Вместо меня

«Свет»

      В начале был лишь свет.       Мягкий, тёплый, успокаивающий. И до странного тихий. Ни единого звука. Ни малейшего шороха или скрипа. Только тишина и таинственный согревающий свет.       Как давно он находился посреди этой светлой бездны и как вообще в ней оказался, Кокичи не знал. Сознание отказывалось концентрироваться в одной точке, словно растекаясь за пределы тесного сознания. Совсем как вода. И мысли в ней мелькали одна за другой. И исчезли так же быстро, не оставив и следа…       Затем появился звук.       Далёкий и неразборчивый. То похожий на шум дороги под колёсами машин, то на тихое пение птиц. В отличие от однотонного света, звук всегда менялся. Жужжал линией телефонных гудков, бормотал забытым телевизором, прерывался редкими всхлипами и далёким приглушённым криком.       Кокичи нравилось воображать, что таилось за каждым неуловимым шелестом и звоном. Кто всё время сбрасывал настойчивые звонки, о чём вещал ведущий новостей с экрана или, например, какие птицы могли так по-особенному красиво петь. И отчего же так горько кричали где-то вдали. Как жаль, что и эти мысли исчезали бесследно, стоило только одному звуку сменится другим.       Это казалось правильным. Даже естественным — мир, состоящий только из звуков и равномерного света. Его не мучили вопросы, что было до всего этого и будет ли что-то после. Ему казалось, словно он плывёт посреди безграничного океана, состоящего из расстаявшего солнца. Пусть он даже не был уверен, могло ли вообще солнце расстаять. В тот момент ничто не имело значения.       А потом свет пришёл в движение. Он съёживался, дёргался, искажался и плавился под натиском прямоугольной рамки. Рамки окна. С пошарпанным белым подоконником, покрытым многодневной пылью, и дребезжащим от ветра стеклом. Там, снаружи, кажется, шёл дождь.       Дождливая осень — первое яркое воспоминание об этом месте. Воспоминание монотонное и всё ещё мутное, но теперь куда ярче всего, что было до него.       Яркий белый свет, сочащийся из окна, исчезал. И появлялся вновь. Полыхал краснотой закатов, разгорался вместе с первыми рассветными лучами, сгущался тяжёлыми сизыми тучами и сверкал молниями.       А он всё не мог отвести взгляда.       Сколько времени он провёл, вглядываясь в этот далёкий мир, заключённый в рамку с белоснежным подоконником?.. Дни? Годы? Века? Не имело значения. Позже даже эти первые воспоминания потускнели и выцвели, как выцветает всё, чего касается время.       Потом всё начало меняться.       Когда это началось?       Кажется, в тот день тоже лил дождь. Или, может, ярко светило солнце? Или шёл снег?       Просто в один момент мысли отчего-то зазвучали громче. Полузнакомые образы зашевелились на подкорке, накатывая волнами. Так возвращались воспоминания — и на секунду Кокичи показалось, что его голова не выдержит. Их слишком много, они слишком яркие, слишком громкие.       И потому он зажмурил глаза. Так крепко, что под веками заплясали искры. Зачем? Сам не знал. Может, хотел проснуться от этого внезапного наваждения. А может, надеялся не проснуться больше никогда.       Он помнил, как умирал…       Это ощущение ни с чем нельзя было спутать. Он точно однажды умирал. Медленно. Капля за каплей жизнь покидала его тело — и он чувствовал это. Кровь, отравленная ядом, жглась и бурлила, растекаясь по венам. Он всё это помнил.       Звенящая тишина окутала сознание.       А он всё жмурил с силой глаза.       А когда открыл… появился ОН.       Дом.       Чужой и незнакомый.       Яркое белое окно приобрело стены. Растёкся под ногами дощатый деревянный пол, зашелестели шторы. Белоснежный потолок отгородил небо, словно куполом. Комната замкнулась, постепенно приобретая ясные очертания. Звон стих, и мир снова наполнился привычными звуками.       