Psalm 51

Гул школьного коридора Нокфелла после столкновения с Трэвисом казался Салли декорацией к застывшему фильму. Звук удара его собственного тела о металлический шкафчик всё еще вибрировал в позвоночнике, отдаваясь тупой болью в лопатке. Салли стоял неподвижно, глядя в спину уходящему Фелпсу. Тот шел размашисто, почти бегом, его плечи были напряжены так сильно, что казались каменными. «Забери. И не открывай при всех. Пожалуйста». Это «пожалуйста», выплюнутое сквозь зубы вместе с угрозами, жгло Салли кожу под мышкой, где была зажата тетрадь. Он чувствовал себя так, словно держит в руках активированную бомбу, у которой нет таймера, но есть характер. Зачем он отдал её снова? Вечером в Апартаментах Эддисона было непривычно душно. Гроза ходила кругами вокруг города, придавливая Нокфелл к земле тяжелым, серым небом. Салли заперся в своей комнате, щелкнув замком – редкий жест, но сегодня Салу нужно было одиночество. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и стащил протез. Холодный воздух коснулся шрамов, принося мимолетное облегчение. Тетрадь легла на ковер. Черная обложка, затертая по углам, пахла ладаном, застарелым потом и дешевым, едким одеколоном, которым Трэвис, видимо, пытался заглушить запах собственного страха. Салли открыл страницу и замер. Почерк Трэвиса на этот раз был не просто рваным — он был яростным. Буквы налетали друг на друга, местами прорывая тонкую бумагу насквозь. «Ты делаешь только хуже, Фишер. Твоя доброта — это яд. Забери это дерьмо и больше никогда не подходи ко мне. Я ненавижу тебя за то, что ты увидел меня таким. Но ещё больше я ненавижу себя за то, что причинил тебе боль». Ниже шла полоса черного месива. Трэвис так долго и старательно зачеркивал следующую фразу, что грифель превратил бумагу в глянцевое, жирное пятно. Салли поднес лист к самой лампе, щурясь. На обратной стороне страницы рельеф от нажима выдавал правду: «Но ещё больше я ненавижу себя за то, что причинил тебе боль». Салли долго смотрел на эти зачеркнутые слова. Ему казалось, он слышит, как Трэвис дышит — тяжело, прерывисто, задыхаясь от собственной вины, которую он считал грехом. Фелпсу было стыдно. Этот стыд был для него страшнее любого удара под дых, потому что удар можно было вернуть, а стыд — нет. Салли взял простой карандаш. Его пальцы были испачканы в графите, когда он начал писать ответ. «Я не обижаюсь на тебя, Трэвис. И я не считаю, что моя доброта — это яд. Мне не противно. Давай просто... будем писать здесь? Тебе не обязательно быть со мной вежливым, если это тебя так пугает. Просто не молчи». На следующий день в школе Трэвис был невыносим. Он выбил поднос из рук Салли в столовой, и грохот пластика о кафель заставил всю школу обернуться. — Смотри под ноги, фрик! — взревел Трэвис, и Салли увидел, как в его глазах, красных от недосыпа, на мгновение мелькнула мольба. Когда Трэвис проходил мимо, он с силой всунул тетрадь Салли в рюкзак, едва не сорвав лямку. Дома Фишер открыл новую страницу и едва не отпрянул. Трэвис сорвался. «ТЫ СЧИТАЕШЬ СЕБЯ УМНЫМ?! — кричали буквы, занимая половину листа. — "Не молчи", "я не обижаюсь"... Ты хоть понимаешь, как я тебя ненавижу за это спокойствие?! Ты никто! Ты пустое место! Мой отец говорит, что такие, как ты — это испытание. Ты дьявол, Фишер. Ты подсаживаешься рядом и шепчешь, что всё нормально, когда ни черта не нормально! Я сегодня не мог молиться, потому что видел твой тупой протез перед глазами! Это ТВОЯ вина. Ты заражаешь меня своим безбожием!» Салли закусил губу. Агрессия Трэвиса была щитом. Он бил первым, потому что ждал удара в ответ. Сал вздохнул и написал коротко: «Я не дьявол, Трэвис. Если тебе легче ненавидеть меня — валяй. Но я всё равно здесь. Можешь злиться на меня сколько угодно, я выдержу». Прошла неделя. Переписка стала их общей тайной, пульсирующим нервом. Трэвис продолжал психовать в тетради, чередуя оскорбления с внезапными вспышками откровенности. Салли терпеливо сносил его «ты урод», «не пиши мне больше», «я