Где она задерживается

Февраль 1943 года К февралю Хогвартс начал гудеть от слухов. Не от паники, а от беспокойства и нервозности, свойственных детям, когда что-то необычное нарушает зимнюю тишину. Девушку из Гриффиндора, Маргарет Крессуэлл, маглорожденную третьекурсницу, обладающую талантом к заклинаниям и неприятной привычкой слишком громко разговаривать в коридорах, нашли лежащей в туалете на пятом этаже, неподвижной, как мрамор, с широко раскрытыми и немигающими глазами. Теперь она лежала в больничном крыле, ее кожа была бледной, как воск, руки застыли в движении, словно она протянула руку в свой последний миг. Мадам Берк, целительница, отгоняла зевак, настаивая на том, что это «серьезно, но не необратимо». Профессора почти ничего не говорили. Лицо Дамблдора было серьезным, но он не давал никаких объяснений. Слагхорн пробормотал что-то о «неудачном заклинании», хотя слова звучали слабо даже в его исполнении. Директор Диппет, как стало известно, говорил старосте, что это «скорее всего, неудачная шутка», хотя никто не мог сказать, какая шутка могла довести девушку до такого состояния. Среди учеников росло количество предположений. Некоторые клялись, что это проклятие из книги, которое пошло не так. Другие шептались о Пивзе или каком-то забытом воспитаннике замка, который подшучивает над ними. Большинство отмахивались от этого нервным смехом, как будто, притворившись, что ничего не произошло, они бы сделали это правдой. «Скоро пройдет», — заверила староста из Равенкло своих подруг за ужином. «Все проходит. Посмотрите, сколько нелепых заклинаний люди пытаются наложить на дуэлях. Кто-нибудь найдет контрзаклинание через неделю». И так дело стало не более чем слухом, которым обменивались в коридорах, секретом, который передавали в общих комнатах. Младшие студенты подначивали друг друга зайти в туалет на пятом этаже. Старшие понимающе качали головами, уверенные, что это всего лишь шалость, зашедшая слишком далеко. Но в тени рыцари наблюдали и слушали. Том видел, как легко люди отвергали правду, как слепы были к силе, скрывающейся под их ногами. Он дал им повод испугаться, и они рассмеялись. Но их смех продлится недолго . В тот вечер в библиотеке было тише обычного: ветер свистел в высоких окнах, сотрясая их рамы. Миртл сидела напротив Тома, бесполезно разложив перед собой книги. «Ты слышал?» — наконец спросила она тихим голосом, словно сам замок мог подслушивать. Том не поднимал глаз от пергамента. Его перо двигалось с привычной точностью, черные чернила складывались в аккуратные строки заметок. «О чем?» «О девушке. Маргарет Крессуэлл». Миртл перебирала пальцами край рукава. «Говорят, ее нашли в туалете на пятом этаже. Как… как статую». Том отложил перо, но не резко. Его движения были неторопливыми, обдуманными. «Да. Я слышал». Ее взгляд тревожно пробежал по его лицу. «Ты… ты думаешь, это правда? Что ее превратили в камень?» Он слегка откинулся назад, сложив руки, словно обдумывая этот вопрос со спокойным умом. «Так они и говорят. Хотя сплетни редко бывают правдивыми». «Но профессора ничего не говорят», — настаивала Миртл. «В самом деле нет. Если бы это было просто неудачное заклинание, разве они бы уже не исправили его?» Взгляд Тома встретился с её взглядом, неподвижный, нечитаемый. «Не всю магию легко отменить, дорогая», — осторожно сказал он. «Но это не значит, что ты должна давать волю своему воображению. Худшее, что ты можешь сделать, — это напрасно себя напугать». Она прикусила губу, опустив взгляд на руки. «Не знаю, может, нам стоит волноваться?» Впервые что-то мелькнуло в его выражении лица. Веселье, едва заметное и пугающее в своей сдержанности. «Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось». Его рука потянулась через стол, с тихой окончательностью схватив её руку. «Ты в безопасности со мной. Ты понимаешь?» У неё перехватило дыхание. «Да», — прошептала она. «Хорошо». Его большой палец едва коснулся ее