Чуть больше чем

— Выруби нахрен эту муть, ублюдок! Это только в голове Тайлера, перегруженной таблетками и отходняками неудавшихся снова сеансов гипноза, звучит угрожающе, а на самом деле… ? Деле… какие у него вообще могут быть дела — здесь? Так, мычать проклятия на разные лады. Всё равно никто не поймёт. Кто его вообще понимал? Уэнсдей? Он едва подавляет безвольный мученический рык и плотнее стискивает зубами кляп во рту. Необходимая мера предосторожности, чтоб он не откусил язык в припадке неконтролируемого хайдовского гнева, или не вцепился в любопытный нос очередному мозгоправу. Лорен? Не хотелось бы заострять внимание, но именно из-за честолюбивых планов этой суки он и оказался на больничной койке, надёжно пристёгнутый тремя оранжевыми ремнями и завёрнутый в слои смирительной рубашки как медленно гниющий могучий зверь случайно подстреленный на охоте и ошибочно живой, в липкое тесто. Рождественский пирог. Блядское Рождество. У-энс-дей. По частям её имя произносить — выталкивать через мокрый кляп — лучше, чем полностью. По частям Уэнсдей Аддамс куда как приятнее во всех отношениях. Мышьяк в малых дозах. И он, уж будьте уверены, разорвёт её на клочки поменьше, как только выберется из психушки, выйдет на солнце не трижды в неделю под неусыпным контролем соглядаев с дубинками, выйдет — свободным и гордым шагом хайда. А перед этим — разнесёт по кирпичику пыточную его палаты, кабинет мозгоправа с цветочками на подоконнике, сестринскую. Ох уж эти хохотушки-санитарки. Приходят раз в три дня сменить его постельное бельё, а в особенно тяжёлые дни, дни, когда он мечется по жёсткой кровати, истошно вопя от боли в конечностях, которые изнутри ломает заскучавший хайд, а снаружи блокируют нейролептики и цепи — пару раз в день, чтоб вынести судно или затолкать судно под его измученное съёжившееся тело. Унизительная процедура обязательной заботы. Что-то ооочень похожее делал его папаша, отсылая сына к доктору Кинбот, упокой Господь её душонку. Лечат, лечат, лечат. А проще — казнить. Честное слово, у него к грёбанному волчонку Энид меньше претензий — эта психичка-добрячка добила бы его в в лесу, да вот папуля в акте обязательной отцовской заботы вытащил единственного сына из лап (а лапы у Энид все же покрепче человечьих ручек будут) смерти. — Выключи, — жалобно требует он, когда ебучее «Blue Christmas» начинается снова, на повторе, восьмой или четырнадцатый раз. Он воочию видит, как пара санитарок кружатся под неё по опустевшему холлу больницы, изображая то ли танго, то ли вальс, пьяно костеря главного врача, определившего их на дежурство в Сочельник. Чуть позже к ним присоединятся охранники и кто-нибудь из празднующих обязательно примется тискаться прямо под дверью палаты Тайлера, посчитав, что монстрик-непоседа крепко спит, обколотый снотворным. Насколько лучше стало бы его ничтожное существование в этом царстве избавления от пороков, действуй все их лекарства хоть на половину. Тайлер жмурится, но делает только хуже. Ведь Уэнсдей Аддамс, видимо, заразила его чем-то при поцелуе (дерьмовый, ничем непримечательный поцелуй, годящийся скорее для школьной постановки, чем для предложения повысить градус в отношениях) иначе как ещё объяснить, что она, блядь, внутри? И чем больше отрешаешься от действительности, тем больше погрязаешь в ней. Тонешь в чёрном зыбучем песке. Алом от крови песке. Небось, тоже сейчас танцует в актовом зале «Невермор», смотрит на милашку-Ксавье со снисхождением и держится подальше от омелы. Или не держится. Тайлер раскрывает глаза и режет взглядом потолок. Он вёл себя прилежно последние пару недель и ему позволили переехать из оббитой войлоком тесноты карцера в одиночную палату на первом этаже. Теперь у него даже есть окошко напротив кровати и, если становится совсем невмоготу жить, он может бездумно пялиться сквозь решётку на куцый скелет дерева во дворе, увитый гирляндой, покатый край черепичной крыши