Неприкасаемые

Каково быть волшебником? Вопрос, казалось бы, насущный. Им могли бы интересоваться магглы, листающие перед сном очередную книжку о феях и драконах, купленную в ближайшем прилавке. В тех историях всё просто: магия — во благо, магия не равна превосходству, она дружит с её отсутствием, как сновидение дружит с явью. Однако здесь, в стенах Академии, магия есть превосходство. Жёстким, неоспоримым. Она не может «дружить» со своим отсутствием, равно как и чистокровный, по негласному, но постоянному закону, не мог дружить с магглорожденным. Здесь всё упиралось в иерархию. Высшую, древнюю, казалось бы, непоколебимую. Ещё не родился тот, кто был бы способен её пошатнуть. А тот, кто попытался бы, наверняка родился, но быстро научился помалкивать. Хотя… может, следовало всё-таки попробовать? Гарри Поттер сегодня был в ударе. Он чувствовал это каждой клеткой тела, звоном в ушах после стремительного полёта и приятной ломотой в мышцах. На тренировке он пробил ворота семь раз подряд, поймал снитч, едва его выпустили, и виртуозно обвёл трёх когтевранских охотников, оставив их в пыли. В награду он получил не только похвалу Вуда, но и небольшой флакончик «Зелья удачи» от профессора Снейпа — редкий случай, когда тот не смог придраться почти ни к чему. Флакончик тёплый и тяжёлый, пока лежал в кармане мантии, как тайный амулет. Но воспользоваться им он не спешил. Зелье удачи — штука капризная, его действие нужно направлять, а Гарри пока не знал, на что именно направить эту удачу. Он лишь думал и фантазировал, растянувшись на диване в почти пустой гостиной Гриффиндора. Рядом, устроившись поудобнее, сидел Рон, методично уничтожавший пакет солёных улиток из Хогсмида. — Нет-нет, ты только представь! — вдруг прокричал Рон, жестикулируя так, что улитки посыпались на ковёр. — Ты выпиваешь это, идёшь на их вечеринку в Восточную башню в воскресенье… и бам! Все слизеринки у твоих ног! И дела им нет до того, какая кровь насыщает твоё тело. Всё решает харизма, слава и… ну, знаешь. Гарри невольно улыбнулся. Грубая, прямолинейная фантазия Рона, как ни странно, его немного воодушевила. Он представил себе не лица поклонниц, а сам факт: войти туда… в самое сердце вражеской территории, и не быть немедленно атакованным или осмеянным. Быть принятым. Пусть ненадолго, пусть из любопытства. Это было бы победой другого рода. — Но ведь ты чистокровный, Рон, — заметил Гарри, закрывая глаза и откидываясь на подушки. — И где все твои слизеринки, а? Ответа он не услышал, потому что погрузился в свою собственную, уже нарисовавшуюся картину. Перед ним вознеслась не враждебная готика Слизерина, а что-то иное. Яркое солнце за высокими окнами, заливающее светом тихие, уютные покои. Не гостиная с её показной роскошью, а что-то личное. Спальня? В воздухе пахнет старыми книгами, воском и чем-то ещё… цитрусовым, сладковатым. Чья-то тёплая, мягкая рука лежит в его собственной, влажной от лёгкого, щекочущего нервы страха. Он сидит на краю кровати, покрытой не привычным алым, а изумрудно-зелёным покрывалом, пропитанным сладкими девчачими духами. Кто перед ним? В полумраке его фантазии лицо размыто. Это могла быть девушка с мёдовыми волосами и темными, слишком строгими глазами. Или юноша с бледным, насмешливым лицом и платиновыми волосами. Гарри и сам не знал. Его сознание отказывалось выдать конкретный образ, подсовывая лишь ощущения: тепло, близость, запретность, сладкий укол риска. Он хотел получить то, о чём изредка, по-воровски, мечтал поздно ночью в своей кровати в Академии или в крошечной комнатке на Тисовой улице, укрывшись