костяшек пальцев, этот нежный жест противоречил железной интонации в его голосе. «Пусть другие шепчутся. Это пройдет. Так всегда бывает». Она слабо кивнула, хотя в ее глазах еще читалось беспокойство. Том смотрел на нее, изгиб его губ был нечитаемым, ни улыбки, ни чего-то еще. Если она и подозревала что-то, даже на мгновение, он не позволит этому зародиться. И вот он наклонился над ее рукой, ненадолго прижав губы к ее костяшкам пальцев, достаточно мягко, чтобы на время развеять ее сомнения. Миртл колебалась, ее пальцы дрожали под его. Она почти отдернула руку, но его прикосновение зафиксировало ее, сделав отступление невозможным. «Ты когда-нибудь волнуешься?» — прошептала она. Том слегка наклонил голову. «О чём?» «Об этом месте», — ответила она. Её взгляд скользнул к высоким окнам, тени которых тянулись по полу библиотеки. «О… таких вещах. Если кто-то может просто превратить девушку в камень, то Хогвартс вообще безопасен?» На мгновение между ними повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Выражение лица Тома было нечитаемым, его тёмные глаза были устремлены на неё. Затем он наклонился ближе, медленно, обдуманно, его голос был достаточно тихим, чтобы чувствовать больше, чем слышать. «Безопасность — это иллюзия, Уоррен. Нигде в этом мире нет настоящей безопасности. Ни в Лондоне, ни у твоей тёти, даже здесь». Его большой палец размеренно и уверенно провёл по её костяшкам пальцев. «Но это не имеет значения. Важно то, кто в безопасности». У неё перехватило дыхание. «Ты имеешь в виду…» — «Я имею в виду, что пока остальные тратят дни, смеясь над тенями и считая угрозы розыгрышами, у тебя есть я. И я не ошибаюсь. Я не проигрываю». Его взгляд стал острее, опасным в своей интенсивности. «Так что нет, я не трачу время на беспокойство. Я выбираю контроль». Она сглотнула, разрываясь между тревогой и странным, головокружительным утешением, которое принесли его слова. «Но что, если это повторится? Что, если кто-то другой…» — «Тогда пусть так и будет», — перебил он мягким, но безжалостным голосом. «Это не имеет к тебе никакого отношения. Ничто никогда тебя не коснется. Пока я здесь». Ее сердце заколотилось от ярости в его тоне. Она хотела снова надавить, спросить, знает ли он больше, чем говорит, но его взгляд, спокойный и всепоглощающий, лишил ее дара речи. Вместо этого она прошептала: «Я верю тебе». И Том слабо улыбнулся, почти снисходительно, как будто она дала единственно правильный ответ. Его рука крепче сжала её руку, завершая обмен. «Хорошая девочка», — прошептал он. — «Это всё, что мне от тебя когда-либо понадобится». Поначалу перемены происходили незаметно. В общей комнате, за ужином, между уроками… Взгляд Тома часто был обращен к мальчикам, которые толпились вокруг него. Орион Блэк со своей холодной элегантностью, жестокий смех Лестранжа, неугомонная хитрость Нотта, горькая ухмылка Абраксаса. Они склонялись к нему, как мотыльки к пламени, понизив голоса, согнув плечи, чтобы отгородиться от остального мира. Миртл видела быстрый обмен взглядами, изгиб губ Тома, искорку интереса в его глазах, когда Нотт что-то набрасывал древними рунами на клочке пергамента. Иногда, входя в комнату, он не сразу искал ее. Один или два раза он вообще не смотрел. Миртл говорила себе, что глупо об этом беспокоиться, он всегда был выше всех остальных, не так ли? И все же это давило ей на грудь, как тяжесть. Было поздно, в комнате было тихо, нарушалось лишь шорох страниц, когда она набралась смелости заговорить. Она сидела на ковре, книги были открыты, но забыты, и она наблюдала, как его перо аккуратно скользит по пергаменту, пока он развалился на волшебной кровати. «Том?» — тихо спросила она. «Мм?» Он не поднял глаз. «Ты был… занят», — осторожно и неуверенно произнесла она. «С другими. С Рыцарями, я имею в виду». «Похоже, это тебя не устраивает». На этот раз его перо замерло. Его темные глаза поднялись к ее глазам, нечитаемые, терпеливые, словно