ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Прошёл месяц. Месяц, который Жону показался вечностью. Месяц ежедневных походов к трактору, где дядя Миша колдовал над трактором, месяц подавания гаечных ключей, протирания промасленных деталей и выслушивания лекций о том, как работает система зажигания. Но результат того стоил. Трактор ожил. Дядя Миша, ругаясь на чём свет стоит (он ругался столь виртуозно, используя такие комбинации слов, что Жон даже записывал некоторые в блокнот, чтобы запомнить), поставил новый аккумулятор, прочистил топливную систему, заменил свечи зажигания, кое-что подварил сваркой, которую притащил с собой из дома. В один прекрасный, солнечный день Жон впервые за долгое время сел за руль старого «Вейла-1300», ободранного, крашеного-перекрашеного, но такого родного. Сердце колотилось где-то в горле. Он повернул ключ зажигания. Двигатель кашлянул, чихнул, выпустил клуб чёрного, вонючего дыма, который тут же разнесло ветром, и... заурчал. Ровно, мощно, уверенно. — Есть! — заорал Жон так, что вспугнул ворон на ближайшем дереве. — РАБОТАЕТ! МАТЬ ТВОЮ, РАБОТАЕТ! Он вцепился в руль, нажал на газ. Трактор дёрнулся и поехал. Жон проехал на нём по двору, ощущая себя капитаном космического корабля, который только что совершил первый гиперпрыжок. Правда, корабль немного вильнул в сторону, и Жон чуть не снёс угол забора, отделяющего двор от загона. Он вовремя затормозил, вдавив педаль в пол. Трактор встал как вкопанный. Козы, пасшиеся неподалёку, с диким блеянием разбежались кто куда. Только Бабка осталась стоять на месте. Она медленно повернула голову и проводила Жона долгим, немигающим взглядом, полным такого презрения, будто он не на тракторе проехал, а голым по двору пробежал с веником в заднице. — Видала? — крикнул Жон, высунувшись из кабины и размахивая рукой. — Я теперь на тракторе! Я крутой! Я фермер! Бабка, не меняя выражения морды, набрала полный рот слюны и плюнула в ответ. Плевок не долетел пары метров, но посыл был ясен: «Цыц, щенок, рано ещё нос задирать». Жон только рассмеялся. Он был слишком счастлив, чтобы обижаться на какую-то козу. Вдохновлённый первой победой, Жон решил, что пора двигаться дальше. Следующим пунктом в его грандиозном плане по завоеванию фермерского мира было строительство нового амбара. Старый амбар, где раньше хранились инструменты и сено, разваливался буквально на глазах. Крыша протекала, стены покосились, и козы — эти пронырливые твари — уже научились проникать внутрь через многочисленные дыры. Бабка, кажется, организовала там ночные посиделки всего стада. Жон несколько раз замечал по утрам, что козы выходят из сарая с довольным видом, а внутри пахнет козьими собраниями. — Пора строить новое жильё для скота, — объявил Жон дяде Мише за бутылкой лимонада. — Дело хорошее, — кивнул старик, вытирая губы. — Только ты это... В район сначала съезди. В департамент земледелия. Там надо разрешение получить на строительство. Это простая формальность, — махнул он рукой. — Заполнишь бумажки, и через месяц дадут добро. У нас все так делают. Жон, наивный городской житель, поверил. Ещё бы — дядя Миша плохого не посоветует. На следующее утро он загрузился в пикап Сови (за бидон молока) и поехал в районный центр. Там находились все главные конторы: налоговая, земельный комитет, департаменты, отделения банков — короче, средоточие бюрократического ада на земле. Департамент земледелия располагался в старом двухэтажном здании с облупившейся штукатуркой и скрипучей дверью. Внутри