тебя уничтожу», пока наконец в один из вечеров тон тетради не изменился. Текст был написан в три часа ночи — Фелпс сам поставил время в углу страницы. Почерк был едва читаемым, буквы дрожали и сползали со строчек. «Он снова запер меня вчера. В доме пахло гарью и ладаном, я до сих пор чувствую этот запах в легких. Сказал, что я "недостаточно усерден в молитве", что я "пропах миром". Сал, мне иногда кажется, что стены в его кабинете сжимаются, когда он начинает говорить. Он называет это дисциплиной. Говорит, что плоть греховна по своей сути и её нужно усмирять через боль. Вчера я ошибся в псалме. Всего на одно слово. Одно чертово слово в середине длинного текста». Ниже на бумаге было пятно — круглое, сморщившее лист. Слеза? Или капля пота? Это откровение стало по-настоящему тяжело читать, кем бы не приходился ему Трэвис, он всё же умел сопереживать.  «Он заставил меня три часа стоять на коленях на рассыпанной крупной соли. Прямо перед его столом. Ты когда-нибудь стоял на соли, Фишер? Сначала это просто неприятно. Колется. Потом ноги немеют. А потом соль начинает буквально вгрызаться в кожу, она вытягивает влагу, она жжет как раскаленное железо. Каждое движение — это как тысячи игл под чашечку. Он стоял рядом и читал молитву о смирении. Я смотрел на его черные туфли и ненавидел его. А потом ненавидел себя за эту ненависть. Ремень — это уже мелочи, Сал. К нему привыкаешь. Но когда он говорит, что делает это из любви... я боюсь, что однажды я ему поверю. Что я правда заслужил это. Что я и есть та самая скверна». Салли сидел в полной темноте, и только белая страница тетради светилась в его руках под лучом лампы. В горле встал тяжелый, горький ком. Он представил Трэвиса — высокого, плечистого парня, который в школе кажется непобедимым — стоящим на коленях на соли в душном, темном кабинете священника. Это не было воспитанием. Это было было уничтожение его личности под прикрытием божественного блага. Фишер прижал ладонь к маске. Пальцы нащупали холодный пластик. Ему хотелось прямо сейчас сорваться с места, найти дом Фелпсов и сделать... что? Он был всего лишь подростком с кучей собственных проблем и призраков. Он чувствовал свое бессилие, и оно душило его сильнее, чем ремни протеза на затылке. Он не думал о побеге — эта мысль казалась слишком безумной, слишком киношной. Он просто хотел, чтобы боль Трэвиса прекратилась. Он снова взял карандаш. Его рука дрожала. «Трэвис... Послушай меня внимательно: то, что он делает — это не любовь. Это насилие. Бог, о котором он говорит — это монстр, которого он сам придумал. Ты не заслужил всего этого по отношению к тебе. Пожалуйста, не верь ему. Если ты начнешь верить, что это нормально — он победит. Не давай ему победить. Ты — мой единственный друг, который умеет так яростно защищать свою боль». Фразу «единственный друг» он выделил специально, чтобы было заметно. Но могут ли они считаться друзьями, если Фелпс до сих пор строит из себя не пойми кого?  Салли закрыл тетрадь и долго смотрел в окно. За стеклом Нокфелл погружался в густой, липкий туман, скрывающий тысячи тайн за закрытыми дверями приличных домов. И одна из этих тайн теперь жила в его рюкзаке, требуя действий, к которым Салли еще не был готов, но которые уже становились неизбежными. *** Вечер в доме Фелпсов прошел в гробовой тишине. Это была та самая тишина, от которой у Трэвиса начинало звенеть в ушах, а воздух казался густым, как клейстер. Запах ладана сегодня был особенно тяжелым — он лип к коже, пропитывал одежду, казалось, он забивался в самые легкие, не давая сделать полноценный вдох. Кеннет Фелпс сидел в своем глубоком кресле в столовой, листая тяжелый, обтянутый кожей том Писания. Его лицо было неподвижным, словно высеченным из серого гранита. Трэвис старался не шуметь, он почти на цыпочках пытался проскользнуть мимо, на кухню, чтобы налить себе воды, но звук его собственных шагов казался ему грохотом обвала. — Трэвис, — голос отца раздался внезапно. Он не был громким, но в нем