он взвешивал, сколько ей дать. Ее щеки горели. «Нет… нет, я только… замечаю». Она сжала пальцы под столом. «Ты почти не смотришь на меня, иногда. Может, я что-то сделала не так?» Тишина затянулась, и она пожалела, что вообще заговорила. Затем Том отложил перо, слегка наклонившись вперед. Его взгляд был прикован к ее взгляду, достаточно острым, чтобы пригвоздить ее к месту. «Уоррен», — ровно произнес он, — «когда я тебя подводил?» «Я не хотела…» У неё перехватило дыхание. «Хотела», — перебил он, хотя тон его был не жестоким, а лишь точным. «И ты не права. Я вижу тебя, даже когда не смотрю. Не путай, куда направлено моё внимание. Остальные… полезны. А ты?» Его губы слегка изогнулись, но это не была улыбка. «С тобой не сравнить». Слова прозвучали тяжело, одновременно успокаивая и предупреждая. «Прости. Я не хотел сомневаться в тебе». Миртл быстро кивнула, смущённая. Он погладил место рядом с собой на кровати. «Тогда не надо», — пробормотал он, обнимая её, как только она появилась рядом. «Ты моя. Ничто этого не изменит». Тяжесть его взгляда заставила её замолчать. Она опустила голову, щёки горели, и он снова взял перо, как будто этот вопрос никогда и не поднимался. Том позволил тишине снова воцариться. Его перо снова скребло по пергаменту, точно, неторопливо. Для неё момент закончился. Для него он затянулся. Он видел проблеск сомнения в её глазах, то, как она чувствовала, что его внимание переключается на Рыцарей, на более масштабные круги его планов. Она не ошибалась. Его дни были полны ими. Они были полезны, даже больше, чем полезны. Они были необходимы. И Миртл… Его взгляд на мгновение переместился с пергамента на её склоненную голову. Её рука лежала на его груди, маленькая, тёплая, податливая. Она желала его с такой сильной преданностью, что это почти пугало его. Он тоже хотел её. Этот факт был неоспорим, и порой его раздражала его ясность. Он хотел оставить её себе как удовольствие, как тайное убежище. Но она уже становилась чем-то большим, проникая в самые глубины его мыслей, когда он меньше всего этого ожидал. Где её место в будущем? Не среди Рыцарей. Они были инструментами, пешками, и никому из них никогда не будет позволено увидеть её. Но за их пределами, за пределами Хогвартса, когда он окажется на пороге чего-то большего, найдётся ли для неё место? Сможет ли он взять её с собой в этот мир, не ослабив себя? Он нехарактерно постучал пером по пергаменту. Нет. Слабость — это не то слово. Она не была слабостью. Скорее, она была привязью. Напоминанием о том, что принадлежит ему, что он может изменить, что принадлежит ему целиком. Он найдёт способ. Он всегда находил. Столько всего нужно сделать. Тайная комната, василиск, рыцари, профессора, которых нужно перехитрить, замок, который нужно медленно склонить к страху. Но Миртл… он не отдаст её. Не сейчас. Никогда. Его рука слегка притянула её к себе, тонкое заявление, в то время как его взгляд вернулся к аккуратным рядам рун. Она была его. Это было несомненно. Остальное он уладит со временем. — Несмотря на все его заверения, ему потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы это понять. Уоррен стала тише. Ее смех стал мимолетнее, а глаза по утрам краснели, словно она плакала перед уроком. Она выпрямлялась, когда мимо проходили Рыцари, словно желая стать невидимой. Неужели он что-то пропустил? Он был занят крестражами, Тайной комнатой, наведением Рыцарей на нужные позиции. Но молчание Уоррен терзало его. Когда-то это могло показаться обычным делом, она всегда была склонна к тени. Но теперь тяжесть в ее глазах казалась ему чуждой, незнакомой. Опять издевательства? Эта мысль сжалась в нем, как лезвие. Неужели кто-то снова осмелился напасть на нее, в то время как он привык к легкому жжению Нерушимой Клятвы на своем запястье? Неужели он стал неосторожным? Однажды после урока зельеварения он воспользовался случаем. Когда ученики начали расходиться, Миртл, растерянно