Неприкасаемые

Шотландия, 1996 год. Осень не наступала здесь — она обрушивалась, как удар бича по скале. Она ступала не за пороги, а прямо по крышам: в крохотные окошечки рыбацких хижин и в панорамные витражи особняков, чьи владельцы предпочитали не замечать грязи за своими идеальными лужайками. Ливень бил по стеклу неумолимо и жадно, но стекло героически держалось. Оно, как и человек, прильнувший к нему изнутри, прекрасно знало старую ложь: за любой тучей — ясное небо. Глупость, конечно. Небо здесь было из плотного свинца, и светила в нём лишь одна-единственная, с позволения сказать, звезда — статья в последнем выпуске «Придиры». Заголовок кричал жирным шрифтом: «ХОГВАРТС: АКАДЕМИЯ ИЛИ АД ДЛЯ НЕСОРТИРОВАННЫХ?» Статья, как ледяная вода, просачивалась в сознание сквозь рёв стихии: «…ученики младших курсов подвергаются систематическому давлению со стороны так называемой «чистокровной элиты» Слизерина… …администрация закрывает глаза на случаи жестоких замешательств Восточной башни… …трагедия прошлой весны у Холодного моря — не несчастный случай, а закономерный итог системы вседозволенности для избранных…» А сам замок, что покоился за высокими горами и под этим самым чернильным небом, выглядел как иллюстрация к старой сказке о благородстве и магии, словно по божескому повелению. Высшая Академия Чар и Заклинаний Хогвартс. Его шпили пронзали низкие тучи, сотни окон светились тёплым, медовым светом, обещая уют и безопасность. «Здесь вас встретят с улыбкой и распростёртыми объятиями», — гласил девиз на официальном гербе, выгравированном на всех пригласительных письмах. «..здесь вам вобьют в галстук булавку с ядом и назовут это «инициацией»», — парировала «Придира» со второй полосы. В каждой из четырёх башен — Западной (Гриффиндор), Восточной (Слизерин), Северной (Когтевран) и Южной (Пуффендуй) — действительно горел тихий свет, а за толстыми стенами слышался успокаивающий треск каминов. «…огонь в камине Слизерина частенько используют, чтобы жечь волосы тем, кто осмелился сесть не на своё кресло..» Внутри комнат было тепло, а за каждой пронумерованной дверью в спальнях скрывался не просто номер, а личный знак ученика, вышитый на покрывале или вырезанный на столе. «…если, разумеется, ваш «личный знак» не оказался вымазанным сажей и кровью лягушки на следующее утро..» Но правда, как всегда, лежала где-то посередине, в густом тумане, что простилался от замка к синим водам Холодного моря. Академия действительно была местом, где можно было фантазировать. Фантазировать о том, что ты для кого-то значишь. О том, что твоя кровь что-то решает. О том, что ты сможешь пройти по мраморным коридорам, не споткнувшись о чью-то подставленную ногу, не услышав за спиной сдавленный смешок. Или же — фантазировать о мести. _______________ Восточная башня, гостиная. Воздух здесь пах старым деревом, воском от свечей, парящих под потолком, и едва уловимым дорогим парфюмом — смесью цитруса, сандала и табака. На малахитовом ковре, поглощавшем любой шорох, полукругом стояли низкие диваны из темной кожи. Кьяра Мракс сидела, откинувшись на спинку, одной рукой поправляя сапфировый браслет. Её волосы было легко спутать с длинными струйками мёда, волнами скатывающимся по дивану. Перед ней на кофейном столике лежал новенький номер «Придиры». — Полная чушь, — сказала она голосом, в котором звенела не насмешка, а скорее раздражённая скука. — Пишут, будто мы все ходим с плетьми и в любой момент готовы устроить травлю. Это же просто… неэлегантно, — последнее слово она растянула в мнимом удовлетворении, а затем продолжила разглядывать другое украшение из кварца. Рядом с ней, развалившись в кресле так, будто он был здесь полновластным хозяином, Драко Малфой медленно вращал в пальцах свою палочку из боярышника. Его взгляд, томный и склизкий, скользнул по заголовку. — А что