плотным одеялом с головой. Мечтал не о славе, не о победе, а о простой, немыслимой здесь вещи — о принятии. О том, чтобы его увидели не как «Того Самого Поттера», «Сына Поттеров» или «выскочку-полукровку», а просто как… Гарри. И, возможно, прикоснулись бы к нему не из любопытства к шраму, а потому что хотят прикоснуться именно к нему. Он открыл глаза. Гостиная, алая и золотая, показалась ему внезапно удушающе яркой и пустой. Рон что-то говорил про новый манёвр для следующей тренировки, но Гарри уже не слушал. Его пальцы нащупали в кармане гладкий стеклянный флакон. Может, и правда… попробовать? — мелькнула мысль, быстрая и опасная, как вспышка зелёного света. Но она уже засела где-то глубоко внутри, начала пускать корни. А где-то в другом конце замка, в пыльном библиотечном тупике, другой ученице тоже предстояло вести свою двойную жизнь. И их пути, такие разные, уже начали по воле случая — или неслучая — неумолимо сближаться. Здесь, между стеллажами библиотеки, было тихо. Многие уже разошлись на ужин, и только пыль лениво кружилась в косых лучах холодного северного света. Даже Пэнси, наконец, утащила свою слюнявую дрему в сторону Большого зала, оставив после себя скомканные пергаменты и едкий запах приторно-сладких духов. — Я так и знала, что ты не скажешь пароль! — жалобно проворчала Лилит, глядя на слизеринку с укоризной, в которой, впрочем, не было настоящей обиды. Кьяра Мракс театрально свела брови к переносице, пытаясь изобразить гнев. Но у неё никогда это не выходило. Только с ней. Только с Лилит она была доброй — пусть и непублично, пусть в тени книжных стеллажей, вдали от цепких глаз своего чистокровного общества. — Я дам тебе свою форму, — выдохнула Кьяра, чувствуя, как произнесённые вслух слова тут же становятся уликой. — Однако, — она вновь нахмурилась, на сей раз безо всякой театральности, — не смей никому говорить, что я причастна. Ты знаешь правила. — Знаю. И знаю, что стоит за их нарушением. — Лилит смотрела на неё в упор, жёлтые глаза горели ровным, уверенным пламенем. — Я обещаю тебе, Мракс. Ты выйдешь сухой из воды. Она помолчала. — Впрочем, у меня такое же желание. Кьяра кивнула. Этого было достаточно. Слова, сорванные с языка в библиотечной тишине, уже нельзя было забрать обратно. Оставалось надеяться, что они не станут петлёй на шее. В другом конце библиотеки, в секции, куда редко заглядывали даже когтевранцы, Драко Малфой сидел за столом, освещённым одинокой свечой. В его ладони раскрылась толстая книга в потёртом кожаном переплёте, а текст внутри был схож со сводом правил для посвящённых — тех, кто чтит не столько законы магии, сколько законы крови. «Брак, заключённый между чистокровным волшебником и магглорожденным, влечёт за собой неумолимые последствия для генеалогического древа. Потомство от такого союза, даже обладая магическими способностями, несёт в себе незримую, но фатальную примесь — разбавление Исконной Силы. Подобные союзы рассматриваются Советом старейшин как измена роду. Исключение допускается лишь при условии полного разрыва брачных уз с маггловской стороной и принесения клятвы очищения крови у Второго Алтаря…» Драко поморщился. Он не любил читать — не так, как Грейнджер, зарывающаяся носом в фолианты с искренней страстью. Но иногда его посещали мысли, ответы на которые он мог найти только в книгах. Он не часто посещал библиотеки. Если и приходил сюда, то либо в запретную секцию (благо, связь с комитетом открывала многие двери), либо приносил книги из личного собрания поместья. Потому что знал: правда — вещь, доступная отнюдь не каждому. Её