возившись со своим котлом и книгами, чуть не споткнулась. Он прошел мимо быстро и незаметно, с привычной легкостью сжимая в руке ремень ее сумки. К тому времени, как она заметила, что чего-то не хватает, его уже не было. Позже, в уединении, он открыл его, и свет свечи отбрасывал его тень высоко на стену. Сначала он взял ее альбом для эскизов, тот самый, который подарил ей на Рождество. Он задержался там дольше, чем планировал, перелистывая страницы и наблюдая, как оживают ее мягкие карандашные линии. Изгиб окна, очертания руки, изящное изображение ландыша. Но среди аккуратных страниц Том заметил пробелы. Переплет местами странно тянулся, тонкие обрывки там, где раньше была бумага, теперь отсутствовали. Он нахмурился. Он отложил альбом в сторону и полез глубже в сумку. Под учебниками он обнаружил небольшую стопку отдельных листов, края которых были потрепаны, а графит размазан по ним. Рисунки, наполовину разорванные, были тщательно расправлены, словно она пыталась их восстановить. Один из них изображал астрономическую башню, треснувшую посередине. Другой — гроздь лилий с порванными стеблями. Третий рисунок, едва различимые очертания двух человек, возможно, родителей, нарисованных по воспоминаниям, были испорчены уродливой рваной костью, проходящей прямо через лица. Разрыв был неуклюже заклеен скотчем, линии уже не совсем сходились. Он перевернул его, выражение его лица было нечитаемым, хотя что-то острое сжало его горло. На самом дне сумки он нашел пенал. Маленький. Потрепанный. Крышка дрожала, когда он открыл его. Внутри лежали сложенные обрывки пергамента, смятые и испачканные чернилами, написанными наспех. Он развернул один: « Ты никогда не будешь ничем, кроме невидимого кусочка в уродливых очках». Другой: «Почему бы тебе просто не исчезнуть, грязнокровка?» Еще один: «Люди разговаривают с тобой только потому, что жалеют тебя». Слова были неровными, некоторые чернила были размазаны, словно написаны в гневе. Так вот оно. Тишина. Слезы. То, как она в последнее время сжималась, словно готовясь к ударам. Она хранила их, прятала, словно маленькие ножи, которыми тайно наносила себе удары. Том откинулся на спинку стула, разложив перед собой записки, словно улики на суде. Его руки были неподвижны, но пульс бился быстро и размеренно. Он мог догадаться, кто их написал. Возможно, Олив Хорнби или группа студентов-рейвенкло, которые наслаждались ее страданиями. Кто бы это ни был, они думали, что могут прикоснуться к тому, что принадлежало ему. Он постучал одной запиской по столу, аккуратно сложив ее. Но они узнают правду. Она нашла его в библиотеке. Сердце у нее сжалось, когда она это увидела. Ее сумка на столе, его длинные пальцы, перебирающие маленькие обрывки пергамента, словно улики. «Том», — прошептала она, голос дрожал от паники. Он поднял голову, спокойный, собранный, словно ждал ее. «Тебе следует лучше запереть дверь». Она быстро подошла ближе. Ее взгляд метнулся к столу, и щеки залились румянцем. «Ты… почему ты взял мои вещи?» «Потому что ты стала тише», — ровно ответил он, прерывая ее заикание. «Грустной. Со слезами на глазах. Ты думала, я не замечу?» У нее перехватило дыхание. Она обняла себя руками, покачав головой. «Я не хотела… я не хотела, чтобы ты увидел. Ничего. Просто… глупо». Рука Тома легла на одну из сложенных записок. Он поднял ее и прочитал вслух ровным тоном: « Люди разговаривают с тобой только потому, что жалеют тебя». «Его взгляд метнулся к ее глазам, острыми, как лезвие. Ничего?» «Это всего лишь слова. Я справлюсь». Слезы навернулись на глаза, несмотря на ее отчаянное моргание. «Справлюсь», — повторил Том низким, опасным голосом. Он развернул еще одну записку. «„ Почему бы тебе просто не исчезнуть, грязнокровка?