врут-то? — произнёс он, и в уголке его рта дрогнула что-то вроде улыбки. — Булстроуд только вчера на пушечный выстрел не подпускала к себе Поттера, боялась, что её «чистоту» запачкает. Иерархия — она как раз на этом и держится. На страхе испачкаться. Хотя, если так подумать, она ведь полукровка? Сегодня, впрочем, как и всегда, он был одет безупречно: тёмно-зелёная рубашка с расстёгнутой на одну (всегда только одну) пуговицу верхней частью, галстук того же цвета слегка ослаблен, мантия аккуратно отброшена на подлокотник. Пахло от него морозным воздухом и чем-то дорогим, древесным. Тара Моррис, свернувшись калачиком в углу дивана с книгой, даже не подняла глаз. Её рыжие пряди, цвета осенней листвы, скрывали выражение лица. Только золотой крестик на шее слабо блеснул в свете камина. — Иерархия держится на чьём-то несчастье, — тихо сказала она, перелистывая страницу. — Это хрупкая конструкция. Особенно если знать, что у многих «чистокровных» в шкафу скелеты в виде маггловских вещичек. В дверях гостиной, прислонившись к косяку, возник Арни Уэбстер. Чёрные волосы, собранные в низкий короткий хвост, открывали насмешливый, откровенно высокомерный взгляд блекло-зелёных глаз. От него пахло хвоей, сандалом и едва уловимым — сквозь дорогой одеколон — табачным дымком. — О, философы собрались, — прохрипел он, не отходя от места. — Мракс переживает за репутацию, Малфой защищает священные устои, а Моррис сочувствует грязнокровкам. Трогательно. А вы не думали, что если бы все знали своё место, никто бы не тонул и не писал статей? Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Киаре, задержался на Таре, затем упёрся в пространство за окном, где бушевала буря. Он говорил громко, нарочито, чтобы слышали все в гостиной. Чтобы никто не усомнился в его позиции. Кьяра наморщила нос, но ничего не ответила. Она поймала взгляд Драко — тот едва заметно пожал плечом, мол, «прав». У Арни была репутация беспринципного задиры, но он был полезен: организовывал те самые вечеринки, где можно было расслабиться, выпить запрещённого кордиала или еще чего покрепче и почувствовать себя вершиной мира. И он был своим — полукровкой, да, но яростно открещивающимся от этой метки, ненавидящим свою маггловскую половину крови лютой ненавистью. — Вообще-то, — неожиданно сказал Теодор Нотт, появляясь из-за спинки дивана с банкой жареных улиток из Хогсмида. Короткие кудри падали ему на лоб, а в тёмных глазах плясали искорки привычного ёрничанья. — Самая смешная иерархия сейчас на кухне. Домовые эльфы Поттера боготворят, а эльфы Забини — плюются при его виде. Вот вам и социальный лифт. Или лифт для подносов. — Он щёлкнул языком, оценивая свою шутку. Драко фыркнул, а Кьяра позволила себе лёгкую, снисходительную улыбку. Арни же лишь презрительно хмыкнул, вытаскивая из кармана мантии пачку сигарет и зажигалку с матово-чёрным корпусом. — Идёт, — бросил он в пространство и направился к выходу на сырую каменную террасу башни, выходившую в штормящее море. Дверь захлопнулась за ним, впустив на мгновение рёв ветра. Западная башня, спальня 5-го курса. Здесь пахло совсем иначе: пылью старых книг, дешёвым яблочным шампунем и носками, которые кто-то лениво закинул под кровать. Лилит Кейн лежала на спине, уставившись в балдахин кровати. На безымянном пальце золотое колечко тускло блестело в свете единственной свечи, парившей над низким потолком. Она слышала, как за дверью Гермиона Грейнджер с жаром что-то доказывала Рону Уизли, голос её звенел, как натянутая струна, а каблучки недовольно цокали по полу. Она говорила о «Придире», о несправедливости, о том, что Дамблдор должен принять меры. Лилит усмехнулась про себя. Меры. Какие меры? Запретить смотреть свысока? Приказать дружить? Она приподнялась на локте, поймав своё отражение в затемнённом окне. Каштановые волосы с тонкими светлыми