была мощь пресса, способного раздавить кости. Трэвис замер, сжимая в руках пустой стакан. Вода в графине на столе задрожала. — Да, отец? Кеннет медленно, почти торжественно поднял глаза. В них не было ярости — там было холодное, расчетливое подозрение хищника, который заметил в своем гнезде чужака. — Ты стал... рассеянным. Твои глаза бегают, словно ищут выход, которого нет. Ты прячешь руки в карманах, Трэвис. Словно пытаешься скрыть там свою совесть. Или то, что ты в ней носишь. — Я просто устал, отец. В школе много тестов... — голос Трэвиса дрогнул на последнем слове. Кеннет встал. Его фигура, затянутая в черное, казалась огромной тенью, поглощающей скудный свет лампы. Он подошел вплотную, и Трэвис невольно вжал плечи в уши, ожидая удара, но отец лишь положил тяжелую, сухую ладонь ему на плечо. Пальцы впились в ткань рубашки, находя ключицу. — Ложь — это гниль, сын мой. Она начинается с малого, а заканчивается бездной. Я чувствую, что в твоем сердце завелась "чужая мысль". Кто-то нашептывает тебе ересь? Кто-то в этой проклятой школе учит тебя скрытности? — Нет, отец... клянусь... — Посмотрим, — Кеннет наклонился к самому уху сына, и Трэвис почувствовал запах старой бумаги и мяты. — Я уже подумывал о том, что государственная школа плохо на тебя влияет. Возможно, Академия Вествуд с её строгим уставом и закрытыми дверями — это именно то, что тебе нужно. Там умеют вытравливать лишнее. Там из тебя сделают человека, достойного нашего культа.  Вествуд. Трэвис почувствовал, как в животе завязался ледяной узел. Это была закрытая религиозная школа-интернат за сотни миль отсюда. Оттуда не возвращались прежними. О ней шептались, что там ломают волю через бесконечные посты, молчание и «физическое очищение». — Я буду усерднее, отец. Пожалуйста, не надо Вествуд... — Завтра после службы я проверю твою чистоту, — отрезал Кеннет, убирая руку. — Иди к себе. И помни: глаз Господа видит всё. А мой глаз — видит тебя. *** Трэвис влетел в свою комнату и рухнул на кровать, зарываясь лицом в подушку, чтобы сдержать всхлип, который больше походил на рычание раненого зверя. Он чувствовал себя загнанным. Стены комнаты, увешанные крестами, казались ему решетками клетки. Он вытащил тетрадь. Теперь это был не просто дневник. Это был его единственный иллюминатор в мир, где его не хотели «исправить». Он открыл страницу, где Салли предлагал дружбу, и в порыве отчаяния начал писать. «Ты доволен, Фишер?! Твоя "дружба" меня погубит! Он что-то подозревает. Он смотрел на меня сегодня так, будто знает про каждое слово в этой тетради. Он заговорил про Вествуд. Сал, ты не знаешь, что это за место. Это конец. Если он отправит меня туда, я больше никогда не смогу тебе написать. Я не выйду оттуда человеком. Он говорит, что в моем сердце "чужая мысль". И он прав! Это твоя мысль, Фишер! Это ты заставляешь меня думать, что я могу хотеть чего-то другого!» Трэвис замер, ручка зависла над бумагой. Гнев внезапно испарился, оставив после себя голый, леденящий ужас. «Мне страшно. Я такой жалкий, Сал. Я ненавижу его, но я боюсь его больше, чем ада. Я не знаю, зачем пишу это тебе... Наверное, просто чтобы кто-то в этом мире знал, что я пытался быть нормальным. Хотя бы здесь, на этих страницах. Что, если мне действительно нужно... исчезнуть? Но я не справлюсь один. Я ничтожество. Пожалуйста... просто не бросай меня. Пока еще можешь». Утром Трэвис шел в школу, чувствуя себя живым мертвецом. Он встретил Салли в коридоре у шкафчиков. Всё было по сценарию: грубый толчок плечом, выроненная книга, злое «Свали с дороги, Фишер!». Но в этот раз, когда Салли наклонился поднять книгу, Трэвис задержал руку на его запястье на секунду дольше необходимого, впихивая тетрадь. — Читай, — прошептал он так тихо, что звук почти потерялся в шуме перемены. — И ради всего святого... придумай что-нибудь. Я больше не могу. Салли лишь кивнул, провожая его взглядом. Он еще не знал, как именно он вытащит Трэвиса из этой ямы. Он был всего лишь подростком в