“ » Он уронил ее обратно на стол, как мусор. «Ты сохранила эти рисунки. Пыталась сшить их обратно». Его пальцы коснулись одного из приклеенных эскизов, того, на котором были лилии. «Не лги мне, дорогая. Ты не справишься». «Если бы ты знала… это заставило бы тебя думать, что я слаба. Или что я обуза. А я не могу вынести…» Она снова покачала головой, затаив дыхание. Его стул резко заскрежетал, когда он поднялся. В два шага он оказался перед ней, его рука схватила ее за подбородок, заставляя ее заплаканные глаза подняться к его. «Никогда больше так не говори», — сказал он, каждое слово было обдуманным и резким. «Я не думаю, что ты слаба. И ты никогда не станешь для меня обузой». «Но…» — Ее губы задрожали. «Нет», — прошипел он, слегка надавливая большим пальцем на ее челюсть, удерживая ее. «Ты больше не будешь скрывать это от меня. Ты понимаешь? Каждое написанное ими слово, каждый легкий взгляд, каждое оскорбление… все это принадлежит мне. Ты отдашь это мне, и я позабочусь о том, чтобы это было последним». От ярости в его тоне у нее сжалось сердце не от страха, а от головокружительного облегчения от того, что ее так абсолютно признали. «Том», — прошептала она, слезы текли по ее щекам. Он наклонился, коснувшись губами ее виска, его дыхание было горячим и ровным. «Они не имеют права заставлять тебя плакать. Только я имею. И когда я буду плакать, это будет не из жалости или жестокости . Это будет потому, что ты моя, и ты будешь это знать». Все ее тело дрожало от его слов, но она кивнула, прижимаясь лицом к его плечу, позволяя ему обнимать ее в тишине укромных уголков. Это случилось серым февральским утром. На этот раз слухи распространились быстрее, разнесясь по коридорам ещё до окончания завтрака. Девушку из Равенкло нашли неподвижно лежащей на холодных каменных плитах у лестницы, ведущей в Астрономическую башню. Эдит Блейкли. Пятикурсница. Не такая уж и умная, любила испачканные чернилами дневники и сидела слишком близко к Олив Хорнби за ужином. Теперь она лежала в больничном крыле рядом с Маргарет Крессуэлл, неподвижная, как мрамор, с широко раскрытыми и стеклянными глазами. Профессора снова попытались смягчить рассказ. «Очередное неудачное заклинание», — сказал кто-то. «Что-то витает в воздухе», — предположил другой. Слагхорн пробормотал что-то о неудачных зельях для розыгрышей. Но смех на этот раз был слабее, предположения — острее. Два окаменения за такое короткое время, и слухи распространились дальше, стали мрачнее. Студенты начали оглядываться через плечо, младшие не смели бродить в одиночку. Старостам было поручено внимательнее следить за происходящим. Сам замок словно затаил дыхание, охваченный тревогой. Миртл сидела совершенно неподвижно в библиотеке, скрестив руки на коленях. Ее взгляд метнулся к Тому, который выглядел совершенно безмятежным, склонившись над переводом рунических посохов, сделанным Ноттом. Она хотела заговорить, но слова не приходили. Потому что Эдит была ее одноклассницей. «Две девочки», — пробормотала она наконец, почти про себя. — «Обе маглорожденные». Том не сразу поднял глаза. Когда же он это сделал, выражение его лица было спокойным, перо застыло посередине. «Это то, что они говорят?» Она слабо кивнула, в горле перехватило дыхание. «Странно, не правда ли?» Он лишь пожал плечами, голос его был совершенно ровным. «Здесь постоянно происходят странные вещи. Тебе лучше не зацикливаться на них». Но позже, когда Миртл ушла, Том задержался один среди полок, задумчиво прищурив глаза. Он не хотел наносить удар так рано. Но ярость было трудно сдержать, особенно когда его рука все еще помнила ощущение ее разорванных эскизов, когда в ушах все еще звенело эхо этих мерзких маленьких записок. Так что Эдит Блейкли заплатила за это. Подруга Олив Хорнби. Сообщение, которое еще не было очевидным, но тем не менее он наслаждался им. Это было только начало. Все было почти слишком просто. Во время ужина на скамейке рядом с Олив Хорнби зияла открытая сумка. Она была слишком занята тем, что резко шептала на ухо Шарлотте, насмехаясь над какой-то бедной первокурсницей из Равенкло. Рука Тома плавно, неторопливо