взять такси, а не переться в такой дождь пешком.       В голову очередной волной ударяется нарастающий гул. И он накрывает глаза рукой, пытаясь его унять. Ощущение, как будто в его голове включился жужжащий компьютерный процессор, работающий на последнем издыхании.       Странное состояние полудрёмы медленно окутывает сознание. И прерывается лишь на пару минут, когда шорох где-то совсем рядом заставляет его обратить на себя внимание.       Бадди, настойчиво скребущий когтями потрёпанную ножку кресла, тут же прекращает под недовольным взглядом. И пригибается к земле, собираясь прыгнуть ему на живот. Призраку. Идея, заведомо обречённая на провал. Что и подтверждается, когда чёрная туша проваливается насквозь и, совершенно не чувствуя смущения, приземляется на мягкую обивку кресла. Ома дёргается, всё никак не привыкнув к подобному. Но затем расслабляется.       — Окей… Надеюсь, тебе удобно.       Он устало потягивается и снова прикрывает глаза, вслушиваясь в убаюкивающее сопение и шум непогоды за окном. Как будто весь мир замер. Затянувшаяся пауза между штормом и бурей. Спокойствие, ни к чему не принуждающее. Ему нет смысла размышлять о прошлом, бессмысленно тревожиться о будущем. Есть в этом что-то… умиротворяющее, даже безмятежное. Необходимый перерыв, пока назойливые мысли вновь не взяли верх. Этот момент мог бы быть по-своему идеальным, если бы не одно очень весомое «но». И всё же Кокичи покорно позволяет себе в него погрузиться, пока наконец не слышится долгожданный поворот ключа в дверном замке.       — С возвращением, Сайхара-ча-а-ан! — кричит он, не вставая, лишь лениво вслушиваясь в шорохи, доносящиеся из прихожей.       Сам Шуичи появляется минутой позже. Промокший до нитки и дрожащий, как под ледяным ветром. Шмыгая носом и потирая руки в жалких попытках согреться, торопливо скрывается в ванной, оставляя за собой дорожку мокрых следов.       — У-у-у, кажется, завтра кто-то сляжет с тепературой, — качает головой Кокичи, провожая его взглядом до самой двери.       Очевидно, мысль поймать такси эту ясную голову так и не посетила.

* * *

      Его догадка подтверждается тем же вечером. Однако, ни радости, ни даже приятного ощущения триумфа это не приносит.       Шуичи что-то скомкано, как в бреду, бормочет во сне. И Кокичи даже не нужно знать его температуру — так очевидно его лихорадит. Болезненная испарина покрывает лоб, и тёмные пряди вьются по щекам путаными узорами. Всё тело бьёт мелкая частая дрожь, и не получается согреться, как бы сильно он ни кутался в одеяло.       Горячие выдохи вырываются шумно, с усилием. Хриплые и сбитые, как после долгой пробежки.       На протяжении ночи он просыпается несколько раз. Но мутный взгляд даже не успевает обрести осмысленность, как измождение вновь берёт верх, затягивая в беспокойный прерывистый сон. Потому что подстёгиваемые мучительным жаром кошмары только ухудшились, едва ли отступая хоть на пару минут.       Кокичи не знает, сколько часов он провёл вот так, пристально взглядываясь в измученное болезнью лицо. Как долго ловил плывущий взгляд из-под дрожащих ресниц и вслушивался в шумные дрожащие выдохи, складывающиеся в малоразборчивые фразы.       Просыпаясь в очередной раз, Шуичи с трудом пытается сфокусировать взгляд на пространстве вокруг. Прежде чем вновь забыться в тревожном бессознании. И когда Кокичи осторожно поднимается с края его постели, где бездвижно провёл последние несколько часов, и шагает к двери, Шуичи снова болезненно вздыхает. И на этот раз шелест его дыхания складывается в два простых слова:       — Не уходи…       Ома замирает. Буквально врастает ногами в пол, не смея шелохнуться. Сердце, или что там находится вместо него у призраков, вытворяет странные кульбиты, вызывая ощущение, что он вот-вот задохнётся. Но, обернувшись, он лишь замечает, что Шуичи снова потерял сознание. А может ему и вовсе лишь показалось?.. И всё же он почему-то возвращается, опускаясь обратно на самый край кровати и доверчиво укладывая прозрачную ладонь на взмокший лоб.       — Дурак, — неслышно выдыхает он. — Тебе стоит лучше заботиться о себе. Даже если тебе самому всё равно, здесь всё ещё есть люди… и призраки, которые беспокоятся за тебя.       Он неодобрительно качает головой и усмехается краем губ, потому что Сайхара забавно хмурится, как будто в ответ на его нравоучения.       Проснувшись в следующий раз, Шуичи находит в себе силы выбраться из постели и с горем пополам добраться до аптечки. Ноги почти не слушаются, а отчаянно слезящиеся глаза с трудом фокусируются на замудрённых названиях лекарств.       Благодаря таблеткам у него наконец получается заснуть спокойным глубоким сном. А Кокичи просто не может заставить себя уйти после той несмелой просьбы. Он остаётся на всю ночь, нежно пропуская тёмные пряди сквозь пальцы. Разбавляет тревожную тишину разговорами ни о чём и надеется, что Шуичи это хоть немного помогает — каким бы то ни было образом.       — Эй. А как думаешь, будь мы оба призраками, что мы бы сделали в первую очередь? — свободно размышляет он, раскачивая ногами. — Мы могли бы отправиться в путешествие?       За плотно прикрытыми глазами дать волю своему воображению оказывается куда легче. И не поддаться этому мечтательному порыву почему-то не выходит.       — Только представь: весь мир для нас одних и абсолютно бесплатно! Шоу иллюзий, цирковые представления, легендарные пьесы в самых великих театрах мира. Частные вечеринки у мировых звёзд. Светские званые ужины. У нас был бы пропуск в места, куда лишь немногим смертным есть вход. И мы могли бы всегда занимать самые первые места. Или наблюдать прямо со сцены! Представляешь? Всегда в гуще событий! Как тебе такое?       С яркой улыбкой он оборачивается к Шуичи, и воодушевлённый огонь в его глазах вмих стихает от умиротворённого вида чужого лица.       — Хотя… Наверное, тебе бы больше понравилось что-то более… спокойное, а? — мягко усмехается он. — Берег океана, древние дворцы, леса, горы… Тебе нравятся горы, Шумай? О! О! Мы могли бы покорить Эверест! Или пройти по краю самого опасного утёса! Увидеть легендарные достопримечательности своими глазами или поселиться где-нибудь на безлюдном пляже.       Сайхара чуть хмурится во сне — едва заметное дрожание ресниц и беспокойный изгиб бровей. Призрак, так и оставшийся на краю его постели, вновь отворачивается, подтягивая колени к груди, и с невнятной тоской вздыхает:       — С тобой любое путешествие было бы незабываемым…       Бесконтрольная улыбка трогает его губы. Ведь он всё ещё помнит, как всё внутри приятно гудело от предвкушения перед каждой встречей с Шуичи. Как покалывало кончики пальцев от звука мягкого робкого голоса. Как не мог он уснуть долгие часы напролёт, придумывая сотни сценариев их разговоров и встреч. Шуичи всегда значил для него куда больше, чем он готов был признать. И места в его жизни занимал больше, чем стоило бы позволить. Никто и никогда не сумел бы так же.       Может, он глупец, что так просто позволил всему этому случиться? Что выделил в своём сердце место для человека, которому оно, возможно, и даром не сдалось? Но разве теперь уже не поздно сожалеть?       