Чуть больше чем

Пробуждение не из приятных. Это не те сумрачные, холодные и пустые мгновения под навязчивый трезвон будильника каждое утро с исчезновения мамы. Не панические атаки с выскакивающим из груди сердцем, которые сопровождали начало дня со встречи с Лорен. Скорее — похмельное раздражение из-за очередной попойки с Лукасом и Ко. По сути, в отключке от влитого в себя галлона алкоголя и от галлонов чужой крови, выжатой из бездыханного тела есть нечто общее — ты не хочешь помнить о том, что делал накануне. Ты всё равно постепенно вспоминаешь. Тайлер не торопится раскрывать глаза. Оценивает ситуацию, выбирает подходящую случаю маску. Тело вялое и онемевшее. Он лежит на чём-то холодном и в помещении тоже зябко. Может быть, потому что он голый, не считая наброшенной сверху простынки. Он чувствует свежесть накрахмаленного хлопка, а потом — цепи. Это хорошо. Не в том смысле, что быть скованным по рукам и ногам здорово и отлично, зато он не морге, как показалось изначально. Трупы не нуждаются в кандалах. — С рождением Пагсли у родителей появился забавный пунктик — им во чтобы то ни стало требовалось влиться в общество нормальных людей. Не получалось. Мы столько раз меняли города и школы, что я сбилась со счёта, но самое мерзкое, до очередного отчисления, нас успевали отправить на Рождественские, Пасхальные или летние каникулы в какой-нибудь нелепый лагерь. В один из лагерей так точно. Ох уж эти детишки… их попытки загнать меня в угол первые два дня, на третий, признаюсь, становилось намного веселее. Мне. Особенно, по ночам. Девочки так старательно изображали, что спят, пока я смотрела на них. И все, как одна, совершали ту же ошибку, что и ты. У спящего человека глазные яблоки — неподвижны. Сон — маленькая смерть. В оригинальной фразе было «оргазм», «оргазм — маленькая смерть», но откуда такой холодной сучонке, как Уэнсдей, знать хоть что-то об оргазме. Она стихи грёбанного По цитирует. Изгой. Типичный изгой. — Какая трогательная история, Аддамс, — она не таится во тьме. Сливаться со мраком у неё выходит без всякого усилия. Маленькое застывшее лицо слабо мерцает в отсветах свечей, в глазах дрожит их пламя. Она сосредоточенная и напряженная, как на том концерте в Джерико. Разве что колени не разведены призывно, чтоб уместилась виолончель, а плотно сжаты, и кулаки придерживают кружавчатый подол юбки. Тайлеру стоит труда отвести взгляд от её тонких ног. — К тебе, часом, не приставал однажды переписчик с глупыми вопросами? * — У тех, кто ко мне пристаёт обычно начинаются проблемы с дикцией и они предпочитают заткнуться навеки, — она даже мельком не улыбается. Зато Тайлер прыскает со смеху: — Мать твою, Уэнсдей, это ведь из «Молчания ягнят», ты что, действительно в гробнице живёшь? Её рот презрительно кривится. Ладно, хоть что-то. — Твой убогий художественный вкус для меня не новость. И меня это мало волнует. — Так мало, что на свидании в склепе ты едва не поцеловала меня под титры убогого фильма? Выглядела ты взволнованной, подруга. — Что ж, сознание у тебя и в самом деле не пугается, — Уэнсдей вытягивает руку, нетерпеливо прищёлкает пальцами. Вещь уверенно взбирается к ней на колени и передаёт серую безликую папку. Что внутри Тайлер догадывается, и во рту собирается кисло-горькая слюна. — О, так твоя зверушка выжила? Вещь поворачивается к нему, укоризненно сгибает пальцы. В самом центре его тела, если так можно выразиться, хотя кто запретит Тайлеру выражаться, как угодно, тянется