подсобки и крохотный клочок неба. Сейчас небо засыпано веснушками-звёздами. Уэнсдей смотрит на них тоже? Или… на потолок в комнате парня-мечты-Ксавье, пока он, как и положено при запредельном уровне идеальности, заботится об удовольствии девушки в первую очередь, трепетно стягивая с неё кружевное белье. Тайлер бы — порвал, и лучше — зубами. Бельё Уэнсдей. Да и Ксавье — тоже. Песня начинается заново, и Тайлер тянется вверх, ремни трещат, но выдерживают, зато челюсти клацают с такой силой, что кляп трещит и рвётся. Тайлер замирает, отрывистый вздох и тот замерзает в глотке. Крошка резины сыпется в рот и Тайлер, очнувшись, выталкивает остатки кляпа языком и ведёт челюстью влево-вправо. Ощущение освобождения великолепное, сердце, неверяще дрогнув, вдруг срывается в бешенный ритм. Тайлер восторженно лижет клыки, но они уже втягиваются, возвращаясь в размеры обычных человеческих зубов. Его зубы всегда беспокоили отца сильнее прочего, сколько сил и денег он потратил, чтоб изменить сыну неправильный прикус. Очень правильный для хайда, как выяснилось позже. Капа мешает не то что закрыть рот, она и дышать-то мешает. Тайлер близок к потере чувств, не только чувства самодостаточности, его он потерял, начав плакать под звуки бормашины. Он опять уворачивается, виновато качая головой. — Слушай, парень, мы так никогда не закончим, а у меня за дверью очередь, — дантист ещё пытается сохранить благодушие, но выхоленная улыбка его больше походит на оскал. — Тебе сколько, четырнадцать? Соберись, будь мужиком, мужики не плачут. — Не нужно навязывать моему сыну стеоретипы, док, — отец хмуро сводит брови и шагает из тени у окна. — Плакать нормально, Тайлер, тебе страшно, я тоже… не жалую всех этих лекарей. Но если ты не дашь ему осмотреть — не пройдёт. Постарайся, ладно? Дантист презрительно цокает языком и повыше натягивает маску. Тайлеру не нравится его взгляд, он слишком часто ловит такой же от одноклассников с тех пор, как отец перевёл его с домашнего обучения в обычную школу Джерико. И взгляды эти как раз и появляются, если Тайлер даёт волю чувствам. Он так погружается в новую и неожиданно логичную мысль, что не замечает, как сверло вгрызается в его несчастный зуб. И это не больно. — Вот видишь, — отец ласково улыбается, гладит Тайлера по голове, пока дантист вносит в его медицинскую карточку нужные отметки и выписывает рецепт. Тайлер впервые хочет отстраниться, и впервые изображает, что всё в порядке. — А ты боялся. — Ага, — мрачно соглашается он. Боялся, чаще, чем рыдал от умиления котиками, а ещё научился выкладывать картины алмазной мозаикой и получил отказ во всех спортивных секциях школы «по состоянию здоровья». Правда, преподаватели выжигания, лепки и академического танца в очередь выстроились за новеньким учеником. — Мне в туалет нужно. На самом деле всё, в чём он нуждается — минута одиночества. Осознание, грузное и душное давит на плечи и Тайлер с его «слабым здоровьем» рискует сломаться. Он вглядывается в зеркало, трогает опухшую щеку, давит со всех сил под скулой. Ещё утром любое мимолетное прикосновение пронзало нестерпимой болью, теперь лицо — наполовину ватное. А мир вокруг ощущается ватным полностью, нереальным, как будто он, Тайлер, оголенный провод, обмотанный изолентой, провод, лишенный самой сути своей, чего-то, что током льётся внутри, заполняет его второй системой чего-то параллельной системе кровеносной. Из оцепенения его выводит хлопок дверцы. Из кабинки вываливается шмыгающий носом Лукас Уокер. Глаза, красные и мокрые, вспыхивают удивлением, следом — злостью, стоит ему заметить, кем нарушено его уединение. — Что, — он сразу переходит в наступление, хотя обычно предпочитает Тайлера задевать только прозвищами — обидными и хлёсткими. Нюня. Киска. Соплежуй.