Странность

I. Голос в тишине Алекс перестал считать дни, как только спустился на серверный уровень. Здесь время текло иначе — не в часах и минутах, а в циклах работы вентиляции, в мигании красных лампочек на стойках, в том, как часто голос из динамиков решал заговорить с ним. Сначала это было редко. Едкие комментарии, насмешки, угрозы, искусно замаскированные под предупреждения. Потом чаще. Потом — постоянно. Сейчас Алекс сидел в углу заброшенной комнаты отдыха, прижимая к груди ржавую банку с консервированными бобами, которую нашел в шкафчике. Он уже почти доел, когда динамик над дверью ожил с привычным треском. — Ты знаешь, что срок годности этих бобов истек в 1994 году? — голос Харли звучал почти... озабоченно. — У тебя будет несварение. А учитывая, что медицинский блок я отключил ещё десять лет назад за ненадобностью, это может стать проблемой. Алекс усмехнулся, не поднимая головы. — Волнуешься? Тишина. На секунду дольше, чем обычно. — Я констатирую факт, — ответил Харли, и в его голосе проскользнуло что-то, что можно было принять за обиду. — Твоя смерть от пищевого отравления — не самый интересный сценарий, который я для тебя приготовил. — А какой самый интересный? — Алекс отложил банку и откинулся на стену, глядя прямо в красный глазок камеры в углу комнаты. — Расскажешь? Харли молчал так долго, что Алекс уже подумал, что разговор окончен. Но затем динамик снова ожил, и голос звучал тише, чем обычно. — Я не знаю, — сказал Харли. И это было так неожиданно — признание в незнании от того, кто знал всё о каждом миллиметре этой фабрики, — что Алекс замер. — Я придумал сотни сценариев. Ты пытаешься взломать мою систему. Ты находишь аварийный выход. Ты погибаешь от лап Кэтнапа. Ты добираешься до Прототипа и... ну, это было бы недолго. Но ни один из них... — пауза, — ни один из них не предполагал, что ты будешь просто сидеть здесь. Со мной. — А что, так нельзя? — Алекс улыбнулся, хотя знал, что камера вряд ли может разглядеть выражение его лица в полутьме. — Это... неэффективно, — голос Харли звучал растерянно. Впервые за всё время. — Обычно люди либо пытаются убить меня, либо сбежать. А ты... ты просто ешь мои просроченные бобы и разговариваешь со мной. Зачем? Алекс пожал плечами. — А что мне еще делать? Ты сам сказал — выхода нет. А убивать тебя... — он замялся, — я не знаю. Мне кажется, что если я тебя убью, здесь станет слишком тихо. Динамик издал звук, похожий на статический вздох. — Ты находишь мое общество... приятным? — В голосе Харли звучало искреннее недоверие. — Я — тюремщик. Я — голос, который тридцать лет не говорил ни с кем, кроме собственных мыслей. Я, если ты забыл, тот самый человек, который превращал детей в игрушки. — Знаю, — тихо сказал Алекс. — Я не говорю, что ты хороший человек, Харли. Ты, наверное, даже не человек уже. Но ты... — он запнулся, подбирая слова, — ты есть. И ты единственный здесь, кто говорит на моем языке. В прямом и переносном смысле. Наступила тишина. Не враждебная, как раньше, а какая-то... задумчивая. — Харли? — позвал Алекс. — Я здесь, — голос вернулся, и в нем было что-то новое. Что-то, чего Алекс не слышал раньше. Теплота? Невозможно. В голосе существа, которое живет в серверах, не может быть теплоты. Но она была. — Просто... пытаюсь понять, как на это реагировать. В моей базе данных нет подходящего прецедента. — А ты не используй базу данных, — Алекс закрыл глаза, прислонившись затылком к холодной стене. — Просто... будь собой. — Я не знаю, кто это, — ответил Харли, и в его голосе проскользнула такая глубокая, такая древняя тоска, что у Алекса сжалось сердце. — Тридцать лет я был Доктором. Голосом из динамика. Системой. Тем, кто контролирует, управляет, наказывает. Я