двинулась, маленький флакончик аккуратно скользнул между ее записками по арифметике и жестяной коробкой конфет. Внутри вязкая жидкость слабо мерцала зеленым. Достаточно безобидный сквозняк, пока не вдохнули его пары. Достаточно сильный, чтобы парализовать, чтобы имитировать мраморную неподвижность, которая теперь внушала ужас всей школе. Тщательно продуманный козел отпущения. На следующее утро Том тихонько постучал в дверь кабинета Слагхорна, аккуратно держа под мышкой учебники. «Ах, мистер Риддл!» — сияя, воскликнул Слагхорн, его большие усы дернулись. «Я вас не ожидал. Входите, входите!» Том вошел, сохраняя безупречную осанку. Он позволил профессору налить чай, подождал, пока Слагхорн удобно усядется в кресле, прежде чем заговорить. «Надеюсь, я не перегибаю палку, сэр», — начал он низким, спокойным голосом, с достаточной долей нерешительности, чтобы звучать серьезно. «Но со всем тем, что произошло в последнее время… я подумал, что лучше всего обратить ваше внимание на кое-что». «Продолжай, мой мальчик». Слагхорн наклонился вперед, его глаза сияли от интереса. Том отвел взгляд в сторону, словно с неохотой. «Просто я заметил, что одна из моих однокурсниц из Равенкло что-то необычное варит. Ничего знакомого. Я не хотел предполагать худшее, но… после Маргарет Крессуэлл, а теперь и Эдит Блейкли…» Он замолчал, на его лбу появилась тень беспокойства. «Я подумал, что вы, сэр, должны знать. Вы тот профессор, которому я могу доверять». Слагхорн сиял, выпятив грудь. «Совершенно верно, Том, совершенно верно! Осмотрительность, ответственность. Это редкие качества для студента. Вы поступили правильно, абсолютно правильно. Кто же это был? Какая студентка?» Том помедлил, ровно настолько, чтобы усилить эффект. «Олив Хорнби». В его тоне чувствовалась неохота, словно это имя причиняло ему боль. «Я не могу сказать наверняка, что это было. Но она казалась… довольно скрытной». Усы Слагхорна снова дернулись, на этот раз вниз. «Хорнби, да? Конечно, я узнаю. Скорее всего, ничего, но…» Он махнул рукой. «Лучше перестраховаться, совершенно верно. Молодец, мой мальчик, действительно молодец. С такими инстинктами ты многого добьешься». Том скромно склонил голову, скрывая в глазах искорку холодного удовлетворения. Когда он вышел из кабинета Слагхорна, коридор показался ему светлее, словно сам замок повернулся к нему лицом. И обрывки эскизов Уоррена, эти жестокие записки, больше не будут тяготить его совесть. Правосудие всегда находило свой путь. Особенно когда он сам им руководил. Слагхорн не заставил себя долго ждать. На следующий вечер после уроков вызвали Олив Хорнби, нервно прижимая к груди сумку. Шепот сопровождал ее, когда она шла за профессором Слагхорном, ее красивое лицо было искажено замешанием. Слухи распространялись как пожар по сухой траве. Хорнби поймали с чем-то подозрительным. С зельем. С чем-то связанным с нападениями. Том сидел с Рыцарями, его выражение лица было нечитаемым, когда Орион наклонился к нему с острой ухмылкой. «Слышишь? Хорнби в беде. Интересно, что может случиться», — многозначительно усмехнулся он. «Она мне никогда не нравилась. Слишком громкая», — пробормотал Абраксас. «Всегда думает, что она больше, чем есть на самом деле». Том лишь слегка усмехнулся. Ему не нужно было ничего добавлять. Остальные сами сделают выводы. К следующему утру об этом «узнали» по всей школе. Олив Хорнби затевала что-то недоброе. Это не розыгрыш. Это не осечка. Это нечто более зловещее. Когда Слагхорн наконец затронул этот вопрос на уроке, он тщательно подбирал слова. «Произошло… недоразумение. Мисс Хорнби не была виновата в недавних событиях. Зелье, найденное у нее, было… необычным, да, но не связанным с несчастьями». В комнате раздался сдавленный смех. Не виновата, но ущерб уже был нанесен. Том наблюдал, как лицо Олив вспыхнуло багровым пламенем, челюсть сжалась, когда на нее обратились десятки глаз. Она огрызнулась на девушку рядом с собой, опрокинула