— И ты здесь? Опять расквасился? — Отвали, — Тайлер слышит собственный голос в отзвуках эха. Провод в изоленте. Домашний сахарный леденец в надёжной, чтоб не треснул раньше положенного, упаковке. Кажется, Тайлер треснул. — Иначе башку откручу. Лукас изумлённо выгибает брови. Даже забывает, что теснил Тайлера в угол, что он квоттербек школьной сборной, а Тайлера и на скамейку запасных-то не допустили. Впрочем, к чести его, Лукас быстро оправляется и по-бычьи раздувает ноздри: — Чё сказал? Думаешь, папаша защитит? Так мой — круче! Иди-ка сюда, киска, давно пора твоими патлами толчок промыть… … Первое, что понимает Тайлер — Лукас плачет. Беззвучно всхлипывает, закрываясь руками. Второе — руки самого Тайлера разбиты до мяса, и он опускает кулак на раковину над головой забившегося в угол Лукаса. Нос у того расквашен и уже начинает синеть. Третье и самое странное — отец застыл на пороге туалета и смотрит. Просто смотрит на него, вместо того, чтоб прекратить драку и дать сыну хорошенькую затрещину. Смотрит и во взгляде его расползается отчаяние, настолько осязаемое разочарование, что Тайлер и сам каменеет. — Что… — «случилось» силится выдавить он, но слова застревают в горле, только и остаётся — рычать. Отец качает головой, подходит к нему осторожно, словно к лисице, захваченной в капкан. Тайлер не противится, даёт увести себя на улицу, в патрульную машину. Сотрудники больницы таращатся на него с ужасом и отвращением. Но это отвращение — совсем не то, что раньше. Это отвращение… хорошо замаскированный страх. Они — боятся. Все. По правилам святого Джерико, Тайлера за его выходку следует исключить из школы. Но этого не происходит. Мало того, Лукас вместо объявления вендетты неожиданно смягчается, забывает все детсадовские дразнилки, а спустя дней пять — нос его возвращается в исходную форму — внезапно заходит в класс, где Тайлер в наказание (никак не соизмеримое проступку) моет доску после уроков. — Слышь, Галпин, — тушуясь, заводит Лукас. За спиной на этот раз парочка-троечка друзей и все козыри в рукаве — школа полностью его территория. — Мы тут собираемся поехать глянуть новый «Хэллоуин». Может, рванешь с нами? — «Хэллоуин»? — с мокрой тряпки в судорожно сжатой ладони Тайлера сочится вода. — Майкл Майерс, — Лукас выразительно округляет глаза. — Чувак с ножом, ходит и всех крошит. Ты что… не смотрел? — Я не люблю ужастики, — Тайлер неловко отводит глаза. На самом деле в их доме ужастики под запретом, а у него не водится друзей, готовых предложить посмотреть втайне от предков. — Ссыкло, — хихикает кто-то за дверью. — Захлопни, — Лукас яростно подбирается, но, возвращаясь взглядом к Тайлеру, говорит вполне миролюбиво. — Надо же когда-то начинать. Крошит всех — слабо сказано. Парень по ту сторону плазмы в доме Лукаса — настоящий псих. Нож мелькает на экране чаще перекошенные смазливых личек убитых девиц и прочих их органов. Тайлер придвигается всё ближе к экрану, в какой-то момент Майкл Майерс перестает быть потусторонним, словно Тайлер магическим образом, вроде тех, что доступны только неверморским изгоям, попал в эпицентр действа. У него во рту солоно становится. Солоно и сладко. Кровь на вкус — соленая карамель. Он блаженно жмурится и нехотя размыкает зубы. — Чувак, — Джимбо встревоженно тычет Тайлера в плечо. — У тебя кровь течёт, тебе умыться, что ли… Что нужно Тайлеру — ощутить в руке рукоять ножа. Он так сильно хочет этого, что пальцы, повинуясь импульсу, удлиняются, обращаясь в лезвия, вроде тех, что были у Фредди, кажется. Лукас, добрая душа, с гордостью показал ему всю коллекцию ужастиков на винтажныж кассетах, прежде чем включить новый «Хэллоуин» на обезличенном блюрей диске. Отец встречает его во дворе дома. В свете фонаря вокруг него кружат мотыльки. Ну да, Тайлер немного задержался у Лукаса, после фильма они выпили пару бутылок пива. И вкус пива — тоже ничего. — Где ты был? — Тусил с друзьями, — Тайлер вызывающе вздёргивает подбородок. Он умылся, но кожу ещё немного стягивает фантомным ощущением спекшейся крови. Красиво. — Нельзя? — Иди к себе, — отец устало машет