прядями, жёлтые, «волчьи» глаза, родинки-печатки. Массовка. Так она думала о большинстве обитателей этой башни. Шумные, простодушные, предсказуемые. Её друг был только один, и тот был на другом конце замка, в башне, куда ей, «Гриффиндорской грязнокровке», вход в гостиную был заказан. Разве что в качестве мишени для насмешек. Она натянула на себя тёплый кардиган поверх белой рубашки и полезла под кровать, где в потайном отделении старого чемодана лежала пачка сигарет «Мальборо» и коробок спичек с логотипом паба «Кабанья голова». Своровала у отца во время летних каникул. Вещи пропахли миндалем от её крема для рук и кедром от маленького саше в комоде. Она быстро подпрыгнула на кровати, прикурила у свечи и приоткрыла форточку. Вдохнула горький дым, смешанный с ледяной влагой шторма. Издалека, сквозь шум дождя, донёсся сдержанный смех и музыка — вероятно, одна из вечеринок Арни в заброшенном кабинете Восточной башни. Даже под водой было видно фиолетовое свечение от палочек. Но неё, как всегда, не позвали. Кейн стряхнула пепел в окно, и ветер мгновенно унёс его в темноту. Иерархия. Она была не просто системой. Она была живым существом, многоголовым, с яркими красными глазами и тёплой улыбкой для избранных. Она была в каждом взгляде Малфоя, в каждом снисходительном жесте Киары, в каждом ядовитом слове Арни. И она решила, что будет карабкаться на самый верх этой скользкой, ледяной пирамиды. Не чтобы разрушить её. А чтобы тоже почувствовать. А для начала надо было сделать так, чтобы её заметил тот, кто стоял на одной из высших ступеней. А вот кто именно — нужно было подумать. Закурив сигарету до фильтра, она раздавила окурок о каменный подоконник и закрыла форточку. Внизу, в Большом зале, начинался ужин. А он сегодня проходил в неком предвкушении чего-то обыденного, но оттого не менее ожидаемого. Зал гудел, как гигантский разноцветный улей, где каждая ячейка была заселена строго по признаку цвета мантии и герба. Слизеринцы дымились напускным высокомерием у своего стола, Гриффиндорцы галдели и хохотали, Когтевранцы вели оживлённые, но тихие споры, а Пуффендуйцы просто наслаждались едой и теплом, как в последний раз. Соприкасаться взглядами с чужим гербом считалось дурным тоном — можно было запачкаться. Это правило, впрочем, не распространялось на Теодора Нотта. Тот, казалось, считал всеобщую сегрегацию личным вызовом. С недавних пор он облюбовал бродить по гриффиндорским компаниям с видом антрополога, изучающего забавных, шумных аборигенов. Многим от приглядывался из-за милого лица. Даже «Полной Даме». Некоторые его описывали так: «Ах, Нотт, — вздыхала на днях одна когтевранка с третьего курса, пуская слюни на подушку. — Он чертовски поразителен. И лицо, и эти кудри… преуспевает и в учёбе, и в играх…» «В каких?» «Ох, ну, в разных… — она залилась краской. — Но если вы для интервью в «Придиру», уберите это и скажите, что я сказала про умение обращаться с квиддичным снаряжением!» Другая версия, популярная среди слизеринок, была лаконичнее и циничнее: «Нотт? Да, симпатичный. Смешной. С ним не соскучишься. Но если увидишь, как он улыбается и показываются маленькие клыки — беги. Либо тебя покусают, либо втянут в какую-нибудь историю, после которой тебя отчислят, а он отделается предупреждением. Прелестный вампирёнок. И вообще, его отец…». Его любили почти все. Ключевое слово — почти. «Золотое трио» его терпеть не могло. И было за что. Ходили упорные слухи, что именно Нотт, мастерски подделав почерк, подбросил имя Гарри Поттера в Кубок Огня на Турнире Трёх Волшебников. А год спустя он якобы наколдовал на учебнике Гермионы «Закон магической обратимости для чайников» заклятие, от которого все буквы в нём поменялись местами. Тогда Грейнджер потратила полдня, пытаясь прочесть предложение «Азбука юного волшебника» как «Абузка югоно вшелобма», прежде