уродливый белый шрам. Уэнсдей пронизывает его взглядом исполобья глубже, чем он в своё время вогнал нож в Вещь. — Судя по протоколам твоих бесед с врачами, ты частенько интересуешься здоровьем бывших знакомых, правда, чаще всего спрашиваешь о Лорен. Ты так к ней привязан? Или скучаешь без поводка? — А ты так на меня запала, что взорвала целую больницу? Ты психичка, помнишь, Аддамс? — Это была импровизация дяди Фестера, — Уэнсдей пожимает плечами. — Я бы предпочла менее шумный метод. — Зато мой действеннее, — ворчливо подмечает кто-то из угла, и вот теперь Тайлер невольно вздрагивает. Точно. Лысый коротышка с руками-шокерами — он видел его во «Флюгере» и потом отец основательно прожужжал ему уши про опаснейшего преступника, «держись подальше от этой рожи, сынок, если встретишь»: вор, рецидивист изредка серийный убийца. Дядя. Конечно, для некоторых психопатов у мисс справедливость Аддамс находится логичное оправдание. — И что дальше? — Тайлер сухо сглатывает. В горле першит. Первая волна первозданной ненависти, разбуженная личной встречей с Уэнсдей, встречей немного не по плану — ведь по его плану связанной полагалось быть ей — унимается, и ярость глохнет, позволив выступить на арену головной боли, тремору и страху. Он скорее удавится, чем попросит воды. — Убьёшь меня? Или будешь держать в плену, пока не увижу в тебе большее, не влюблюсь, да? Не мечтай, Аддамс. Она склоняет голову набок, щурится как кошка, уставшая от трепыхания мышки в когтях. Тайлеру хорошо знакомо это выражение лица. — Для провинциального маньяка с банальным раздвоением личности, у тебя слишком высокая самооценка. Это защитный механизм психики или особенность хайда? Вещь, сделай, пожалуйста, пометку. Тайлер слышит торопливый шелест карандаша по бумаге. Мышки роют тайный ход, где их кошка не найдёт. — Аддамс, — он наконец понимает. — Ты, что опыты надо мной ставить собралась? — Семантически верен термин «проводить». Ставят, как правило, клизму и плохую отметку в табель, — она поднимается с кресла, в котором сидела как на троне, чертова Королева Проклятых. Так вот почему она сжимала кулаки — между бледных пальцев мелькает игла. И теперь всё окончательно напоминает плохой, очень плохой ужастик. — Аддамс, — он напрягает мышцы, тело слушается плохо, цепи только плотнее вгрызаются под кожу, и он в бессильной злобе грохает кулаками по металлическому столу. Каталка. Он и впрямь лежит на каталке из морга. Психичка… — Это незаконно, идиотка, ты же окажешься со мной в соседнем корпусе в итоге, отвали, нет… отвали, Уэнсдей! — голос срывается на писклявый фальцет. Она смотрит ему точно в глаза, пока Вещь подаёт ей на этот раз ватный диск. Резкий запах спирта щекочет ноздри. Что ж, во всяком случае сепсис ему не грозит. Уэнсдей приходится прижать его руку к столу, пока она протирает сгиб локтя и мастерски, он едва чувствует укол, вводит иглу ему в вену. Её пальцы холодные и крепкие. В ней чуть больше силёнок, чем кажется на первый взгляд. С первого взгляда на неё там, во «Флюгере», Тайлер думал об Уэнсдей каждую свободную от планирования нападений секунду. — И всё? — он изо все сил унимает дрожь, он рычит, потому что за рыком дрожи в голосе не слышно. — Больше тебе никаких биологических материалов для исследования не нужно? — скашивает взгляд на свой пах, изображая самую мерзкую, самую похабную усмешку из всех возможных. — А то давай! Тебе ведь интересно, да? Научный интерес, как же, как же. Да ещё когда ты полезла