прячут на дальних полках, формулируют витиевато, чтобы непосвящённый скользнул взглядом и не понял. — Сукины дети… — прошептал он одними губами, отрывая взгляд от страницы. За высоким стрельчатым окном, вдоль мокрой от недавнего дождя улочки, ведущей к аллее, пробежали две долговязые фигуры в красном. Близнецы Уизли, кто же ещё. Кажется, они гнались за каким-то второкурсником в зелёной мантии — мелькнул испуганный мальчишеский силуэт, прежде чем скрыться за углом. Не то чтобы Драко хотел защитить всех слизеринцев оптом. Его раздражало абсолютно всё в них: от их дешёвой, мешковатой одежды до их манеры гоготать в общественных местах. Рыжий цвет волос сам по себе был ему неприятен — ассоциировался с нищетой, шумом, отсутствием вкуса и достоинства. Хотя, если собрать в кучу всех слизеринцев и посмотреть на них сверху, наверняка промелькнула бы пара рыжих макушек. Одна из них принадлежала бы Таре Моррис. Она как раз сидела в библиотеке, поодаль от него, свернувшись калачиком в кресле с книгой. Нечитающая, нет — просто держала её на коленях открытой, глядя куда-то в пространство. Тара не раздражала Драко. Хотя, возможно, совсем немного. И совсем не часто. В ней вообще было что-то странное, что цепляло многих, заставляя отводить взгляд. Её абсолютно чёрные глаза — без видимого зрачка, без просвета — казались бездонными колодцами. Создавалось ощущение, что любой, на кого Тара посмотрит дольше пары секунд, вмиг превратится в камень, как от взгляда горгоны. Сама она этого, кажется, не замечала. Или ей было всё равно. Но сейчас Драко было совсем не до неё. Его пальцы нервно оглаживали корешок книги, взгляд то и дело скользил к дверям библиотеки. Шаги. Они приближались — тяжелые, уверенные, с едва уловимой заминкой перед порогом. Драко узнал бы их из тысячи. Он ждал этого момента весь день. И теперь, когда дверь библиотеки бесшумно отворилась, он заставил своё лицо принять привычное, скучающее выражение. В библиотеку вошёл Арни Уэбстер. На пороге он на мгновение замер — поправил короткий хвост, ослабил резинку и тут же стянул волосы снова, туже. Привычный, почти рефлекторный жест. Затем его блёкло-зелёные глаза, с тонкими, почти змеиными зрачками, не спеша обвели зал. Скользнули по когтевранке, уткнувшейся в учебник по тарологии, по зазевавшемуся пуффендуйцу у окна, по фигуре Тары Моррис в углу — та даже не подняла головы, но напряжение в её плечах стало заметнее. Его взгляд никого не щадил, но и не задерживался подолгу. Задержался только на одном. На них. Лилит Кейн и Кьяра Мракс стояли в проходе между стеллажами. Для постороннего взгляда — слишком близко. Их лица были обращены не в разные стороны, а друг к другу, и в этом жесте читалась не случайность, а привычка. Арни узнал эту интимность полуоборота. Узнал и, кажется, сжал челюсть до хруста. Он сплюнул в сторону — сухой, почти беззвучный «тьфу», скорее ритуал, чем реальное действие. Затем, ускорив шаг, направился прямо к столу в дальнем углу, где его уже ждали. — Долго ждал? — его голос звучал низко, с хрипотцой, как всегда после тренировки. Малфой даже не поднял глаз от книги, которую тут же с деланным равнодушием захлопнул. Пальцы чуть задержались на объемной красной обложке с кучей символов. — Да я вообще не ждал. — Теодор ещё готовит, — Арни опустился на стул напротив, положил локти на стол и зевнул. — Попробуешь? — Может быть. Коротко. Сухо. Между ними уже давно установился этот язык — полуслова, недосказанность, общие дела, о которых не принято говорить вслух. Арни коротко кивнул, и они вместе направились к выходу. Перед тем как перешагнуть