пахло пылью, старыми бумагами и казённым равнодушием. Жон простоял полчаса в очереди к окошку с табличкой «Приём документов», где ему выдали стопку бланков, от одного вида которой у него зачесались глаза. — Заполните, — сказала женщина в окошке, даже не взглянув на него. — И чертежи приложите. В трёх экземплярах. — Чертежи? — Жон растерянно моргнул. — Какие чертежи? — Строительные. План амбара. Схему. Размеры, материалы, конструкцию крыши. — Я... я нарисую. — Рисуйте. Но чтобы профессионально. Иначе не примем. Жон вышел из департамента с бланками и тяжёлым сердцем. Чертежи он рисовал от руки, потому что на компьютере умел разве что в кску играть. Взял бело полотно, линейку, карандаш и целый вечер корпел над проектом. Получилось кривовато, но, как ему казалось, понятно. Амбар, стены, крыша, дверь, окошко под крышей. Всё просто. Через неделю он отнёс документы. Женщина в окошке скептически оглядела его художества, но взяла. — Ждите, — буркнула она. — В течение месяца рассмотрят. Месяц Жон ждал. Козы доились, трактор работал, Жон понемногу осваивал премудрости фермерской жизни. Он даже научился не вздрагивать, когда Бабка плевала в его сторону (а плевала она теперь только в знак особого расположения или особого недовольства — Жон пока не разобрался). И вот пришёл ответ. Толстый конверт с гербовой печатью. Жон вскрыл его дрожащими руками, предвкушая долгожданное «добро». Прочитал. Перечитал. Протёр глаза. Перечитал снова. «ОТКАЗ». Дальше шёл текст, от которого у Жона внутри всё похолодело, а потом закипело. «Причина: Несоответствие проекта требованиям экологической безопасности в зоне потенциального риска Гримм-активности. Пункт 3, подпункт «б»: кровля хозяйственных построек должна выдерживать статическую нагрузку не менее 2 тонн на квадратный метр и динамическую нагрузку, эквивалентную падению взрослой особи Урсы с высоты не менее 10 метров». — Что? — Жон уставился в бумагу. — Какое падение?! Урсы не летают! Они бегают по земле! У них крыльев нет! Он тут же схватил телефон и набрал номер департамента. После пятого гудка ответили. — Приёмная, слушаю. — Здравствуйте, это Жон Арк, ферма «Кленовый Угол». Мне пришёл отказ на строительство амбара. Там написано про Урс... но Урсы же не летают! — Одну минуту, соединю с отделом экспертизы. Щелчок, пауза, потом новый голос — мужской, уставший. — Отдел экспертизы, инспектор Крамм. — Здравствуйте, инспектор. Я по поводу отказа... про Урс... Это же ошибка? Урсы не летают! — А если начнут? — голос инспектора звучал абсолютно серьёзно. Жон опешил. Он даже рот открыл, но не нашёл, что сказать. — Простите... что? — А если, — терпеливо, как ребёнку, объяснил инспектор, — в результате мутации или воздействия каких-либо факторов Урсы приобретут способность к полёту? Или если они научатся запрыгивать на крыши с пригорков? Мы должны учитывать все риски, мистер Арк. Это стандарт безопасности, утверждённый ещё десять лет назад. — Вы... вы серьёзно сейчас? — Правила есть правила. Переделайте проект, усильте крышу, приложите расчёт нагрузок от сертифицированного инженера. И подавайте заново. — И сколько это будет стоить? — Расчёт? Ну, инженеры берут по-разному. Тысяч пять, наверное. Жон медленно положил трубку. Посидел минуту, глядя в одну точку. Потом встал, подошёл к стене и пару раз стукнулся об неё лбом. — Урсы, блин, летающие, — пробормотал он. — Они там все с ума посходили? Бабка, наблюдавшая за ним через окно, одобрительно кивнула: правильная реакция нормального человека.