Кокичи вздрогнул от этого внезапного шума, словно окончательно стряхивая с себя пелену долгого сна. Оторвал глаза от окна, в которое, как завороженный пялился, похоже, всё это время, и поднялся с пола, не помня, почему и как давно вообще на него опустился.       Тело ощущалось чужим, непослушным. Закоченевшим. Как бывает после долгого пребывания на морозе, когда даже пальцы не сгибаются, как ни старайся. Только ни на каком морозе он не был, да и чувствуется это как-то по-другому. Своеобразная бестелесность. Словно он весь — только воздух и пыль.       Дом с первого взгляда казался необжитым. Пустым и безжизненным. Пылинки кружились в островках вечернего света, окружая картонные коробки, раскиданные по комнате безликими штабелями. Как будто кто-то только-только въехал в дом, ещё даже не успев расположиться. Или, напротив, прежние жильцы собирали по коробкам свои вещи, намереваясь съехать в ближайшие дни.       Он собирался осмотреться, чтобы иметь хоть малейшее представление о том, где находится, но резкий шум из соседней комнаты заставил его остановиться. Щелчок, похожий на поворот ключа в дверном замке. И затем звук повторился. Послышался скрип. Шорох. Хлопок. И вновь тишина.       — Эй?       Любопытство брало верх. Касаясь кончиками пальцев шершавых бежевых стен, Кокичи устремился в сторону, откуда доносился шум, и проскользнул в приоткрытую дверь.       В тёмной прихожей не горел свет. Но рассеянный луч от двери, в которой он замер, позволил разглядеть в другом её конце силуэт. Тёмный, но отчего-то кажущийся отдалённо знакомым. Как блёклое напоминание из прошлого.       Тёмные волосы. Бледная кожа. Тонкие руки и золото, растёкшееся в зрачках.       В сознании вдруг вспыхнуло имя.       — Сайхара-чан?       Силуэт вздрогнул, словно его голос оказался слишком громким. Прижал к лицу отчего-то дрожащие руки и сполз по стене прямо на пол.       Кокичи неуверенно сделал шаг. Обознался? Нет, не мог. Тогда в чём дело?       — Э-эй?       Шуичи не отреагировал. Он отчаянно продолжал прятать лицо в ладонях, словно весь хотел исчезнуть. Дрожащие руки с силой сжимали волосы — отросшие, они отчего-то казались темнее, чем Кокичи помнил, без той глубинной синевы, что ему всегда так нравилась.       — Шумай? — он присел напротив, пытаясь заглянуть ему в лицо, совершенно недовольный, что его так нагло игнорируют. Потянулся рукой и… Ничего не вышло.       Собственные пальцы скользнули дальше и… как будто насквозь. Что было совершенно точно невозможно. Сайхара судорожно вздохнул, убирая руки, и абсолютно невидящим взглядом уставился перед собой. Кокичи встретил его глаза, постарался улыбнуться дрожащими губами, но так и не встретил в чужом взгляде ни ответа, ни даже узнавания.       — Сайхара-чан?       Голос подвёл. Дрогнул, сорвавшись на рваный шёпот. И странное чувство дёрнулось в груди, заставляя вскочить на ноги, зажимая себе ладонями рот — казалось, ещё секунда, и он закричит.       Именно тогда пришло понимание.       Шуичи его не видит.       Воспоминания закружились в голове вихрем. Чувство пустоты и невесомости разрасталось — и теперь он знал причину. Он напряжённо всматривался в дрожащие руки, безуспешно пытаясь убедить себя, что их прозрачность ему только кажется. Вглядывался в линию света поперёк прихожей и мысленно дорисовывал контур собственной тени под ногами. Но её не было.       Этого не могло быть. Просто не могло. Глупость какая!       Это кошмар. Просто дурной сон. И стоит ему только проснуться, и… Всё будет по-другому…       Это всё… Просто сон…       Знакомая беззвучная бездна в тот миг казалась спасением.