чем поняла, что её разыграли. А если что-то не нравилось Гермионе Грейнджер, то автоматически это же не нравилось и Рону Уизли, верному завсегдатаю её ночных бдений над книгами. И даже сейчас Нотт отличился. Вместо того чтобы сидеть со своими, он пристроился на краю гриффиндорского стола рядом с Падмой и Парвати Патил. На его лице играла самая что ни на есть неподдельная заинтересованность. — Я серьёзно, — говорил он, аккуратно намазывая масло на тост, — ваши семейные устои просто завораживают. Астрология, карма, эта… цикличность всего. У нас, в старых британских родах, всё скучно: кровь, ещё раз кровь, и чтобы чай был в пять. А вот этот обряд посвящения, о котором вы говорили… вы считаете, посторонний мог бы в нём поучаствовать? Чисто из академического интереса, разумеется. Парвати смотрела на него с подозрением, а Падма — с горячим любопытством. Они не были уверены, шутка это или нет. С Ноттом никогда нельзя было быть уверенным. Но если сузить обзор зала до одной самой яркой, самой магнетической точки, то взгляд, несомненно, цеплялся не за Нотта. За Гарри Поттера. Тот сидел, отгородившись от шума невидимой, но ощутимой стеной. Он не участвовал в общем веселье, не спорил с Роном о составе квиддичной команды, не вслушивался в очередную тираду Гермионы о правах домовых эльфов. Он просто ел, методично и без удовольствия, его тело двигалось механически, при этом ощущая на себе все то внимание, из которого он состоял. И внимание то было не из-за него самого: Гарри не обладал особенными талантами, он не умел петь или играть на скрипке, не умел рисовать и варить зелья. Его внимание было создано из любопытства или озадаченности. Кажется, странно было видеть человека, напрямую связанного с главным злодеем всех времен. Зелёные глаза, обычно такие яркие и живые, сейчас были притушены, устремлены в тарелку, но видели явно что-то за её пределами. На нём была простая чёрная рубашка с расстёгнутым воротником, галстук болтался, как петля. Волосы, вечно непослушные, казались сегодня особенно мрачным элементом сей картины. Он был центром. Всегда. Даже когда этого не хотел. Даже сейчас, в своей нарочитой отстранённости, он притягивал взгляды. Девочки Пуффендуя украдкой поглядывали на него и вздыхали. Драко скалился в его сторону, что-то шепча соседу. Даже профессор МакГонагалл пару раз бросила на него обеспокоенный взгляд поверх очков. Этот всеобщий интерес был ему поперёк горла. Он чувствовал его кожей — как покалывание, как давление. Он был «Избранным мальчишкой», «Тем, кто выжил», «Победителем Турнира». И теперь ещё — главным раздражителем для целого факультета, чья элита считала его выскочкой, испачканным славой, которой он, по их мнению, не заслуживал. Его взгляд, скользнув по залу в бессильной злости, на мгновение столкнулся с другим. Холодным, оценивающим, серым. Кьяра Мракс сидела у слизеринского стола с привычной идеальной осанкой, медленно помешивала ложечкой чай. Она не отводила глаз. Смотрела прямо на него. Не со злостью Пэнси или насмешкой Малфоя. С каким-то… аналитическим, почти научным интересом. Как на странный, непонятный, но потенциально опасный экспонат. Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он нахмурился и демонстративно отвернулся, углубившись в монолог Рона, который тут же показался ему невыносимо глупым: он что-то с жаром болтал про «мелких сошек Драко», одновременно яростно разбалтывал ложкой какао в своей кружке и успевал переругиваться с Гермионой, которая, кажется, дышала исключительно для того, чтобы поправлять его каждую вторую фразу. А говорил Рон с такой искренней, непоколебимой уверенностью, что слово «Хермиона» поначалу в его исполнении звучало как вполне разумный вариант. Но после каждого четвёртого или пятого слова, вылетавшего из его поджатых, обметанных крошками пирога губ, у Грейнджер внутри