порог, Уэбстер обернулся. Бросил последний взгляд в сторону книжных стеллажей. Там, между пыльных корешков, уже никого не было — только покачивалась, успокаиваясь, тяжёлая штора. Но он знал, что они всё ещё там. Где-то там. Дверь за ними закрылась бесшумно. И только Тара Моррис, подняв наконец свои чёрные глаза от страницы, которую не переворачивала последние десять минут, проводила их спины долгим, немигающим взглядом. *** Суббота. Ужин в Большом зале. Сегодня он проходил игриво — это чувствовалось в воздухе. Свечи под потолком горели ярче обычного, смех лился громче, даже пища казалась вкуснее. Разумеется, всему виной было грядущее событие в Восточной башне. Вечеринка, о которой шептались за каждым столом, обрастая всё новыми, немыслимыми подробностями. — Эх-х, повезло ведь им, — проворчала Инни, сидевшая напротив Лилит. Её косички качнулись, когда она мотнула головой в сторону дальнего конца гриффиндорского стола, где две девчонки с шестого курса, заливаясь краской, что-то оживлённо обсуждали. Лилит подняла глаза от тарелки, где картофельное пюре давно превратилось в бесформенную гору под её ложкой. — Почему? Инни подалась вперёд, её веснушчатое лицо приняло заговорщическое выражение. Она говорила тихо, но с той особенной, сочной интонацией, которой сплетницы обычно смакуют особо пикантные новости. — Ну, ты же знаешь, гриффиндорцам туда нельзя. И пуффендуйцам — почти никому. Когтевранцам — только по спецприглашению. — Она загнула пальцы. — А вот если ты из изгнанных факультетов, но при этом… ну, — она залилась краской, а зубы ее пощелкивали, — встречаешься с кем-то из Слизерина, — Инни сделала многозначительную паузу, — то у тебя внезапно появляется весьма большой шанс туда попасть. А они, сама знаешь, закатывают вечеринки почти каждые выходные. Она кивнула в сторону тех двух девчонок, что уже откровенно хихикали, прикрываясь салфетками, словно Шармбатонские леди. Кейн почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Она намотала прядь волос на палец, сделав вид, что задумалась о чём-то постороннем. — А если ты… — она запнулась, подбирая слова. — Если ты магглорожденная? Тогда что? Инни хмыкнула. Не зло, скорее снисходительно, как старшая, объясняющая младшей прописные истины. — Был один такой случай. В прошлом году. Пуффендуйка, грязнокровка, — Инни понизила голос до шёпота на последнем слове. — И она туда попала. Но знаешь, что ей пришлось сделать? Лилит замерла, вслушиваясь. — Нужно быть оторвой, — просто сказала подруга. — Иначе какой с тебя толк? Сидишь в углу, читаешь свои маггловские журналы, слушаешь свою маггловскую музыку из этого… транзистора, или как его там… Никто тебя и не заметит. А чтобы поиметь хоть какой-то шанс на то, чтобы тебя приняли, надо быть в центре внимания. Надо заставить их смотреть на тебя. Она откусила кусок пирога и, жуя, добавила: — Но было бы намного легче, будь ты полукровкой. Или чистокровной гриффиндоркой. А лучше вообще когтевранкой. У них хоть репутация не такая… позорная. Лилит молчала. Её пальцы всё ещё накручивали прядь, и та уже начала путаться в узел. — А что та пуффендуйка? — спросила она наконец. — Она всё ещё с кем-то встречается? Инни пожала плечами. — Не-е. Она утонула в прошлом году. Она сказала это так же буднично, как сообщила бы о погоде или расписании на завтра. И продолжила есть свой пирог. Прошло около трех часов. Лилит смотрела на своё отражение в хлипком настенном зеркале, которое болталось на одном ржавом крючке, норовя рухнуть на пол. Каштановые пряди казались неестественно гладкими в тусклом свете свечи, светлые