протезе, который сам боялся собственного будущего. Но одно он знал точно: Вествуд не получит этого парня. *** Гул школьного коридора казался Салли шумом прибывающего поезда, от которого невозможно уклониться. Он заперся в самой дальней кабинке мужского туалета, прижался лбом к холодной пластиковой перегородке и судорожно выдохнул. Тетрадь в его руках казалась раскаленной. «Сал, он заговорил про Вествуд... Это конец... Я не справлюсь один...» Слова Трэвиса, нацарапанные с такой силой, что бумага пошла мелкими трещинами, кричали о безнадежности. Салли знал про Вествуд — это была не просто школа, это была дробилка для душ. Он представил Трэвиса там — без его ярости, без его колючих шуток, превращенного в тихую, пустую куклу в рясе. Времени на раздумья не оставалось. Салли выхватил карандаш. Он писал быстро, почти не разбирая букв, чувствуя, как адреналин уже начинает жечь вены. «Трэвис, слушай меня. Вествуда не будет. Слышишь? Я не дам тебе туда уехать. Ты не один. Больше нет. Сегодня, как только стемнеет, выбирайся из дома. Плевать как. Иди к Апартаментам Эддисона, я буду ждать тебя на улице у входа. Мы что-нибудь решим. Мы найдем выход. Пожалуйста, просто продержись этот день. Я буду рядом. Обещаю». На следующей перемене Салли подкараулил его у шкафчиков. Трэвис выглядел как живой мертвец — бледный, с серыми тенями под глазами, он едва переставлял ноги, словно на нем уже были невидимые кандалы. Салли намеренно врезался в него, делая вид, что споткнулся в толпе. — Свали с дороги, урод! — по привычке огрызнулся Трэвис, но его голос был лишен силы, он звучал надтреснуто, как старая пластинка. В этот момент Салли силой всунул тетрадь ему под локоть, прижимая её своей ладонью к его боку. Их взгляды встретились на долю секунды. Салли видел в глазах Трэвиса голый, первобытный ужас. — Читай, — шепнул Сал, обжигая его своим спокойствием. — И не смей сдаваться. *** Дом Фелпсов пах ладаном и старой пылью — запахом похорон, которые начались задолго до смерти. Трэвис проскользнул в свою комнату, чувствуя, как сердце колотится где-то в гортани. Он дрожащими руками открыл тетрадь и прочитал ответ Салли.  «Я не дам тебе туда уехать...» Трэвис зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся жгучие слезы. Он хотел верить. Он отчаянно хотел верить этому парню в маске, но голос отца в голове был громче всех обещаний мира. В дверь постучали. Трэвис едва успел спрятать тетрадь под подушку, как вошел Кеннет. Отец не включал свет, его силуэт в дверном проеме казался вырезанным из ночной тьмы. — Трэвис, — голос отца был тихим и сухим, как шелест змеиной чешуи. — Я подготовил твои вещи. Завтра после утренней службы мы отправимся в путь. Директор Вествуда ждет нас к полудню. Трэвис встал, чувствуя, как слабеют колени.  — Отец... может, я могу... может, я исправлюсь здесь? Я буду молиться больше, я буду... Кеннет подошел ближе. От него пахло металлом и холодом. Он положил тяжелую руку Трэвису на плечо, и пальцы впились в мышцы с садистской точностью. — В тебе живет скверна, сын мой. Она пустила корни слишком глубоко. Ты стал скрытным. Ты носишь в себе мысли, которые не принадлежат Богу. Ты думал, я не замечу твоего «друга»? Того уродца в маске, за которым ты таскаешься? Трэвис замер. Мир вокруг него начал рушиться. — Мы просто... мы просто учимся вместе... — Ложь! — Кеннет ударил его наотмашь. Несильно, но этот удар был окончательным. — Ты ищешь утешения у тех, кто сам проклят. Завтра Вествуд выжжет из тебя эту тягу к грязи. Я не позволю тебе погубить свою душу. Собирайся. И не вздумай выходить из комнаты. Я запру дверь снаружи. Тебе нужно провести эту ночь в молитве. Кеннет вышел и повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал как приговор. Трэвис упал на кровать, хватая ртом воздух. Он посмотрел на окно. Второй этаж. Старая яблоня росла почти вплотную к стене. В его голове вспыхнули слова Салли: «Просто уходи. Мы что-нибудь решим». Это было безумие. Но сидеть здесь было равносильно