всё вскипало. Казалось, вот-вот её густые кудри затрещат от статического напряжения, вздыбятся и вспыхнут, как сухая трава, и придётся срочно вызывать Хагрида. А он, между прочим, в этом году (хотя с начала учёбы прошла всего неделя) уже дважды тушил собственную хижину. Виной тому был его новый «ручной» проект — огненный саламандр размером с две или три жабы, которому очень нравилось гоняться за своим хвостом рядом с камином, — или что-то ещё, оставалось лишь гадать. — И вообще, этот Малфóй, — гремел Рон, с силой ставя ударение на «о», как будто имя было чем-то чужеродным и означало нечто дурно пахнущее, — он же просто хорёк в дорогой мантии! Прям как те пирожные в кондитерской, знаешь, Гарри? С кремом долбоебизма сверху! Он делал это постоянно, тем более когда нервничал или говорил слишком быстро. Путал ударения, будто нарочно выдирая их с корнем и пересаживая в самое неудобное место. «Магглóвские», «акциó», «квидди́чный». Слово «Малфóй» было его коронным номером. Драко изначально возненавидел его именно из-за этой, казалось бы, мелкой причуды. Ещё на первом курсе, когда сам Рон, весь перемазанный землёй после неудачного падения с летающей клюшки и с губами, липкими от сливочного сиропа, тыкал в него пальцем и хохотал: «Малфóй! Ха! Звучит как «мальчик-фой»! Ты что, из сказки?». Казалось бы, как человек в таком виде может смеяться хоть над кем-то, кроме себя? Но Рон смеялся. Над многими. И многим давал отпор — грубый, прямой, как удар молотком. А с виду — что? Длинный, нескладный, веснушчатый, в поношенной, хоть и чистой, мантии с выцветшим гербом. Одежда, явно доставшаяся по наследству от старших братьев, сидела на нём мешком. И многие Гриффиндорцы до сих пор в кулуарах шептались, что Рон, в глубине души, чертовски завидует Гарри. И проявлялось это уж слишком часто, слишком по-детски. Например, в том, как он неизменно добавлял к любым подвигам Гарри своё «мы» или тут же начинал рассказывать о своём, пусть и менее значительном, участии. «Да мы его, этого змеюку, тогда в туалете здорово отмыли!» — хотя все знали, чья это была заслуга в первую очередь. Или когда в прошлом году профессор Флитвик похвалил на уроке чар Гарри за особенно чистую технику «Вингардиум Левиоса», Рон тут же, через три парты, громко пробасил: «А у меня вчера тоже хорошо получилось, только вы не видели, я чайник на метр поднял!». В его голосе не было злобы, нет. Там была какая-то лихорадочная потребность быть замеченным в том же луче славы, пусть даже отражённом. Как будто он боялся остаться просто тенью, вечным спутником «Того Самого Поттера» — рыжим, шумным, второстепенным придатком к легенде. Эта тень незримо витала между ними, особенно в тишине, наступавшей после шумных ссор. И Гарри, хоть и злился порой на эту назойливость, чаще всего чувствовал лишь тягостную вину — будто его слава была не наградой, а болезнью, которой он невольно заразил лучшего друга. — Рон, это не «Малфóй», а «Ма́лфой», — отчеканила Гермиона, откладывая вилку с таким видом, будто собиралась прочесть лекцию. — И «пирожное» — не «пи́рожное», а «пирóжное». И, ради всего святого, перестань чавкать! Рон покраснел до корней волос. — Да какая разница, Грейнджер! Все поняли, о чём я! — рявкнул он, брызгая какао. — Не всем же быть ходячим словарём, как некоторым! Гарри, сидевший между ними, вздохнул так глубоко, что чуть не вдохнул кусок жареной колбасы. Он поймал взгляд Невилла на другом конце стола — тот сочувственно покрутил пальцем у виска. Этот треугольник — его, Рона и Гермионы — временами напоминал не дружбу, а какую-то вечную, шумную, дымящуюся алхимическую реакцию, где каждый ингредиент норовил взорваться. А что же до самих профессоров? Казалось бы, кто-то из них — МакГонагалл со своим ледяным взглядом, Флитвик с вечной озабоченностью — подойдёт и прочитает лекцию о вежливости