***

Жон переделал проект. Пришлось занять денег у Сови (тот дал под расписку, но без процентов, по-соседски), нанять инженера из города — хмурого мужика в очках, который составил расчёты и заверил их печатью. Крыша в новом проекте была усилена так, что выдержала бы не только падение Урсы, но и прямое попадание метеорита. Жон подал документы заново. Ещё через месяц — очередной конверт. Жон уже боялся его открывать. Но открыл. «ОТКАЗ». На этот раз причина была другой. «Проект нарушает визуальный кодекс сельской местности (Постановление № 147-ВК от 12.03. предыдущего года). Цвет кровли должен быть согласован с архитектурным комитетом округа. В предоставленном проекте указан красный цвет, что является нарушением п. 4, ст. 7: «Использование цветов, не входящих в утверждённую палитру исторических цветов данной местности, запрещено». — Цвет крыши? — Жон говорил в телефон таким голосом, что Бабка, зашедшая во двор, насторожилась. — Вы мне отказываете в строительстве амбара из-за ЦВЕТА КРЫШИ? — Мистер Арк, — ответила ему та самая дама из архитектурного комитета, с которой его соединили после получаса переключений, — сельский пейзаж — это наше общее наследие. Мы не можем допустить визуального хаоса. Представьте, что каждый фермер будет красить свои постройки в те цвета, которые ему вздумаются! Это же будет безобразие! Хаос! Визуальный шум! — Это просто амбар! — Жон уже не кричал, он скорее скулил. — Он нужен, чтобы хранить сено и инструменты! Его из-за леса не видно! — В том-то и дело, что видно! — парировала дама. — У нас тут туристический маршрут проходит, между прочим. Люди едут любоваться природой, а тут — красный сарай посреди зелени! Это же безвкусица! — А какой цвет тогда можно? — Приезжайте в комитет. Обсудим лично.

***

Жон поехал. Куда деваться? Комитет заседал в маленьком кабинете на втором этаже того же здания департамента. Кабинет был увешан фотографиями идиллических деревенских пейзажей: холмы, речки, церквушки, аккуратные домики с обязательными петуньями в палисадниках. За большим дубовым столом восседала пожилая леди с лупой на длинной ручке и строгим седым пучком на голове, затянутым так туго, что, казалось, он стягивал ей не только волосы, но и лицо. Рядом с ней сидели два молодых человека в очках и с планшетами наперевес. Они напоминали сектантов, готовых записывать каждое слово своего гуру и мастера. — Мистер Арк, — леди подняла лупу к глазам, рассматривая его чертежи так, будто это были древние реликвии. — Ваш жилой дом, как мы видим на спутниковых снимках, покрашен в зелёный цвет. Это исторически сложившийся, традиционный цвет для данной местности. Ещё с тех времён, когда здесь селились первые переселенцы. А амбар по проекту — красный. Это недопустимо. — А какой допустим? — Жон старался дышать ровно. — Я согласен на любой. — Мы предлагаем коричневый, бежевый или серый. — Леди отложила лупу и сложила руки на столе. — Это нейтральные тона, которые гармонируют с ландшафтом. — Но красный — это же традиционный цвет для амбаров! — Жон вспомнил все фильмы про фермеров, которые видел. — Во всех книжках, во всех фильмах амбары красные! — В других регионах, — отрезала леди тоном, не терпящим возражений. — В других округах, в других странах. А у нас, мистер Арк, своя традиция. Зелёный. Или, на крайний случай, салатовый. Или цвет морской волны. — Морской волны? — Жон моргнул. — Простите... где вы видели море в наших холмах? Мы от ближайшего океана за тысячу километров! — Это оттенок, молодой человек, — леди посмотрела на него как на несмышлёныша. — Оттенок «морская волна» — это благородный зелёно-голубой цвет. Он прекрасно гармонирует с небом. — Но небо голубое, а не зелёно-голубое! — Жон чувствовал, что его несёт. — Оно синее! Иногда серое! Но никогда не зелёное! — Не спорьте со специалистом. — Леди поджала губы. — Я тридцать лет занимаюсь цветовой гаммой округа. И я знаю, что говорю. Жон глубоко вздохнул. Посчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом снова до десяти. — Хорошо, — сдался он. — Пусть будет зелёный. Просто зелёный, как у дома. — Зелёный не подходит, — тут же отозвалась леди, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство. — Сливается с ландшафтом. Создаёт угрозу для воздушных судов. — Каких ещё воздушных судов?! — Жон уже не сдерживался. — Сюда раз в полгода дирижабль залетает, и тот на высоте двух километров идёт! — А если залетит ниже? Если случится экстренная ситуация и пилоту понадобится совершить посадку? А он не заметит ваш амбар, потому что он зелёный, как и всё вокруг? Это же угроза безопасности полётов, мистер Арк! — Но вы же сами сказали, что зелёный подходит по эстетическим соображениям! — Жон уже не говорил, он кричал. — Вы сами его предлагали! — Я сказала, что зелёный подходит по эстетическим соображениям. А по соображениям