смерти. Трэвис вскочил. Его движения стали механическими. Он запихнул в рюкзак пару свитеров, смену белья и — самое главное — тетрадь. Он обернул её в свою толстовку, прижимая к себе, как единственный источник кислорода. Он перелез через подоконник, обдирая ладони в кровь о кору яблони. Внизу была тьма и ледяной майский дождь, но Трэвис не чувствовал холода. Он бежал, не разбирая дороги, через задние дворы, чувствуя, как дождь мгновенно пропитывает одежду. * Салли Фишер не спал. Он сидел на полу в своей комнате, перед ним стояла жестяная коробка из-под печенья. В ней лежали его сбережения — деньги, которые он откладывал годами: подарки от отца, сэкономленные обеды, деньги с редких подработок. Почти четыреста долларов. Для побега — крохи. Для шанса на спасение — целое состояние. Он услышал шорох внизу, под окнами апартаментов. Сердце подпрыгнуло. Он выглянул: в свете тусклого фонаря стояла промокшая, согнувшаяся фигура. Трэвис. Салли действовал быстро. Он схватил рюкзак, запихнул туда коробку с деньгами, свою гитару (он не мог оставить её здесь, она была частью его самого) и пару теплых вещей. На кухонном столе он оставил листок бумаги, вырванный из школьного блокнота.  «Ларри, прости. Мне пришлось забрать фургон. Это вопрос жизни и смерти, клянусь. Не ищи нас пока и, пожалуйста, не говори моему отцу правду. Я всё объясню, когда мы будем в безопасности. Береги маму. Люблю тебя, брат. Сал». Он знал, что подставляет Ларри, но знал и то, что Джонсон поймет. Ключи от фургона Ларри всегда оставлял на тумбочке у входа — Салли схватил их, чувствуя их холодную тяжесть. Он выскочил на улицу. Трэвис стоял, прижавшись к стене, его трясло в лихорадке. — Идем, — Салли схватил его за руку. Они добежали до фургона. Салли воткнул ключ в замок, дверь со скрипом поддалась. Трэвис буквально рухнул внутрь, на заднее сиденье. Салли прыгнул за руль, бросив рюкзак на соседнее сиденье. Мотор чихнул, заглох, а затем всё же отозвался глухим рычанием. — Мы едем? — Трэвис резко поднял голову, его глаза лихорадочно блестели в темноте салона. — Сал, мы правда... — Едем, — Салли включил передачу. — Тише. Нам нужно выбраться из города незаметно. Фургон дернулся и медленно покатился по мокрому асфальту. Трэвис, всё еще дрожащий от холода и адреналина, вдруг резко выпрямился. Его лицо исказилось в привычной гримасе агрессии — единственной защите, которую он знал. — Черт, Фишер, ты можешь ехать быстрее?! — рявкнул он, ударив кулаком по обшивке сиденья. — Нас поймают из-за твоей медлительности! Куда ты вообще нас везешь? У тебя хоть права есть, урод в маске? Салли не ответил. Он вцепился в руль, глядя на пустую дорогу перед собой. Он знал, что Трэвис кричит не на него. Он кричит на свой страх.  — Успокойся, Трэвис. Если я разгонюсь, нас остановит первый же патруль за превышение. Просто... дыши. Трэвис хотел выплюнуть еще одно оскорбление, открыл рот, но звук застрял в горле. Он посмотрел на свои ободранные, окровавленные ладони. Посмотрел на удаляющиеся огни Нокфелла. Посмотрел на затылок Салли. Внезапно агрессия испарилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Трэвис резко отвернулся к окну, вжимаясь лбом в холодное стекло. Его плечи начали мелко подрагивать. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, сдерживая рвущийся наружу всхлип.  Он молчал. В фургоне повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только шумом дождя и мерным гудением старого мотора. Трэвис Фелпс, гроза школы и сын проповедника, сидел в углу угнанного фургона и отчаянно пытался не разрыдаться, понимая, что его прежняя жизнь закончилась пять минут назад. И что единственный человек, которому не всё равно, сейчас сидит за рулем, увозя его в полную неизвестность. Салли бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Он видел согнутую спину Трэвиса и слышал его прерывистое дыхание. Он не стал ничего говорить. Он просто выжал педаль газа чуть сильнее, унося их обоих прочь от города, который так и не стал им домом.