за столом. Но нет. Они будто выработали коллективный иммунитет к подростковому гаму. Их уши, казалось, были защищены магическим фильтром, отсекающим всё, кроме откровенных угроз и воплей боли. Всё, кроме французской брани. При одном случайно вырвавшемся у Лилит Кейн «Imbécile!» или сдавленном «Putain de Merlin!», когда она пролила тыквенный сок на новый свитер, уши профессора Трелони на другом конце зала заметно вздрогнули, а профессор Стебль, проходившая мимо Гриффиндорского стола, на мгновение замерла, и её тонкие брови поползли вверх в заметном удивлении. Лилит, наполовину француженка по матери, частенько ругалась на родном языке, свято веря, что в шотландской глуши её никто не понимает. Она ошибалась. Но профессора делали вид, что не слышат, — возможно, из вежливости, а может, просто не желая ввязываться в лингвистические дебри. Сама же Кейн уже давно сидела за столом, отодвинувшись подальше от эпицентра шума, коим была троица Поттер-Уизли-Грейнджер. Вся её тихая, изысканная брань была направлена исключительно на них. Шум их споров, смеха и перепалок уже физически звенел в её ушах, мешая насладиться даже видом сладкого вишневого пирога. И хоть она была младше их на год, Лилит совсем не церемонилась со словами в своих мыслях и с тем, как культурно их донести — про себя, разумеется. — Espèce de crétin bruyant… — прошептала она, наблюдая, как Рон машет руками, чуть не сбивая со стола кувшин Гермионы. Но её взгляд, несмотря на весь шум и гам, всё чаще и настойчивее скользил через зал, к зелёным шёлковым мантиям. Он выискивал две фигуры. Первая — Миллисента Булстроуд. Та, благодаря своему плотному телосложению и невозмутимому аппетиту, занимала целых два, а то и три места (когда особенно наедалась перед матчем, за который тайно болела). Она методично опустошала тарелку за тарелкой, изредка бросая украдкой, почти виноватый взгляд на гриффиндорский стол — туда, где, по слухам, мог оказаться Оливер Вуд. Вторая цель была тоньше и опаснее. Кьяра Мракс. Та сидела, как изваяние, рядом с Малфоем. Драко, вечно брезгливый, с тонким презрением в каждом уголке губ, перебирал вилкой остатки лука в супе, будто это были не овощи, а свидетельства чьего-то дурного вкуса. А по другую сторону от Киары сидела Пэнси Паркинсон, которая нарочито, слишком часто нагибалась через соседку, чтобы взять хлеб, солонку или просто бросить взгляд на беловолосого друга. Её движения были полны дешёвого, прозрачного как стекло кокетства, но саму Паркинсон это вполне устраивало. Но ни Драко, ни сама Пэнси её не интересовали. Всё её существо было сфокусировано на одном: поймать взгляд подруги. Хотя бы на секунду. Установить этот невидимый контакт, мост через пропасть между столами, факультетами, мирами. Но Кьяра, будто специально, избегала всяческого визуального контакта. Её серые глазки скользили по гобеленам на стенах, по лицам профессоров, по тарелке, но ни разу не дрогнули в сторону Гриффиндора. Ну, конечно, — с горечью подумала Лилит, ковыряя вилкой пирог. — Кто из Слизеринской партии, да ещё из такого рода, захочет публично смотреть на магглорожденную? Никто не желает испачкаться. Хотя на самом деле Кьяра желала посмотреть. Остро, почти болезненно. Но не здесь. Не при всех. Не тогда, когда на них могут уставиться десятки глаз, а Пэнси начнёт строить догадки и распускать ядовитые сплетни. Этот запрет, это внутреннее табу было выстроено в ней годами. И корни его тянулись не в Хогвартс, а гораздо дальше. В те дни, когда иерархия была проще, а стены между мирами — тоньше. Долина Гленко, 1989. В тот осенний день Гленко была не суровой и мрачной, как в легендах о резне, а невероятно, обманчиво мягкой. Холмы ещё не утратили летней зелёности, лишь кое-где тронутой позолотой. Небеса были ярко-голубыми, бездонными, и по ним плыли пушистые, ленивые облака, будто