авиационной безопасности, — она сделала многозначительную паузу, — не подходит любой цвет, который сливается с фоном. Ваш амбар должен быть заметен с воздуха. Это требование федерального агентства по чрезвычайным ситуациям. — Твою ж дивизию! — Жон вскочил со стула и заметался по кабинету. Молодые люди с планшетами испуганно прижались к стульям. — Какой цвет тогда подходит, скажите мне?! Какой?! Красный вы запретили! Зелёный опасен для самолётов! Коричневый, наверное, с медведями спутают?! Белый — со снегом, хотя снега нет! Чёрный — это депрессивно! Синий, может?! Синий подойдёт?! Леди задумалась. На её лице отразилась работа мысли — процесс был явно тяжёлым и энергозатратным. — Синий, — сказала она наконец. — Пожалуй, синий — это вариант. Ярко-синий. Как небо в ясный день. И контрастно, и красиво, и с воздуха видно. Утверждаю. Жон остановился. Посмотрел на неё. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Синий, — повторил он безжизненным голосом. — Мой амбар будет синим. — Именно. — Леди кивнула и поставила какую-то закорючку в его документах. — Поздравляю, мистер Арк. Ваш проект согласован. Можете приступать к строительству. Жон вышел из кабинета с разрешением в руках, чувствуя себя так, будто только что выиграл войну, но потерял всё, кроме жизни. Синий амбар. Посреди зелёных холмов. Он построит синий амбар. — Синий, — бормотал он, спускаясь по лестнице. — Синий, как небо. Как небо, мать его...

***

На строительство ушло три недели. Жон, дядя Миша и пара нанятых помощников — два брата из соседней деревни, лихие ребята с золотыми руками и неиссякаемым запасом анекдотов — начали реконструкцию старого амбара, полностью снося с лика земного, и начали по новой. Возвели стены, залили фундамент, настелили крышу. Крышу сделали, как и требовалось, усиленную — брёвна толщиной в руку, двойная обрешётка, шифер поверх толя. Такая крыша выдержала бы не только падение гипотетической летающей Урсы, но и, пожалуй, небольшой метеорит. Краска обошлась в копеечку. Жон не стал экономить и взял самую яркую, ультрамариновую, какую только нашёл в магазине. «Суперстойкая, для наружных работ, цвет сохраняется до десяти лет!» — уверяла этикетка. Когда амбар был готов и покрашен, Жон отошёл подальше, чтобы оценить результат. Синее пятно на фоне зелёных холмов сияло так, что, казалось, светилось изнутри. Видно было за километр, а в солнечный день — наверное, и за два. Козы, всё это время с подозрением наблюдавшие за стройкой, теперь сгрудились у загона и таращились на новое сооружение с явным неодобрением. Бабка, как всегда, взяла на себя роль главного критика. Она подошла к синей стене, обнюхала её, фыркнула, поскребла копытом землю и... плюнула. Ярко-синяя краска была щедро увлажнена козьей слюной. — Это значит, одобряет, — раздался голос за спиной. Подошёл Сови, с неизменной трубкой в зубах, и тоже уставился на амбар. — Красивый сарай получился. Прямо как кусочек неба на землю упал. — Это моя кровь, пот и слёзы, — устало ответил Жон. — И три месяца нервотрёпки. И пять тысяч инженеру. И ещё три — на краску. Теперь буду должен банку ещё лет пять, наверное. — Главное, что свой, — философски заметил Сови. — А цвет... ну синий так синий. Глаза радует. И с воздуха видно, если вдруг эти... как их... Урсы полетят. Жон только махнул рукой. Он уже устал злиться. Через неделю приехала комиссия проверять. Тётя Глафира (так Жон про себя назвал даму из архитектурного комитета) собственной персоной, в сопровождении всё тех же двух молодых людей с планшетами. Она долго ходила вокруг амбара, щупала краску, тёрла её пальцем, смотрела на просвет, даже обнюхала (наверное, проверяла, не пахнет ли краска слишком вызывающе). Молодые люди что-то усердно записывали в свои планшеты и кивали каждому её слову. Наконец Глафира остановилась, окинула амбар последним оценивающим взглядом и изрекла: — Приемлемо. Цвет соответствует утверждённому образцу. Конструкция усилена. Замечаний нет. Жон выдохнул. Он даже не заметил, что всё это время задерживал дыхание. — Но в следующий раз, — Глафира подняла палец, — согласовывайте цвет заранее. До подачи проекта. Чтобы не было таких накладок. — Конечно, — улыбнулся Жон самой честной улыбкой, на которую был способен. — Обязательно. Впредь буду внимательнее. Когда комиссия уехала, Жон вернулся во двор, сел на крыльцо и обнял подошедшую Бабку. Коза дёрнулась, но не убежала. Только плюнула ему прямо в ухо — тёплым, вонючим плевком, который тут же потёк за шиворот. — Бабка, — сказал Жон, не обращая внимания на плевок, — мы победили. Цвет утверждён. Амбар есть. Жить можно. Бабка фыркнула, вывернулась из его объятий и гордо удалилась в загон. Но на полпути остановилась, оглянулась и коротко блеянула. — И тебя туда же, — крикнул он вслед. — Иди, отдыхай, заслуженный деятель искусств.