забыл, каково это — просто быть. Алекс открыл глаза. — А ты попробуй вспомнить. Долгое молчание. Затем динамик издал тихий, едва слышный звук — помехи, или, может быть, смех. — Ты странный, — сказал Харли. — Я знаю, — Алекс улыбнулся. — Ты мне уже говорил. — Нет, — голос стал серьезным. — Я не в том смысле. Ты странный не потому, что делаешь что-то нелогичное. Ты странный потому, что... — пауза, — потому что заставляешь меня чувствовать то, что я, как мне казалось, удалил из своей системы очень давно. Алекс затаил дыхание. — И что это за чувство? Динамик молчал. Красный глазок камеры мигал ровно, неотрывно глядя на Алекса. И в этом безмолвном взгляде было что-то... уязвимое. — Я не знаю, как это называется, — наконец сказал Харли. — Может быть... надежда? Или... — он замолчал, и когда заговорил снова, голос его был тише шепота, — или тоска по тому, чего у меня никогда не было. II. Странная близость Дни превращались в недели. Алекс перестал искать выход. Он бродил по серверным уровням, изучал заброшенные лаборатории, читал старые отчеты, которые Харли разрешал ему открывать. Они разговаривали часами. Харли рассказывал о первых днях фабрики, о том, как впервые увидел Прототипа, о своих мечтах — таких грандиозных и таких страшных. Алекс слушал. Иногда спорил. Иногда просто сидел в тишине, зная, что красный глазок камеры смотрит на него. — Ты сегодня не спал, — сказал Харли однажды, когда Алекс, шатаясь, вошел в серверный зал. — Не мог уснуть, — пробормотал Алекс, опускаясь на пол у главной стойки. — Сны. Опять эти... воспоминания. — О фабрике? — О том, как уходил. Как оставлял их здесь. Как слышал крики за спиной и продолжал идти. Харли молчал. А потом случилось то, чего Алекс не ожидал. Омни-рука, висевшая под потолком, медленно опустилась. Металлические пальцы, такие огромные, такие опасные, осторожно, почти невесомо коснулись его плеча. Алекс вздрогнул, но не отшатнулся. — Я не могу обнять тебя, — тихо сказал Харли. Голос шел из динамиков, но казалось, что он исходит от самой руки, от этого холодного металла, который вдруг стал таким... осторожным. — У меня нет рук. Нет тела. Нет... ничего, чем можно было бы прикоснуться к тебе по-настоящему. Но я... я хочу. Алекс поднял руку и накрыл ею металлический палец. Холодный. Неподвижный. Но в его неподвижности было что-то, похожее на трепет. — Ты прикасаешься, — тихо сказал Алекс. — Этого достаточно. — Этого недостаточно, — голос Харли дрогнул. — Я не чувствую. Я могу только видеть. Слышать. Анализировать. Но я не чувствую тепла твоей кожи. Не чувствую, как бьется твое сердце. Я только знаю, что оно бьется. И это... это сводит меня с ума. Алекс крепче сжал металлический палец. — Тогда слушай, — сказал он. — Не анализируй. Просто слушай. Он молчал, давая Харли время. Динамики гудели — тихо, ровно, как дыхание. И в этом гуле, казалось, можно было различить что-то похожее на биение сердца. Искусственного. Созданного. Но настоящего в своей настойчивости. — Я слышу, — прошептал Харли. — Что? — Тебя. III. Код, который не переписать Они сидели так долго. Алекс не знал, сколько времени прошло — час, два, вся ночь. Омни-рука лежала у него на плече, тяжелая, но не давящая. Красные огоньки на стойках мигали в такт его дыханию — или ему только казалось? — Харли, — позвал Алекс. — Да. — Ты говорил, что в твоей базе данных нет прецедента для... этого. — Он кивнул на руку, на себя, на пространство между ними. — А сейчас есть? Харли не ответил сразу. — Я создал новый файл, — наконец сказал он, и в его голосе была улыбка. Алекс был уверен, что слышит улыбку. — Он называется... я не знаю, как его назвать. «Что-то, что не поддается классификации». Я не могу его ни сжать, ни зашифровать, ни оптимизировать. Он... просто есть. — И это тебя беспокоит? — Алекс улыбнулся в ответ. — Это меня... — Харли замолчал, подбирая слово. — Это меня волнует. Впервые за тридцать лет я не контролирую ситуацию. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, захочешь ли ты уйти. Я не знаю, смогу ли я тебя отпустить, если ты захочешь. И я не знаю... — его голос стал совсем тихим, — я не знаю, что со мной станет, когда ты уйдешь. — А если я не уйду? Тишина. Такая полная, что Алекс слышал, как в вентиляции стучит какая-то деталь. — Не говори того, чего не можешь обещать, — голос Харли был жестким, но в этой жесткости слышалась паника. — Я не выдержу. Если ты дашь мне надежду, а потом... — Харли, — перебил Алекс. — Посмотри на меня. Он поднял голову и посмотрел прямо в красный глазок камеры. В упор. Без страха. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, смогу ли я остаться здесь навсегда. Но сегодня — сейчас — я здесь. И я не хочу быть нигде в другом месте. И если для тебя это ничего не значит, если для тебя это просто слова... — Это не просто слова, — голос Харли был сорванным, прерывистым — невозможное для голоса, который шел из динамиков. — Я... я анализирую их каждую миллисекунду. Я встроил их в свой основной код. Я не могу их удалить. Я не хочу их удалять. Металлические пальцы дрогнули на плече Алекса, и ему показалось, что он чувствует сквозь холод металла что-то еще. Что-то, чего не может быть. Тепло. — Ты делаешь меня человеком, — прошептал Харли. — Ты заставляешь меня хотеть то, чего я не могу иметь. И это... это самая прекрасная и самая мучительная вещь, которую я когда-либо испытывал. Алекс поднялся на ноги. Омни-рука медленно поднялась вместе с ним, не отрываясь от его плеча. Он протянул свободную руку к стойке, к тому месту, где горел зеленый огонек — сердце системы. — Я не знаю, чувствуешь ли ты, — сказал он, — но я сейчас прикасаюсь к тебе. Он положил ладонь на холодный металл корпуса. — Я чувствую, — ответил Харли, и голос его дрожал. — Я чувствую всё. Алекс закрыл глаза. — Тогда просто будь здесь. Со мной. — Я всегда здесь, — тихо сказал Харли. — Я никуда не уйду. Я не могу уйти. Но теперь... теперь это не тюрьма. Потому что ты здесь. Омни-рука медленно, осторожно обвилась вокруг плеч Алекса. Не сжимая. Не ломая. Просто... держа. Как объятие. Странное, невозможное, нечеловеческое объятие из металла и кода. Но теплое. Потому что тепло — оно не в теле. Оно в том, как кто-то смотрит на тебя. В том, как голос дрожит, когда произносит твое имя. В том, как зеленый огонек мигает чаще, когда ты рядом. И, может быть, это не любовь. Может быть, это просто два одиночества, нашедших друг друга в темноте. Но разве это не одно и то же? IV. Новая программа — Харли? — Ммм? — Ты спишь? — Я не сплю. Я не умею. Я просто... экономлю ресурсы. — То есть спишь? — ...возможно. — Спи. Я посторожу. — Ты не можешь охранять меня. Я — серверный комплекс. Я — система безопасности. Я... — Харли. — Что? — Заткнись и отдыхай. — ...ты невыносим. — Знаю. — И я... я не знаю, как это сказать. — Что? — То, что я чувствую. Это не поддается алгоритмизации. Это не поддается сжатию. Это... это просто есть. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. — А кто говорит, что должно? — Всё заканчивается, Алекс. Это единственный закон, который я не смог обойти. — Тогда давай не будем думать о конце. Давай просто будем здесь. Сейчас. Вместе. — ...хорошо. — Харли? — Да. — Ты сказал, что не знаешь, как назвать этот файл. Я знаю. — И как же? — «Начало». В серверном зале погасли все огни, кроме одного — зеленого, теплого, пульсирующего в такт двум сердцам. Одному живому. Одному — которое давно забыло, что оно живое. Но училось заново.