полосы — неудачной попыткой быть кем-то другим. Слизеринская форма сидела на ней как чужая — впрочем, она и была чужой. Рубашка топорщилась у ворота, галстук никак не хотел завязываться симметрично, а зелёный герб на мантии выглядел как наклейка на старом чемодане. — Merlin… — пытаясь подавить акцент, она выдохнула, резко дёрнула узел галстука и тут же ослабила его в знак капитуляции. — Надо что-то менять. Глаза. Конечно, глаза. Эти жёлтые, волчьи, слишком узнаваемые. В Восточной башне их запомнят через секунду. Она зажмурилась, припоминая нужное движение. Не заклинание — так, насмешка над ним. Полувыученное, полузабытое, подслушанное год назад у старшекурсниц в библиотеке, когда они шептались над книгой с ярко-розовой обложкой. Палочка легла в ладонь. Вслух, тихим шёпотом — слово, впечатанное в кончик дерева. — Перелив. По зрачкам прошла холодная рябь, словно по стоячей воде бросили камень. Янтарь потек, смешиваясь с серым, мутнея, сворачиваясь в темноту. Это длилось секунду. Щипало. Потом отпустило. Она открыла глаза. Зеркало отразило смену. Глаза — два чёрных провала. Без глубины, без света, без намёка на прежний звериный. Она ушла. Сначала ступала по тихим коридорам Западной башни, где эхо её шагов тонуло в толстых коврах. Затем нырнула в шумные закоулки первого этажа, где пахло каменной сыростью и табаком. Миновала тёплую улочку вдоль аллеи с шипящими розами — те шипели на неё, как рассерженные коты, — и наконец ступила на землю, ведущую ко второму входу Восточной башни. Здесь было громче всего. Музыка доносилась приглушённо, но басы вибрировали в грудной клетке. Пьяные юноши в расстёгнутых мантиях носились за смеющимися слизеринками, размахивая бутылками с бурлящей жидкостью. Кто-то уже упал в кусты гадких орхидей и теперь отбивался от их цепких лепестков. И тут же, на дальней скамье у самой аллеи, в тени разлапистого старого дуба, она увидела мальчишку. Рядом с ним уже стояли две пустые бутылки — кордиал и огневиски, судя по этикеткам. В руке тлела самокрутка, пальцы держали её с лёгкостью привычки. Губы то и дело выпускали в темноту аккуратные клубы дыма, а глаза — тёмные, почти чёрные в этом свете — были устремлены куда-то вверх, в разрыв между ветвями, где висела холодная, равнодушная луна. Иногда он поглядывал на часы. Кейн сделала глубокий вдох. Слизеринская мантия, новая, укороченная юбка, бутылка согретого кагора с добавкой в кармане. Она не та, кто она есть. Теперь она просто девушка с вечеринки. — Подскажешь, сколько времени? — произнесла она, остановившись напротив скамьи. Голос прозвучал выше, чем обычно, и она мысленно обругала себя. Мальчишка опустил взгляд. Свет фонаря упал на его лицо, выхватив из тени кудрявые каштановые волосы, падающие на лоб, густые ресницы, тёмные, почти бездонные глаза и эту яркую, чуть кривоватую улыбку, которая проявлялась даже когда он не хотел улыбаться. Твою же мать… — внутренне выдохнула Лилит. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. — Грёбаный Теодор Нотт. — Что? А, до вечеринки ещё час, не торопись. — Он даже не всмотрелся в неё. Глаза скользнули по фигуре, по гербу и вернулись к луне. Самокрутка снова отправилась к губам. Лилит лихорадочно соображала. Она не планировала Нотта. Нотт был непредсказуем. Нотт дружил с Уизли. Нотт мог узнать её. Нотт мог испортить всё. — Слушай, а у тебя есть ещё такая? — Она указала взглядом на самокрутку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, может, чуть капризно. Он лениво похлопал себя по карманам мантии, щурясь от дыма. — Вроде все в комнате оставил… А нет, вот одна. — Он выудил тонкий свёрток. — Видимо, в кармане затерялась. Он протянул ей, и Лилит взяла, стараясь не коснуться его пальцев. — Мой друг тоже хочет, — сказала она, кивнув куда-то в сторону входа. — Может, найдёшь ещё одну? Я могу пойти с тобой. Она уже сделала полшага к башне, когда он вдруг поднял голову. Медленно. Слишком медленно. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — встретились с её, теперь идентичными. Лилит показалось, что он видит всё: её страх, её план, её фальшивую слизеринскую мантию, всю её суть. В тот момент она пыталась остановить собственное сердце. Оно не слушалось. Оно колотилось где-то в ушах, в кончиках пальцев, в тонкой нитке галстука, которая вдруг показалась удавкой. Нотт смотрел на неё. И улыбка медленно проявилась на его лице. — А ты забавная, — сказал он. — Давай так. Ты скажешь, как тебя зовут, а я схожу за второй самокруткой. Пауза. Лилит чувствовала, как под зрачками защипало. От страха, от адреналина, от того, что план, такой стройный минуту назад, рассыпался в пыль. — Элис, — выпалила она первое, что пришло в голову. — Элис, — повторил он, пробуя имя на вкус, как тот дым. — Хорошо, Элис. Иди за мной. Он не спрашивал. Он просто развернулся и пошёл, уверенный, что она последует. Лилит ненавидела таких людей. И, разумеется, послушно пошла за ним. Вход в Восточную башню встретил её запахом сырого камня и дорогих духов — сотни флаконов, смешанных в приторный коктейль. Теодор шагал впереди, даже не оборачиваясь. Его кудри подпрыгивали в такт шагам, мантия развевалась, и Лилит вдруг поймала себя на мысли, что он двигается так, будто весь замок принадлежит ему. Или будто ему плевать, кому он принадлежит. Лестница на второй этаж была узкой, каменные ступени сточены веками самыми искусными мастерами. Здесь пахло иначе — алкоголем, воском и чем-то металлическим, осевшим в стенах. Теодор остановился у массивной двери из тёмного дерева с серебряной инкрустацией в виде змеи, кусающей собственный хвост. — Кровь превыше всего. Гостиная Слизерина в этот вечер напоминала сцену из маггловского фильма про золотую молодёжь, который Лилит когда-то видела по телевизору в гостях у тётушки. Только здесь вместо кокаина были «Запретник» и кордиал, вместо шёлка — бархат и парча, а вместо простых надменных лиц — надменные лица с примесью магического высокомерия, которое не купишь ни за какие галлеоны. Кто-то хохотал в углу, запрокинув голову. Кто-то танцевал без музыки, двигаясь в такт только себе известному ритму. В воздухе плавали не только свечи, но и чужие прикосновения, взгляды, обещания. Лилит прижалась к стене, стараясь стать частью интерьера. Зелёный шёлк её временной мантии сливался с тяжёлыми драпировками, и она чувствовала себя хамелеоном, который очень хочет быть невидимым и очень плохо с этим справляется. Теодор отдёрнул её от стены, взял за руку — уверенно, без вопросительных интонаций — и повёл вглубь коридора. Здесь свечи горели ярче, зеленее, их свет обливал стены, делая лица прохожих похожими на маски. Они проходили мимо десятков дверей с медными табличками: «15», «17», «19». Лилит считала шаги, чтобы не думать о том, что его пальцы всё ещё сжимают её запястье. Больно, но не до потери. «21». Дверь открылась быстро, бесшумно — хорошая магия, дорогая. В нос ударил запах: фундук, табак и что-то ещё, сладковато-травяное, уже знакомое. Внутри оказалось тесно и уютно. Две кровати по бокам, тумбочка в центре, на ней — пепельница, стопка пергаментов, забытый галстук. Теодор оказался сзади. Лилит услышала, как щёлкнул замок. — Садись. Почти приказ. Он