Подготовка почвы (или Как Жон Арк понял, что земля — это не картинка в интернете)

Утро следующего дня началось для Жона в пять утра. Не потому, что он был таким уж трудоголиком, а потому, что Бабка, пришедшая к крыльцу, била копытом и орала так, что, казалось, стекла сейчас лопнут. Коз надо было доить, кормить, выпускать в загон. А потом... — Поле, — сказал себе Жон, допивая вторую кружку кофе. — Сегодня начинаем готовить поле под посев. Он вышел на крыльцо. Солнце только поднялось над холмами, роса алмазной крошкой блестела на каждой травинке, птички заливались на все голоса. Воздух был чист и свеж, пахло мятой и цветущим клевером. Красота неописуемая. — Ну всё, — подумал Жон, с оптимизмом глядя на поле, которое чернело за забором. — Сейчас буду землю готовить. В гайдах писали: «вспахать, проборонить, выровнять, посеять». Легкотня. Трактор есть, земля есть, я есть. Поехали. Трактор «Вейл-1300» стоял у сарая, сверкая свежевыкрашенными колёсами — дядя Миша не пожалел краски, и колёсные диски теперь отливали серебром. Жон с чувством глубокого удовлетворения забрался в кабину, завёл мотор (двигатель заурчал, как сытый кот) и, прицепив плуг(который на удивление он нашёл за амбаром), торжественно выехал в поле. Первые сто метров прошли отлично. Жон сидел, гордый, как генерал на параде, и смотрел, как плуг ровно разрезает землю, оставляя за собой аккуратную борозду. Но потом, совершенно неожиданно, трактор начал вилять. Руль в руках Жона дёргался, трактор мотало из стороны в сторону, и Жон никак не мог понять, в чём дело. — Странно, — бормотал он, изо всех сил крутя баранку. — Вроде прямо еду. Почему оно виляет? Он проехал ещё метров пятьдесят, потом остановился, вылез и посмотрел на следы. То, что он увидел, повергло его в шок. Борозда, которую оставлял плуг, шла такими зигзагами, будто здесь пьяный художник рисовал абстракцию после литра самогона. Она петляла, изгибалась, делала неожиданные повороты и уходила куда-то в сторону леса. — Да как так-то?! — в отчаянии воскликнул Жон. — Жон! — донёсся смешок из-за забора. Жон обернулся. На соседнем участке, опершись на изгородь, стоял Сови и с наслаждением наблюдал за его мучениями, попыхивая трубкой. Глаза старика хитро поблёскивали. — Жон, ты куда руль крутишь, туда и задница едет! Не наоборот! — А как надо?! — Жон был готов разрыдаться. — А ты не думай! — Сови махнул рукой. — Ты смотри, куда ехать надо, и оно само! Трактор — он умный, он чувствует, чего хозяин хочет! Ты просто представь, что ты не руль крутишь, а ведёшь трактор за собой! — Что значит «веду за собой»? Я же в кабине! — Головой думай! — Сови покачал головой. — Эх, городские... Жон выдохнул, вытер со лба пот, который выступил, несмотря на утреннюю прохладу, и полез обратно в кабину. Он сел, положил руки на руль, закрыл глаза на секунду, а потом открыл их и уставился на дальний край поля. Он мысленно представил прямую, как стрела, линию от себя до того одинокого куста на горизонте. Представил, что трактор — это продолжение его тела, его рук, его воли. Нажал на газ и тронулся. И трактор поехал. Ровно. Как по ниточке. — РАБОТАЕТ! — заорал Жон, высунувшись из кабины. — ПОЛУЧАЕТСЯ! — А ты думал! — донеслось сзади. — Трактор — он как баба, его силой не возьмёшь, только лаской да пониманием! К обеду поле было вспахано. Кривовато, конечно, местами волнами, особенно там, где Жон поначалу петлял, но в целом — вспахано. Чёрная, свежая земля парила на солнце, пахла сыростью и жизнью. Жон сидел в кабине, грязный, потный, счастливый до безумия. — Я это сделал, — бормотал он, глядя на результаты своего труда. — Я, Жон Арк, вспахал поле. Настоящее поле. Своими руками. Ну, с помощью трактора. — Жон! — снова донёсся голос Сови. — Завтра боронить будешь! А послезавтра — удобрять! И не вздумай ныть, я всё вижу! Жон вздохнул, но улыбка не сходила с его лица. — Ладно, — сказал он сам себе. — Буду. Куда деваться-то.