чернильницу и попыталась отшутиться. Это только усугубило ситуацию. К ужину никто не хотел сидеть рядом с ней. Друзья стали осторожными, боясь быть испорченными из-за близости. Даже ее ближайшая подруга Шарлотта, казалось, отдалилась, ее голос стал тихим, а взгляды – острыми. Олив Хорнби, когда-то быстрая в своих колкостях, теперь обнаружила, что колкости обращены против нее. Том наблюдал за всем этим с тихим удовлетворением. Ему не нужно было ее трогать. Он лишь слегка подправил один элемент, а остальное сделал сам замок. Слухи, смех, внезапная изоляция. К концу недели Олив ела на дальнем конце стола, прижав сумку к боку, словно отражая невидимые удары. Слагхорн мог сколько угодно разглагольствовать, настаивая на ее невиновности. Но репутация, размышлял Том, гораздо хрупкее камня. Однажды треснув, она едва ли может снова собраться воедино. И Олив Хорнби будет носить эту трещину, по крайней мере, до конца семестра. Было уже поздно в их комнате, когда Миртл набралась смелости произнести это вслух. Она села рядом с ним на кровать, слегка поджав колени, голос ее был тихим, словно она стыдилась себя. «Это плохо, — пробормотала она, — но… мне не жаль Олив. Совсем нет. Иногда я даже радуюсь». «Я ужасна?» Ее щеки покраснели, как только она произнесла эти слова, и она опустила голову. Том повернулся к ней, изучая опущенную кривую ее лица. Его губы изогнулись, это была не совсем улыбка, скорее забавное признание того, что ее невинность угасает. «Нет. Ты честна, — просто сказал он. Она удивленно подняла взгляд. — Но ей плохо. Одной. Теперь все над ней смеются». «И разве это тебя не радует?» Его тон был мягким, уговаривающим, словно он приглашал ее признаться в секрете, который она и так знала. Ее губы задрожали. «Немного. Может быть, даже больше, чем немного». Она сжала руки, растерянно. «Но я не должна так чувствовать, правда? Это жестоко». Том слегка откинулся назад, его глаза блестели в свете огня. «Жестоко?» — повторил он. «После того, что она с тобой сделала? Эти имена, письма, постоянная злоба, которую она изливала на тебя годами? Ты считаешь жестоким наслаждаться тем, что она наконец-то попробовала то, что ей дала?» Миртл помедлила, затем слабо покачала головой. «Когда ты так говоришь…» «Как что?» Он наклонился ближе, его голос стал тише, интимнее. «Как правду?» У нее перехватило дыхание. Она не могла ответить, но он увидел проблеск облегчения в ее глазах, тайную радость, которую она стыдилась назвать. Рука Тома скользнула по ее руке, теплая и уверенная. «Не принимай удовлетворение за злобу, Уоррен. Это вполне естественно. Она это заслужила. И ты заслуживаешь быть счастливым по этому поводу». Ее губы изогнулись в неуверенной улыбке, сквозь чувство вины прорвалась легкая, застенчивая улыбка. «Вот так», — пробормотал Том, нежно касаясь большим пальцем ее костяшек пальцев. «Гораздо лучше. Видишь, какая ты красивая, когда перестаешь слишком много думать?» Она сильно покраснела, пряча лицо, но улыбка осталась, хрупкая и искренняя. Взгляд Тома задержался на ней, наслаждаясь ею. Его почти забавляло, как легко она расцветала под его влиянием, как быстро чувство вины превращалось в удовольствие всего несколькими словами. Она думала, что он обожает ее невинность, и в каком-то смысле это было так. Но больше всего он обожал развращать ее, притягивая ее ближе к себе, где даже жестокость становилась чем-то, что она разделяла с ним. И она понятия не имела, что в своем облегчении, в своей маленькой, виноватой улыбке, она уже стала его творением в полной мере. Ее румянец оставался, когда она пыталась спрятать лицо, но Том обнял ее за талию и притянул к себе. Она легко прижалась к нему, словно была создана для этого. Маленькая, теплая, все еще дрожащая от тяжести ее признания. Он склонил голову, его губы были близко к ее уху, его голос был тихим и ровным, почти как колыбельная. «Тебе не обязательно всегда быть хорошей, дорогая», — прошептал