вата, забытая гигантским ребёнком. Воздух был тёплым и пах мхом, сырой землёй и дальним дымком костров. Кьяра Мракс и Лилит Кейн были там в тот день. Две девочки, заблудившиеся не в пространстве, а в гораздо более сложном лабиринте — будущем, которое уже начинало накладывать на их юные плечи свои темные, большие десницы. Они бродили по окраине деревни Гленко, известной своей полулегальной, колдовской ярмаркой. Здесь, в палатках и просто на разложенных на земле пледах, торговали всем, что было сомнительно с точки зрения Министерства: палочками из причудливых материалов («из хвоста русалки, гарантия мощности!»), экзотическими животными-талисманами (что-то похожее на помесь хомяка и летучей мыши жалобно пищало в клетке), склянками с мутными зельями без этикеток и даты изготовления, старыми гримуарами с потрёпанными углами. — Лили, скажи, — трепетно начала Мракс, подтягивая свою дорогую, лакированную сумочку ближе к груди. Видимо, боялась, что среди этой пёстрой толпы её вырвут или срежут каким-нибудь волшебным, резким движением. — Ты часто здесь бываешь? — Да, часто. Ну скажи ведь, от моего дома до сюда всего полтора часа ходьбы! И я совсем не устала, — подруга говорила бодро, её жёлтые глазки, похожие на волчьи, медленно смешивались с цветом падающих солнечных лучей. Она чувствовала себя здесь своей, среди этого хаоса и волшебного ширпотреба. — Нет-нет, я не об этом, — Кьяра осмотрела ярмарку и её обитателей — колоритных, не всегда чистых, громко торгующихся. Её бледное, румяное от волнения личико выражало лёгкое недоумение и врождённую осторожность. — Тебе не кажется, что нам здесь не место? Да и зачем тебе сюда, ты ведь даже не волшебница, — без злобы, констатируя факт, сказала она. Даже под опущенными, густыми ресницами Лилит стало видно, как её зрачки расширились при одном лишь виде очередного «чуда» — будь то карты, сами переворачивающиеся в руках у гадалки, или шарик, парящий над ладонью фокусника. Казалось, что несмотря на то, что Кьяра была старше подруги на год, другая в тот момент была бесконечно самоувереннее и самостоятельнее. Мракс, воспитанная в стерильной, упорядоченной среде чистокровных особняков, никогда бы в жизни не выбралась в такое место в одиночку. То время напоминало о том, как её пальцы, привыкшие к тонкому фарфору и шёлку, неуклюже скользили по шершавым камням на том самом лотке в Гленко. О том, как Лилит, смеясь, показывала, как надо держать тонкое сверло, чтобы соорудить браслет («Папино! Он стоматолог, у него таких полно!»). О том, как они сидели потом на мшистом валуне, усердно нанизывая камешки, и Лилит говорила: — Я тоже хочу стать волшебницей. И в её голосе не было тоски или зависти. Была непоколебимая, солнечная уверенность, как будто она объявляла о своём решении пойти завтра в булочную. Кьяра тогда чуть помедлила, раздумывая. Ритуал создания чего-то вместе, что-то простое, дешёвое, сделанное своими руками… В её мире дружбу часто «делали» иначе: через дорогие подарки, приглашения на светские рауты, демонстрацию связей. Ты отдавал что-то материальное, чтобы получить взамен статус, защиту, принадлежность. А здесь нужно было отдать что-то от себя. Часть своего времени, терпения, внимания. Это было странно. И бесконечно притягательно. Она согласилась. И сейчас, в шумном Большом зале, под сводами, где витал дух древней иерархии, Мракс незаметно потерла запястье. Шершавая поверхность камня сквозь ткань была едва ощутима, но она знала, что он там. Тихое, запретное напоминание о мире за стенами замка, где они были просто двумя девочками. Её взгляд, быстрый и украдчивый, как вспышка молнии в серых тучах, метнулся через зал. Упал на каштановую головку с нелепыми светлыми прядями, склонившуюся над тарелкой. Кейн что-то оживлённо говорила соседке, жестикулируя вилкой. Лилит, — беззвучно шевельнулись её губы.