Синие Метеоры

      Она лениво приоткрыла один глаз. Почти сразу закрыла обратно. Чуть приподнявшись, продолжительно зевнула, широко раскрыв пасть и обнажив белые острые клыки, которые не раз помогали ей в охоте. Всё также не размыкая глаз, она принялась вылизывать левую переднюю лапу. Затем — правую.        Только после этих необходимых процедур она встала и потянулась. Наконец открыла яркие, как две ночные луны, жёлтые глаза. Огляделась.        Ваня Барашкин, под тёплым боком которого она проспала всю ночь, свернувшись калачиком, спал безмятежным глубоким сном.        Она тихо фыркнула себе в длиннющие усищи и спрыгнула на пол. Медленно и важно проследовала ко второй кровати. Прицелившись, ловко взлетела вверх и, особо не церемонясь, залезла на грудь своего раба. Потопталась, пристраиваясь. А затем без единой капли стыда села сему на лицо. Раб сразу вздрогнул и очнулся. Заёрзал.        — Комета, блин!.. Фу! — Он совсем обнаглел и посмел скинуть её обратно на кровать.        Но она подобного хамства не намерена была терпеть. Зашипела. Да так громко, что раб страдальчески застонал.        — Тише ты! Ваню разбудишь!        Он откинул одеяло и встал, а она, довольная, спрыгнула обратно на пол. Этот блеф срабатывал всегда. Как хорошо, что кожаные не чувствуют энергетику и не могут наверняка знать, насколько глубок сон другого. А вот она точно знала, что Ваня бы в жизни от её шипения не проснулся. И от скрежета когтями о дверь — тоже.        С гордым видом она вышла на улицу, когда раб наконец соизволил открыть ей дверь.        Она повела носиком. Свежий лёгкий ветерок щекотал усы. Солнце проглядывало сквозь густую листву деревьев. Немного посидев на пороге и вдоволь насладившись утренним спокойствием, она начала спускаться.        И стоит сразу попросить вас не судить нашу героиню строго.        Своего хозяина Комета любила и признавала. А рабом называла чисто из вредности и своей кошачьей гордости, которой было слишком много в её маленьком тельце. Бывали и такие моменты, когда она к нему ластилась. Особенно когда чувствовала, что он слишком подавлен или огорчён. Но чаще кусалась и царапалась — так тоже можно выражать любовь и заботу. Потому что слишком часто рядом с Ромой находиться было невозможно. Она так усердно пыталась донести ему то, что не стоит загоняться и корить себя за пустяки, но самоедством её хозяин зачастую столь сильно увлекался, что приходилось отрезвлять когтями. Как и в случаях, когда он нарушал её покой (почти все кошки дерутся, когда их тревожат).        То ли дело Ваня, рядом с которым и помурлыкать была охота, и поспать, впитывая в себя его тепло и необыкновенную искрящуюся любовь ко всему миру. Кожаные, кажется, называли это чувство комфортом.        Комета пошла по залитой солнцем дорожке. Обхаживала знакомые ей окрестности. Смотрела, как опрыскивают газон поливалки, взглядом искала птиц или мышей (надо же принести дар рабу) и игнорировала пытавшихся познакомиться с ней местных котов, которых подкармливали кожаные. И зачем они это только делали? Комета уже устала отшивать этих усатых толстых хамов. Не для них её, эту изящную, полную грации чёрную пантеру, стабильно раз в месяц возили по салонам (она только делала вид, что ей это не нравится) и кормили дорогим кормом высшего качества. Она знала себе цену и не подпускала к себе никого, чьё присутствие могло опорочить её поистине королевский статус.        Но если позабыть на время про всех неудачных кавалеров, то можно с уверенностью заявить, что эти земли нравились ей куда больше, чем те, которыми владели её хозяева. Здесь было чище и просторнее.        Гуляла Комета долго. Сделала полный обход и вернулась обратно к домикам. Тогда-то и заметила забывшуюся в кустах синичку. Крадучесь, подползла к ней и прыгнула, схватив. Птица забила крыльями, но Комета крепко держала её. Слегка придушила, и та успокоилась, обмякнув.        Кошка понесла добычу наверх. Дёрнула ухом, услышав приглушённый топот и голоса, доносившиеся из-за двери. Значит, проснулись.        Она села на пороге и принялась шкрябать дверь. Ей открыл Ваня. И сразу ахнул.        — Рома! — Позвал он, схватив Комету за бока. Та опешила от такой наглости, но драться не стала. Ещё добычу свою упустит. Никак нельзя.        — Да твою же ж мать! — Выругался раб, увидев её. Сбегал за пакетом.        «Ну вот опять», — подумала она, недовольно заурчав и замотав из стороны в сторону хвостом.        — Держи её!        Раб сел рядом, пальцами схватил морду (да как он смеет?!), заставив разжать зубы. Второй рукой осторожно забрал птицу.        — Живая? — Спросил Ваня, отпустив кошку и встав.        — Вроде, — пожал плечами раб, разглядывая синицу. — Блин, она заколебала.        — Кошки так выражают любовь и преданность, — заметил Барашек (Комета так мысленно звала его. Нечего такую говорящую фамилию носить). — Хотят нас поблагодарить. Мы же одна стая.        Комета мяукнула — да, одна стая. Будьте любезны, кожаные, принимать дары вожака, пока он (она) добрый.        — Покорми её, пожалуйста, — попросил раб, перешагнув порог. — А я пока с этим, — он качнул рукой с птицей, — разберусь.        Ваня кивнул и отступил в сторону. Комета с чувством выполненного долга гордо проследовала в комнату.        Барашек насыпал ей еды из пакета, и она принялась жадно есть.        На завтрак у неё всегда уходило очень мало времени. Съедала она не всё, стратегически оставляя для дальнейших перекусов, после чего неизменно шла на кровать своего раба.  Надо же было как-то приглушить эту нервную необузданную энергию, царившую там. Она знала: после её визита раб спал спокойнее.        А ещё она знала, что рядом с Барашком её горячо любимый раб становился сам не свой. И настроение его скакало, как птички за окном. То он злился и пылал, то проявлял не свойственную ему нежность (в такие моменты с ним даже мурлыкать хотелось). И Комета чувствовала, что за всем этим буйством эмоций таится что-то, что вот так просто не разглядеть. И в этом плане Барашек был похож на её раба. Только он это плохо скрывал.        Комета была наблюдательна от природы и следила за каждым действием своих кожаных. А в зависимости от того, чью кровать она использовала в качестве пункта наблюдения, удавалось узнавать много чего интересного и нового. 

***

      Она подошла к рабу и требовательно потёрлась о его ногу.        — Чего тебе? — Спросил тот.        «Да как ты смеешь так невежественно со мной говорить?» — Мяукнула она, встав на задние лапы. А затем ловко запрыгнула рабу на колени. Потом — на плечо, вцепившись в него когтями. Раб зашипел. А Комета только укоризненно посмотрела на него — нечего так активно спиной работать. И так поверхность неустойчивая.        «Поехали», — снова мяукнула она, устроившись поудобнее.        — Да погоди ты, — Рома, как мог, обернулся назад, к домику. Дверь наверху открылась, и из комнаты вышел Лёва.        О, этого кожаного она любила и принимала за своего сородича. Как так получилось? Ей самой было неизвестно. Просто Глебов по духу был схож с котом (видимо, говорящее имя).        Кожаные сели на велосипеды и наконец поехали.        Комета гордо держалась на плече раба и с удовольствием подставляла мордочку навстречу тёплому ветерку и солнечным лучам. И никакие колебания (будь то колёса или тело Ромы) не могли её потревожить. Кожаные неустанно о чём-то болтали, но она в их разговоры не вникала. Куда интереснее ей было следить за дорогой, по которой они ехали.        Впереди замаячил чей-то бежавший силуэт. Комета сначала не придала ему значения. Ну кожаный и кожаный. Больно надо смотреть на них. Своих хватает. Но напрягшиеся плечи Ромы и постепенное торможение велосипеда заставили её повернуть голову.        — Привет, — Лёша остановился напротив них. Пожал руку Роме и Лёве. — Тоже разминаетесь?        — Ага, — сухо ответил Сиякин.        — Молодцы. Ого, — Чернышов заинтересованно уставился на Комету, сидевшую на плече своего раба. — Я многое в жизни видел, но такое — только в фильмах.        — Теперь и в жизни видел, — вздохнул Рома.        — Красивый.        — Красивая, — поправил он, и Комета гордо выпрямилась, страшно довольная собой.        — Ой, прости. Как зовут?       — Комета.        Лёша хмыкнул. И вдруг спросил, можно ли погладить.        «Что за вздор? — Возмущенно подумала Комета. — Конечно нет!».        Однако вопреки её ожиданиям раб сказал: «попробуй». От возмущения спёрло дыхание.        «Лапы убрал, холоп!» — Зашипела она, вцепившись когтями в плечо раба, когда рука Лёши дёрнулась, чтобы протянуть к ней.        Но Чернышов не испугался.        — Строптивая у тебя девочка однако, — хмыкнул он, убрав руку.        — Да, она у него дама с характером, — хихикнул Лёва.        — Тот редкий случай, когда питомец отличается от хозяина, — заметил Лёша.        «Сам ты питомец!» — Снова зашипела Комета.        Лёша ничуть не смутился.        — Ладно. Удачи вам, — и он побежал дальше.        — И тебе, — буркнул Рома, надавив на педаль. Велосипед тронулся.        Комета долго провожала Чернышова полным презрения взглядом. 