целоваться, я был уверен, что разведу и на большее, ты уже тогда — проиграла, детка. Тишина звенит и вибрирует, как невидимая глупой запутавшейся мушке паутина. Уэнсдей так близко от него, над — ним, что разглядеть румянец на впалых щеках её легко и впотьмах. А вот лёгким Тайлера — не легко. Воздух замерзает в груди и трещит, царапает изнутри осколками. Он еле-еле вдыхает и охает, растрачивая мизерный запас кислорода — Уэнсдей рывком сдергивает с него простыню. Нет, ниже пояса он всё ещё благопристойно прикрыт, но мысли о безопасности члена отступают на второй план — Уэнсдей давит на его грудь рукой. Её пальцы ложатся, в точности повторяя отпечаток хайдовских когтей, разве что её пальцы раза в три меньше. И ощущать их приятно. Его сердце, никчемный человеческий рудимент, начинает заполошно биться, стучит как хвостик скупо обласканного бездомного щенка. — Если мне потребуются другие материалы, — её глаза чёрная бездна. — Поверь, я найду способ их изъять, только это тебе не понравится. — Тучка, — дядя Фестер аккуратно забирает из её свободной — от Тайлера — руки наполненный его кровью шприц. Уэнсдей хмурится, зрачки медленно возвращаются в обычные размеры и она выпрямляется, отдёрнув ладонь от груди Тайлера. Без её ладони — холодно. — Я чего-то не знаю? — Да, — Тайлер разве, что не плюет в его жабью морду. Плевать лёжа — так себе затея. — Таблицу умножения! Ему чудится, что Уэнсдей мельком улыбается. На лице же дяди Фестера — сложный мыслительный процесс. — Ха, — вдруг громко фыркает он и в лицо Тайлеру-таки летят слюни. — А этот паренёк всё больше мне нравится! — Не привязывайся, — Уэнсдей протирает ладони салфеткой. Трёт с таким усердием, словно случайно коснулась кучки свежего дерьма. — Отнеси образец в лабораторию. — А, да-да-да, — дядя Фестер неловко семенит к выходу. Уэнсдей неплохо наладила коммуникацию с семьей. — Таблицу умножения, ха, ха! — Незавидная ты невеста, Аддамс. Дядя — почетный житель психушки, папаша — убийца. — Мой отец не имел к смерти брата твоей хозяйки никакого отношения. — Конечно! Всего-то, засадил саблю ему в живот, милейший парень — твой папаша. — Технически, ранение нанесла моя мама, — Уэнсдей снова берёт в руки папку с досье Тайлера, загораживается ею. — А теперь ответь мне на пару вопросов… — Я так и думал! Женщины в твоей семейке ещё хуже мужчин. И как малыш Ксавье не боится путаться с такой… паучихой? Или, что, — Тайлер насмешливо цокает языком. — Выжимаешь из него все соки? Уэнсдей кивает и Тайлеру, блядь, очень нужно верить, что это всего лишь обязательный жест мозгоправа — с больными принято соглашаться, а не подтверждение его теории. Она и Ксавье? Серьёзно? — А что ж ты не со своим элитным любовничком в Сочельник? Я думал, в ваших кругах принято знакомить хахалей с родителями после первого поцелуя, — он скалится. — Или Ксавье не настроен на серьёзные отношения? Не зовёт под венец? Или как у вас там происходят свадьбы — едите одного младенца на двоих? Брось, Аддамс, мне просто любопытно? — При обыске в твоём доме нашли копии книг Лорен. Страницы с обрядом воскрешения. Кого ты собирался оживить? Зубы клацают и противно, надсадно скрипят. Улыбаться расслабленно и ехидно всё тяжелее. Как же, сука, хочется пить! — Маму, — слово обжигает спекшиеся губы. — Мою маму. Боги, Аддамс, не думала же ты, что — тебя? Не такая же ты дура, в самом деле? Она кивает. Сучка! Сучка! Тучка. Милое прозвище, ей подходит. Хмурая тучка, полная свежей прозрачной и