Так и проведя всю ночь у чужой кровати, к утру едва слышный шорох — всё равно слишком громкий в абсолютной тишине — привлекает его внимание. Ома замечает, как Шуичи болезненно морщится, с трудом разлепляя глаза. Должно быть, у него снова разболелась голова. Но, по крайней мере, жар спал. Мокрые ресницы дрожат, но во взгляде, упёршемся в потолок, только пустота. Бессильная отрешённость, всё реже покидающая выражение его лица, уже давно пришедшая на замену и робким улыбкам, и задумчивой хмурости, что прежде Кокичи так нравились.       Слабой рукой он тянется к тумбочке, хватаясь за телефон. И ещё с минуту потерянно пялится в экран с контактом Маки. Но, в конце концов, так и не решается позвонить. Экран гаснет, и сам телефон падает куда-то в складки одеяла, совсем потерявший нужность.       — Хотя бы ты всё ещё рядом… — тихо-тихо выдыхает его хриплый голос.       И Кокичи вздрагивает.       В одну эту секунду ему кажется, что что-то внутри его прозрачной насквозь груди вновь начинает стучать — отчаянно и громко. Но обернувшись, он видит только, как Шуичи бережно зарывается пальцами в тёмную шерсть Бадди, доверчиво свернувшегося под его боком.       — Я вообще-то… тоже рядом… — разочарованно отврачивается он, стараясь не чувствовать себя таким необъяснимо брошенным.       Он давно должен был к этому привыкнуть.       Кажется, что только теперь ему наконец открывается полная картина. Шуичи Сайхара безумно одинок. Мало чем отличающийся от него, призрака. Точно так же безнадёжно запертый в цикличной рутине. Вынужденный каждое утро открывать глаза и заставлять себя вставать с постели. Без цели. Без смысла. Существующий просто потому что.       И всё это по-прежнему кажется Оме таким до дрожи знакомым. Пустая комната, редко видящая свет, сбитые от кошмаров простыни и страх засыпать, потому что даже вспомнить не в состоянии, когда тебе снилось что-то хорошее. А ещё непрошенные мысли, нежелание лишний раз без надобности с кем-то говорить, постоянная тишина и желание просто исчезнуть.       Это как вновь вскрытая рана. Гноящаяся, кровоточащая, не желающая затягиваться, сколько с ней ни возись. Такие не заживают.       Он не знает, почему ему от этих мыслей вдруг так хочется кричать. И сбежать куда-нибудь подальше. Но… Даже появись у него вдруг такая возможность, он знает, что уже не смог бы оставить всё и просто уйти. Не смог бы бросить Шуичи, зная, через что он проходит в одиночку.       Если и суждено кому-то утонуть, ко дну они пойдут вместе.       Случайная мысль, пусть и совершенно безрадостная, отчего-то вызывает усмешку. И, бросив напоследок быстрый взгляд в сторону Сайхары, сонно трущего глаза в попытке проснуться, призрак молчаливо выскальзывает за дверь.       Он пережидает в тишине. Погрязший в мыслях, застрявших в черепной коробке навязчивым звоном. Неосознанно цепляется за край подоконника, как за спасательный круг, и стоит неподвижно так долго, что, будь он живым, наверняка затекли бы ноги. Пока случайный блик где-то у края обозримого горизонта не заставляет его вздрогнуть.       Тёмное стекло, при выключенном свете отсвечивающее желтоватыми кляксами уличных фонарей, подёрнуто рассветной дымкой. И отсутствие собственного отражения в нём бьёт поддых очередным напоминанием. Он каждый раз так наивно убеждает себя, что рано или поздно сможет к этому привыкнуть. Однако прошло уже столько времени, а он, как видно, по-прежнему не привык.       Там, снаружи, только-только разгорается рассвет. Рыжеет на горизонте облачное небо, и облетевшие чёрные деревья обретают особенный золотисто-красный контур, оплетаюший каждую веточку, за ночь успевшую покрыться инеем. С каждой секундой мир по ту сторону окна становится будто бы ярче, разгоняя ночной мрак.       