***

Борона — это такая железная штука с зубьями, которая разбивает комья земли после вспашки. Жон прицепил борону к трактору, как учил дядя Миша, проверил, все ли крепления надёжны, и выехал в поле. Первые же метры показали, что ад существует, и находится он прямо здесь, в полукилометре от его дома. Земля после вспашки лежала огромными глыбами — особенно там, где Жон вчера нарезал свои первые художественные зигзаги. Эти глыбы были твёрдыми, как камень, и тяжёлыми, как проклятие. Борона, наезжая на них, не разрезала их, а подпрыгивала. Трактор начинало трясти с такой силой, что у Жона, казалось, сейчас отвалится всё, что только может отвалиться. — Ёбаный в рот! — орал он, когда особенно крупный ком подбросил его в кабине так, что он со всей дури приложился головой о металлическую крышу. В глазах вспыхнули звёздочки, в ушах зазвенело. — Да что ж ты делаешь, зараза такая! Зубы Жона стучали так, что он боялся их проглотить или откусить себе язык. Он вцепился в руль мёртвой хваткой, но это не помогало — тряска была такой, что, казалось, ещё немного, и трактор развалится на части прямо под ним. Он кое-как проехал один ряд, остановился, вылез и оглянулся. Земля стала немного ровнее, но всё равно напоминала поверхность Луны после особенно сильной метеоритной бомбардировки — кратеры, бугры, ямы и прочие прелести лунного пейзажа. — Эй, Жон! — раздался знакомый голос. По соседнему полю на своём тракторе ехал дядя Миша. Он остановился рядом, заглушил мотор и с улыбкой уставился на Жона. — Ты чего так трясёшься, будто в лихорадке? — Земля трясётся! — прокричал Жон, у которого всё ещё ходили ходуном колени. — Она трясётся, и я трясусь вместе с ней! — А ты скорость сбавь! — посоветовал дядя Миша. — И борону поглубже опусти! Не бойся, она не сломается, она железная! Жон сбавил скорость почти до скорости пешехода. Опустил борону на максимум. Тряска действительно стала меньше, но трактор теперь еле полз, и поле, казалось, не кончится никогда. — Я умру здесь, — обречённо подумал Жон, глядя на бескрайние просторы. — Я просто умру на этом поле от тряски и усталости, и меня закопают под одним из этих комьев, и никто не найдёт. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, поле было пробороновано. Жон слез с трактора и чуть не упал — ноги отказывались держать после многочасовой тряски, они подгибались, дрожали и, казалось, жили своей собственной жизнью. Он прислонился к тёплому боку трактора и закрыл глаза. Подошёл Сови. Долго смотрел на поле, потом перевёл взгляд на Жона, покачал головой. — Нормально, — изрёк он наконец. — Для первого раза сойдёт. Кривовато, конечно, но поправимо. Завтра удобрять будешь. — Удобрять? — Жон открыл один глаз. — А это ещё что такое? — А ты думал, земля сама будет рожать урожай? — Сови усмехнулся. — Ей жрать надо, как и тебе. Без удобрений урожая не будет. Только сорняки. Жон вспомнил про мешки с удобрениями, которые он получил по субсидии и которые всё ещё лежали в сарае, дожидаясь своего часа. Мешков было много. Очень много. — Когда это всё кончится? — простонал он. — Никогда, — философски ответил Сови и, насвистывая, пошёл к себе. — Фермерство — оно навсегда, парень. Привыкай. Удобрения бывают разные. Минеральные — в мешках, гранулами, похожие на разноцветный сахар. И органические — навоз, который пахнет так, что глаза слезятся и хочется немедленно уехать туда, где этого запаха нет. Жон, поколебавшись ровно секунду, выбрал минеральные. Потому что навоз он даже близко подносить к себе не хотел. Сама мысль о том, чтобы возиться с кучами навоза, разбрасывать его по полю, вдыхать этот аромат... он ещё не настолько фермер. — А зря, — сказал дядя Миша, помогая ему таскать мешки с гранулами из сарая. — Навоз — оно полезнее. И землю структурирует, и микроэлементов больше. И бесплатно, если у коров набрать. У меня вон знакомый фермер, у него коровник, всегда рад отдать, лишь бы самовывозом. — Я лучше заплачу, — отрезал Жон, морщась от одного только слова «навоз». — Я за запах доплачивать не готов. Он рассыпал гранулы по полю вручную, как сеятель из древних фильмов: ходил с ведром, зачерпывал горстью и разбрасывал белые гранулы по чёрной земле. Через час такой работы он понял, что это идиотизм чистой воды. Поле было большим, а он — медленным. Гранулы кончились быстро, а удобренным оказался только крошечный пятачок. — Надо сеялку для удобрений, — сообразил Жон. — У кого бы спросить? Спросил у Сови. Тот, покряхтев, выдал ему из своего сарая старую, ржавую, но всё ещё работающую разбрасывалку, которую можно было прицепить к трактору. — Только осторожно, — предупредил старик. — Она капризная. Любит ласку. Разбрасывалку прицепили, засыпали гранулы, и Жон поехал по полю. Дело пошло веселее. Он делал круг за кругом, и белые гранулы ровным слоем ложились на землю. Правда, разбрасывалка то и дело заедала, и Жону приходилось слезать, лезть в механизм, прочищать его, ругаться последними словами и снова ехать. Но к вечеру поле было удобрено. Жон стоял на краю и смотрел на ровные ряды, на чёрную, пушистую землю, которая теперь выглядела почти так же, как на картинках в его гайдах. Почти. Там, на картинках, обычно ещё цвели какие-нибудь цветочки по краям и стоял идеальный домик с красной крышей. У Жона крыша была (ну и всё в принципе), цветочков не было, зато была усталость во всём теле и чувство выполненного долга. — Красота, — подумал он. — Теперь можно сеять. — Завтра, — раздался за спиной голос Сови. — Сеять будешь завтра. Сегодня отдыхай. — Я не устал, — машинально соврал Жон. — Ври больше. — Сови ткнул в него трубкой. — У тебя руки трясутся, глаз дёргается и лицо зелёное. Иди в дом, поешь и ложись спать. Завтра тяжёлый день. Жон посмотрел на свои руки. Они действительно тряслись — мелкой, противной дрожью. Ноги гудели, спина болела, и вообще всё тело ощущалось как одна большая, натруженная мышца. — Ладно, — сдался он. — Завтра так завтра. Он побрёл к дому, на ходу стаскивая пропахшие потом и землёй сапоги. Бабка, как обычно, сидела на крыльце и ждала его. Когда Жон подошёл, она поднялась, внимательно оглядела его с ног до головы и... плюнула. Но плевок был какой-то лёгкий, почти символический. В смысле «молодец, работаешь, одобряю». — И тебе спасибо, — буркнул Жон, погладил её по шершавой голове и зашёл в дом. Завтра будет новый день. И новые испытания. Но сегодня он это сделал. Он вспахал, пробороновал и удобрил поле. Теперь он почти настоящий фермер. Осталось только посеять, вырастить и собрать урожай. И не умереть от инфаркта, когда очередная комиссия пришлёт отказ из-за цвета зёрен или формы колосков.