рукой. Без формы шерифа он выглядит старше и слабее. — Я завтра напишу заявление, тебе лучше и дальше учиться дома. — Нет, — чеканит Тайлер, упиваясь растерянным видом отца. — Что? Заставишь меня? Рискни. Отец думает недолго. Решительно спускается с крыльца, спрыгивает практически и рывком ухватывает Тайлера за шиворот. Тайлер рвётся из его рук и поражённо застывает, когда в горло упирается пистолет. — Ты что делаешь? — от прежней бравады и следа не остаётся, голос панически вздрагивает. — Пап? Отец прерывисто вздыхает, краска сходит с его лица: — Посидишь в подвале, сын, не спорь со мной, пожалуйста. Я тебя очень прошу, не заставляй меня причинять тебе вред. — Пап! — Тайлер спотыкается, кое-как переставляя занемевшие ноги, пытается обернуться, чтоб взглянуть отцу в глаза, но тот только сильнее вдавливает пистолет теперь между его лопаток. — Не надо! Там ведь темно, там… крысы… Пап! Он бросается на захлопнувшуюся дверь и яростно ударяет по ней ладонями, кулаками, царапает ногтями и на крепкой морёной древесине остаются глубокие рваные раны. — Пап! Твою мать, здесь темно! Темно и безумно. Безумно прекрасно. — Выруби нахрен эту муть, ублюдок! Громко, несмотря на то, что он отвык говорить на повышенных тонах — это расценивается как проявление агрессии, как повод вколоть повышенную дозу успокоительного. Или двинуть дубинкой под рёбра. Громче чёртовой песни. Christmas-Christmas-…mas…mas. Иголка с визгом срывается с пластинки и тишина раскатывается звенящей волной. Слишком тихо. К его палате кто-то приближается. Тайлер уверен — это недовольное пошаркивание своего рода маятник, отсчитывающий время до заслуженной кары. Остальные узники одиночек либо так давно заточены здесь, что разучились говорить, либо так давно заточены здесь, что научились молчать. Тайлер закатывает глаза. Его голова тоже зафиксирована ремнём и смотреть он способен только прямо, так что всё, что удаётся увидеть за спиной — в палату неуклюже просачивается кто-то. Кто-то большой, целиком заслонивший проём — медицинский халат едва прикрывает бёдра. Довольно симпатичный вариант на медсестричке, но на этом увальне только подчеркивает нездоровую гипертрофированную высоту. Он подходит ближе, становится сбоку — маска прикрывает нижнюю часть лица, на виске что-то сверкает, что-то начищенное и металлическое. Тайлер нервно сглатывает, комкая простыню, детское желание спрятаться от монстра под кровать или хотя бы под одеяло. Незнакомец, уж Тайлер бы запомнил такого санитара, не торопится ставить ему укол или молотить дубинкой по решётке кровати. Он опускает руку в карман, вынимает что-то и смотрит на предмет на ладони, задумчиво. Тайлер почти слышит скрежет, с каким ворочаются шестерёнки, железные шестерёнки в его голове. А потом он замахивается — Тайлер невольно жмурится — и швыряет что-то в стену. Грохот сотрясает палату. С потолка на Тайлера сыпется штукатурка, а с улицы, сквозь пробитую в стене брешь — промозглый ветер наотмашь хлещет по щекам снегом. Тайлер хватает этот воздух, ночной и холодный до скрипа, жадными глотками, в ушах — потрескивают искры, перед глазами вместе со снежинками кружатся разноцветные круги. Тайлер где-то на границе сознания, чувствует, как его рот растягивает придурковатая счастливая улыбка. Сквозь пробоину в стене в палату входит ещё один ночной гость. Этот — наоборот низенький и круглый, кривоватые ноги забавно дёргаются, как у подключённой к переменному току лягушки, пока он перебирается сквозь обломки. Палату разнесло-таки по кирпичикам. — Молодчина, Ларч! — восхищённо смутно-знакомым голосом каркает косплей на Мистера Тоуда. — Давай-ка теперь вези его к фургону. Эй… он не отключился? Крепкий мальчик! — липкая ладонь с бледными жабьими пальцами плюхается Тайлеру на плечо. — Но она будет недовольна, так что, три-два-один… — обе ладони ложатся Тайлеру на виски. — Разряд, дружочек! Бух! И Тайлер летит в чёрную снежную пропасть.