Так… Красиво…       Кое-кому бы понравилось.       А впрочем…       Кокичи тихо усмехается себе под нос, касаясь стекла кончиками пальцев. Небольшая безобидная шалость никому не повредит, правда?       С незначительным усилием ему удаётся повернуть пластиковую ручку. И, поддавшись порыву ветра, окно тут же с резким шумом распахивается настежь, словно только и ожидало такой возможности. Случайные листы и всякую мелочь, оказавшуюся рядом, вмиг безжалостно сметает на пол. Но беспорядок его совсем не волнует. Потому что на неожиданный грохот из комнаты показывается Шуичи. Растерянный, всё ещё не проснувшийся окончательно, он спешит к открытому окну. И замирает.       В его глазах, до этого сумрачно тёмных, отражаются вспышки рассвета, и взгляд оживает, точно так же вспыхивая тем неповторимым золотистым оттенком. Это длится всего миг — но Кокичи замечает, потому что не смеет оторвать от него глаз.       Шуичи делает шаг ближе и глубоко, полной грудью вдыхает холодный утренний воздух, опираясь ладонями на подоконник.       Кокичи привычно становится рядом. Почти соприкаясь плечом к плечу — жаль, тепла не почувствовать. Замечает улыбку на чужих губах. Еле заметную. Взгляд прикован к небу. Туда, где у горизонта уже во всю полыхает пожар и где с пронзительными криками кружат ранние птицы. Призрак довольно улыбается.       — Я знал, что ты оценишь.       Образ Шуичи в этом ржаво-красном свете кажется почти потустронним, неестественным, сакральным. Точно стоит рассвету закончится — и он точно так же исчезнет с последним напоминанием о ночи.       Но проходят минуты, а Сайхара не исчезает. Он провожает рассеивающийся мрак в молчании. Даже не замечая чужого незримого присутствия совсем рядом. Не замечая тоскливого взгляда. Не слыша сожалеющих вздохов.       Шуичи Сайхара одинок.       И это одиночество его душит. Убивает медленно, а потому незаметно.       И самое неприятно-ироничное в этом то, что единственный свидетель этого изощрённого убийства одинок точно так же. Вот только ему самому смерть уже не страшна.       «…хотя бы ты всё ещё рядом…»       Их одиночества пересеклись. Совершенно невозможным способом, но пересеклись. Однако знает об этом только один из них.       Могло бы всё сложиться иначе? Может он мог бы попробовать — только лишь попробовать. Дать мизерную подсказку, что угодно, что могло бы дать Сайхаре знать, что рядом всё же кто-то есть. Кто-то, кого он когда-то знал. Кто-то, что беспокоится и по-своему, пусть и неумело, но заботится о нём. Дало ли бы это осознание ему хоть толику утешения? Исчезло бы то бессильное отчаяние из его глаз? И сменилось бы злобой? Или разочарованием? А может принятием?..       Способ узнать только один. Через страх и тревогу. А другого по-просту нет.       Пусть Шуичи и рассердится, узнав, что из всех возможных людей, которых он по сей день оплакивает, в его доме поселился именно он. Пусть он выскажет всё, что давно хотел, но случай был упущен. Пусть так. Пока есть хоть ничтожный шанс, хоть незначительная вероятность, что всё может сложиться по-другому, он воспользуется этой возможностью.       А дальше пусть всё идёт так, как должно.       По крайней мере он будет знать, что сделал то, что считал нужным. Даже если окажется, что такими стараниями он самостоятельно выкапывал себе метафорическую могилу, он точно скажет, что поступил правильно.       В этом хрупком утреннем молчании один одинокий призрак принимает очень важное решение.       Он позволит Шуичи узнать о себе.       Ещё не знает, каким чудесным образом ему это удастся, но… Он уверен, что обязательно что-нибудь придумает.