чистой… воды. — Я так понимаю, ты отказываешься сотрудничать? — Говоришь прям как олухи в психушке, — он смеётся. — И что же сделаешь? Тоже будешь мотать у меня перед носом кристалликами: «Ваши веееки тяжелеют», — чёрт, это всё и впрямь смешно. — Или засунешь в рот кляп? Прогулку отменишь? Что, Уэнсдей? — Их методы я нахожу не действенными и не слишком гуманными. Твоя проблема связана с некорректной работой некоторых мозговых центров. Знаешь, как решали эту проблему во времена расцвета психиатрии? — папка раскрывается на её коленях дивным цветком. Из которого Уэнсдей вынимает нож. — Удаляли очаг. Идеальное решение, согласен? Это как вырезать раковую опухоль вместе с органом. Да, комплектация не полная, зато жизнь сохранена, иногда приходится жертвовать. Она движется к нему медленно, плавно. И если Тайлер думал, что он боится раньше, то теперь его окутывает настоящая паника. — Я не куплюсь на это, Аддамс, ты не убьёшь человека! — Убью? — она словно не слышит его. Танцует. Да, точно так она двигалась на балу в Невермор. Это какой-то транс. Гипнотический. Но Тайлер не поддаётся гипнозу, нет! Он не поддаётся, это официальное заключение медиков! — Что ты, Тайлер, лоботомия, естественно, в случае верного хода операции, безвредна для пациента. Ты просто становишься послушным. В худшем случае, теряешь часть долгосрочной памяти, но тебе ведь нечего помнить особо счастливого, так? Вообще-то, для верного иссечения используют специальный инструмент — ор-би-то-класт, какое музыкальное звучание, мм… но самые первые и наиболее успешные в те года операции проводили обычным ножом для колки льда, вот таким, — лезвие маятником качается над Тайлером. — А я, как ты заметил, довольно консервативна. — Прекрати, — он скулит. Похер. — Пожалуйста, Уэнсдей. Она опускает ладонь ему на щеку, ласково гладит подбородок пальцами. И сжимает ладонь на горле. — Ты не должен шевелиться, хорошо? Я не хочу звать на помощь дядю Фестера — советами замучает. Ему пару раз делали лоботомию, или пару десятков раз. Он вертит головой, бьётся на столе, как выпотрошенная и отчего-то живая рыбина. Исход предрешён, но он не рыба — он может говорить. Может кричать, кричит: — Уэнсдей, пожалуйста, Уэнсдей! Не надо! Я отвечу на твои вопросы, я буду молчать, пока не спросишь, пожалуйста! Она опирается ладонями на край стола, взлетает над полом и — садится на его живот, плотно фиксируя коленями локти. И Тайлер лишается последнего преимущества — дар речи теряется, а взгляд, затравленный перепуганный, намертво прилипает к резинке чулок, что видна под её задравшейся юбкой. Долгосрочная память сотрётся. А она — будет ли он помнить Уэнсдей Аддамс? Точнее — будет ли помнить, как нестерпимо жаждет её убить. — Хороший мальчик, — шепчет она с придыханием. Интонации настолько похожи на Лорен, что этой сучке бы в пародисты на национальное телевидение пойти. Успех обеспечен. — Не закрывай глаза. Мне нужно попасть в самый уголок. Он жмурится. Позорно жмурится, пока лезвие со свистом летит в его лицо. Звук напоминает выстрел. Но — никакой крови. Лезвие со звоном падает куда-то за его спиной. Уэнсдей — лежит на нём. Дышит тяжело и сбивчиво. Её дыхание влажным жаром опаляет его ухо и шею: — С Рождеством, Тайлер. А потом она спрыгивает на пол. Деловито поправляет простыню. Хлопает напоследок по его стиснутым судорогой пальцам: — Ну-ну, всё не так страшно. Но я бы всё же советовала тебе не болтать лишнего, Галпин. Говорят, здесь водятся призраки.