***

      Она гуляла у домиков. Сегодня решила пойти в другую сторону, в неизведанную.        Она долго блуждала по кустам, пробуя наощупь новую почву и улавливая в воздухе малоизвестные ароматы. Неподалёку хрустнула ветка, и Комета вскинула голову. Огляделась. Заметила вывешанную на балконе чёрную униформу. Фыркнула.        Попала на территорию «Воронов», значит. Не любила она их. Раб из-за этих черномазых слишком сильно переживал. А ей это безобразие совсем не нравилось.        Наверху зашелестела листва. Не от ветра. Его не было. Комета подняла голову. На самой нижней ветке сидел чёрный ворон.        «Чего надо?» — Мяукнула она.        «Это ты на моей территории», — каркнул ей в ответ он.        «Ты кто?» — Проигнорировала его замечание Комета.        «Хугин!»       «Фи.»       «Что это значит?»       «То и значит: ничего особенного», — она гордо вскинула голову.        «Да ты хоть знаешь, кто мой хозяин?» — Он угрожающе расправил чёрные крылья.        «Тот патлатый, — фыркнула Комета. — Нашёл, кем пугать».        «Ты его просто плохо знаешь.»       «Я хорошо всех знаю», — невольно она предупреждающе зарычала. Ворон встрепенулся, распушившись.        «Дура. Слабакам вроде твоей стаи тут не место».       «И это мне говорит обгоревшая курица?»       Комета и Хугин продолжили буравить друг друга взглядами.        «Гони своего кожаного!» — Вдруг зашипела она.       «Ещё чего!» — Каркнул он.        «Чтоб я его больше не видела около моего человека!»       «Не на того напала! Куда хочет, туда и ходит!»       Тут Комета не выдержала и прыгнула на него. Хугин вовремя среагировал и взмыл вверх. Она приземлилась обратно на землю, и в этот момент он налетел на неё. Завязалась потасовка.        Комета не боялась пускать в ход всё: когти, зубы, задние лапы, которыми она нещадно била ворона в грудь. Вскоре ей удалось повалить его на спину и укусить за шею. Хугин забился. Огромные крылья помогли ему перевернуться.        Они начали кататься по земле, рыча и каркая. В стороны летели чёрные перья и клочки шерсти. Тишину лагеря разрезали кошачий ор и вороньи вопли. На шум сбежались люди.        «Стоп!» — Приказал подлетевший Мунин, второй ворон-талисман команды. Но его никто не послушал. Тогда он взмахнул крыльями и полетел обратно, чтобы провести подоспевших хозяев к драке.        — Хугин! Место! — Грозно скомандовал Лёша, хлопнув себя по плечу. Но ворон и на сей раз не повиновался.        Тогда Чернышов вместе с прибежавшим с ним Эрлендом бесстрашно кинулся к дерущимся, принявшись их разнимать.  Лёша одной рукой обхватил Хугина, а второй полез разжимать его пальцы. Эрленд же потянул на себя Комету.        — Да отцепись ты, блин! — Нахмурился Алексей, тряся лапу ворона, никак не желавшего отпускать кошку.        — Hvorfor er de sånn?.. — Выдохнул Эрленд.        Наконец им удалось остановить драчунов.        Комета, рыча и извиваясь на руках норвежца, махала лапами. Пару раз проехалась когтями по запястью парня, оставив на нём неглубокие порезы. Тот поморщился, но не более.        — Остаёшься без мяса, — вынес приговор Лёша, сжимавший в ладонях Хугина. Тот, лишившись возможности махать крыльями, безвольно повис, поджав лапки. — Полетел, — Чернышов подкинул его в воздух. Ворон тут же взмыл вверх и уселся на ветку одного из деревьев рядом с Мунином, выглядевшим таким же недовольным, как и хозяин. Хугин потряс всем телом.        — А что будем делать с этим? — Спросил Эрленд, глядя на Комету.        — О. Это же кошка Сиякина, — узнал Комету Лёша. Она была одна такая на весь лагерь: чёрная, как ночь, с жёлтыми глазищами, маленькая и тоненькая. — Как она сюда забрела-то?        Он хотел было подойти ближе, но кошка вдруг громко зашипела и махнула лапой, продемонстрировав когти.        «Только попробуй тронуть, патлатый!»       Сидевший наверху Хугин снова напрягся, но Мунин тихо и укоризненно каркнул на него.        — Тише-тише, не шипи ты, — Лёша сделал шаг назад. — Надо бы отнести тебя домой. Ещё бы и в порядок привести…        «Сама справлюсь! Не нужны мне подачки от пернатых тварей!» — Комета впилась когтями в руку Эрленда. Тот зашипел, ослабил хватку, а она, извернувшись, спрыгнула на землю и помчалась прочь, домой.        Она пулей промчалась по дорожкам, взлетела на крыльцо и принялась скрести дверь, что было сил. По идее кто-то должен был находиться в комнате. Тренировки давно закончились.        Ей наконец открыли.        — Комета, ты чег… — Ваня осёкся на полуслове. Только она хотела прошмыгнуть мимо него и пойти с гордым видом зализывать боевые ранения, как он поймал её. — Ты почему такая грязная?        «Пусти меня!» — Возмутилась она, но шипеть не стала. Только вырываться начала. Но Ваня был непреклонен. Он поднял её, прижал к груди и ногой толкнул дверь, закрыв.        — Рома! — Позвал Барашкин, подойдя к ванной и постучав. — У нас тут небольшая проблемка.        Шум воды стих. Щёлкнул замок, и из ванной выглянул Рома с зубной щёткой во рту. Любил он чистить зубы после приёмов пищи.        — Етить-колотить, — Сиякин раздраженно выдохнул и отворил дверь пошире. — Проходи.        Ваня зашёл и закрыл ванную, чтобы отрезать все пути к отступлению. Он проследовал к душевой кабине и поставил Комету на пол. Та была не дура и сразу поняла, в чём дело. Она хотела было вырваться и убежать, но Барашкин её не отпускал.  Рома тем временем быстро сплюнул пену, прополоскал рот и, вытираясь полотенцем, подошёл к ним.        «Плохо дело! — Комета снова дёрнулась, но безрезультатно. Тогда она упала на пол и пустила в ход когти, впившись ими в одну из рук Вани. — А я тебе ещё доверяла, Барашек!».        — Ауч! Потерпи, пожалуйста! Это для твоего же блага!        — Держи-держи её, — подбодрил Рома, копошась на полке со средствами. Батя, предусмотрительный, заставил взять с собой шампунь для кошек. Пригодился, мать его.        Рома нашёл шампунь и подошёл к душевой.        — Давай я буду держать, а ты — мыть, — он взял Комету под передними лапами и заставил встать на задние. Та начала брыкаться. Она отчаянно цеплялась за его ладони когтями, нещадно пуская так глубоко, как могла, но Сиякин, уже привыкший к такому отношению и знавший, как его кошка не любила мыться, даже не шелохнулся.        Ваня включил воду, настроил температуру, после чего осторожно полил грудку Кометы. Та отчаянно завопила.        Ваня действовал аккуратно. Выдавив на ладони шампунь, начал растирать шерсть. Вместе с водой в слив потекла грязь.        Комета недовольно виляла хвостом, когтей из рук Ромы не вынимала, но уже вела себя более смирно. И, если честно, боялась признаться самой себе в том, что ей это нравилось. Барашек явно знал, как ухаживать за животными. Не то что некоторые.        Только под конец Комета укусила Рому. Чисто из вредности и в качестве своеобразной благодарности.        — Коза, — упрекнул её Сиякин. — Всё, иди.        Он отпустил кошку, но её тут же подхватил Ваня с полотенцем, принявшись вытирать. Комета недовольно заурчала.        — Всё-всё, отпускаю, — он отпрянул.        Комета отряхнулась, распушилась и, униженная, но не побеждённая, побежала прочь из ванной.        Она улеглась на кровати Ромы, пахшей недавней стиркой (видимо, к ним заходил румсервис) и немного самим рабом, слегка потормошила аккуратно заправленное одеяло, сделав себе подобие гнезда, и легла, принявшись вылизывать влажную шёрстку.        — Сильно больно? — Вдруг донеслось до неё, и она шевельнула ухом.        — Нормально, пройдёт, — ответил голос любимого раба.        — У тебя кровь.        — Не впервые.        — Давай обработаем, — продолжал настаивать Барашек.        Комета повела усами и вернулась к своему занятию.        «Вот же дурики», — беззлобно подумала она, продолжив приглаживать языком шёрстку.       Когда эти два кожаных вышли из ванны и взглянули на неё, Комета, посмотрев на них в ответ, медленно моргнула, и на её мордочке застыло самое наглое выражение, какое она только могла себе позволить.