опустился в кресло напротив кровати, взял со стола зажигалку и зелёный свёрток. Ладонью указал на постель. Лилит покорно села. Край матраса прогнулся под её весом. Она была слишком весёлой, слишком довольной. Пароль она знает. План близится к завершению. Осталась самая малость — сделать так, чтобы её запомнили. Она покосилась на карман мантии, где грелась маленькая бутылка с кагором. Капля амортенции — и Нотт будет у её ног. Идеально. Она устроилась поудобнее. — Будешь курить здесь, — сказал Теодор, протягивая ей зажигалку и свёрток. — Так безопаснее. А друг твой подождёт. Он напоминал ей о легенде. Лилит кивнула, стараясь не выдать дрожи в пальцах. Она никогда не курила подобное, разве что простые сигаретки — да и только. В Гриффиндоре, конечно, пробовали — близнецы Уизли снабжали кого угодно чем угодно, но Лилит держалась. Не потому что была правильной. Просто не видела смысла открываться новому. Сейчас смысл появился. Она развернула свёрток. Пальцы слушались плохо. Тонкая трубочка пахла терпко, сладко. Она поднесла её к губам, щёлкнула зажигалкой. Первая тяжка вошла в лёгкие как нож. Горечь. Жжение. Ей отчаянно захотелось закашляться, согнуться пополам, выплюнуть этот дым, смешанный с ошмётками последнего достоинства. Но она сдержалась. В Восточной башне все давно пробовали самокрутки. Значит, я не должна облажаться. — подумала Кейн, прокручивая первую глупую мысль. Она выдохнула. Дым поплыл вверх, смешиваясь с зелёным светом, и вдруг Лилит показалось, что это красиво. Вторая тяжка далась легче. Третья — ещё легче. Прямые полосы волос упали на расслабленные, румяные коленки. Глазки ее прищурились, кончики губ приподнялись. А потом мир начал меняться. Цвета стали ярче, насыщеннее, они сочились из предметов, как перезрелые фрукты. Контуры расплылись, но не в хаос, а в плавность — всё стало мягче, добрее, проще. Её тело вдруг потеряло вес. Она больше не сидела на кровати — она парила над ней, лёгкая, как перышко. Мысли упростились до приятного жужжания где-то на периферии. Улыбка расползлась сама собой, широкая, беззащитная, глупая. — И как тебе Запретник? — Голос Теодора донёсся будто сквозь вату. — Что? — Ну как же. Я дал тебе Запретник. — Он наклонил голову, разглядывая её с тем же любопытством, с которым полчаса назад рассматривал луну. — Говорю, как тебе? Видно, что неопытная. Лилит помрачнела. Это потребовало усилий — мрачность тонула в сладкой вате, обволакивающей мозг, но она справилась. Мерлин, это трава. Она же заставила улыбку вернуться на место. Вежливую. Непринуждённую. — Да как обычно. Теодор улыбнулся. По-настоящему. — А как зовут твоего друга? — спросил он, откидываясь на спинку кресла. — Может, я его знаю. — Вряд ли. — Лилит говорила осторожно, слова приходилось собирать по частям, как рассыпанные бусы. — А ты с кем вообще общаешься? — Из Слизерина? — Он задумался, будто вопрос требовал серьёзного анализа. — Только с Забини. Остальные — скучные. — Ну, — Лилит сделала паузу, собираясь с духом, — я тебе покажу его как-нибудь. Он учится с тобой, знаешь-ли. Она посмотрела на него максимально честными глазами, насколько позволяли расширенные зрачки. — Это он просил самокрутку. У него, ну, знаешь… закончились все. Тишина. В комнате тикали часы. За дверью кто-то громко рассмеялся. Теодор смотрел на неё, и его лицо было непроницаемо. А потом он улыбнулся. Медленно, с явным удовольствием. — Я тебя понял, — сказал он. И встал. — А теперь пора возвращаться. Он протянул ей руку. Лилит моргнула, пытаясь сфокусироваться на его пальцах. — Полночь, — добавил он. — Вечеринка ждёт.