он. «Со мной — нет. Я буду обожать тебя в любом случае». У нее перехватило дыхание, руки слегка сжались в его одежде. «Ты могла бы совершить что-нибудь ужасное», — продолжил он, с намеренной спокойностью поглаживая ее горло большим пальцем, — «что-нибудь, за что тебя никогда не простят, и я бы только притянул тебя к себе. Ты могла бы убить кого-нибудь своими прекрасными руками, и я все равно бы гордился тобой». Она вздрогнула, наполовину уткнувшись лицом в его грудь. Эти слова напугали ее, но в то же время окутали, словно тепло. Его одобрение, такое абсолютное, такое всепоглощающее, заглушило укол вины, все еще терзавший ее. Том почувствовал, как она растворилась в нем, ее вес был маленьким и хрупким в его объятиях, и его губы слегка изогнулись. «Видишь? Ты никогда меня не потеряешь. Что бы ты ни делала». «Я люблю тебя». Ее шепот был приглушен его одеждой. Он прижался губами к ее линии волос, вдыхая ее аромат, и в его глазах еще оставалась тень улыбки. «Хорошо», — пробормотал он. — «Тогда тебе больше никто не понадобится». Том держал её у себя на коленях, её лицо прижалось к его плечу, его рука рассеянно скользила по её спине, но его мысли уже были где-то в другом месте, вращаясь, словно часы. Василиск. Камера. Голод, который давил на грани его сдерживания, подталкивая его снова вырваться на свободу, почувствовать, как ужас прокатывается по школе. Он вкусил, что значит освободить змея, и его сила прилипала к нему, как вторая кожа. Но слишком рано, и профессора начнут связывать нити. Слишком много, и шепот станет более четким, чем-то уверенным. Терпение. Всегда терпение. И всё же это желание горело. Ему нужно было куда-то его выплеснуть, что-то, чтобы утолить гнетущее беспокойство внутри него. Его взгляд опустился на девушку у него на коленях. Уоррен, раскрасневшаяся и заплаканная, с закрытыми глазами, словно она была в безопасности, словно его объятия были убежищем, а не тюрьмой. Она так полностью поддалась ему, отдала ему свою преданность, своё тело, свои дрожащие признания в любви. Она заставляла его чувствовать себя сильным по-другому. Не как грозный наследник Салазара, не как создатель великой судьбы, а как единственный объект ее мира. Это была сила, столь же опьяняющая. И она принадлежала только ему. Он наклонился, его губы коснулись ее виска. «Нам следует проводить больше времени вместе», — легкомысленно сказал он, почти как игриво, хотя в его тоне чувствовалась нотка мрачности. Она подняла голову, широко раскрыв глаза от удивления. «Больше времени?» Легкая, опасная улыбка изогнула его губы. «Да. Я понимаю, что мне это нужно. Ты была права, я был слишком занят в последнее время». Он провел рукой по ее боку, намеренно, заставляя ее вздрогнуть. «Ты занимаешь меня. Уберегаешь от неприятностей». «Правда?» Она сильно покраснела, уголки ее губ дернулись вверх, несмотря на попытку скрыть это. «Правда». Он приподнял ее подбородок двумя пальцами, заставляя ее встретиться с ним взглядом. «Ты даже не представляешь, сколько неприятностей я мог бы причинить, если бы иначе». Его глаза блестели, почти игриво, но слишком остро, чтобы быть безобидными. Ее губы приоткрылись в застенчивой улыбке, счастье расцвело на ее лице слишком ярко, чтобы его скрыть, хотя она опустила голову, словно хотела это сделать. И Том позволил ей. Он позволил ей сиять, позволил ее теплу разливаться по нему, как солнечный свет, потому что это служило ему так же хорошо, как и страх. Так или иначе, она будет поддерживать его остроту ума, поддерживать его силу, удерживать его именно там, где он хотел быть . Рыцари собрались в старой классной комнате на четвёртом этаже, той самой, которую Лестранж наполовину сжёг во время дуэли много лет назад. Лестранж расхаживал взад-вперед, его ботинки громко стучали по камню. «Мы нанесли удар дважды. Дважды! Замок сотрясают шепоты, и все равно никто не воспринимает это всерьез. Какой смысл в этой проклятой змее, если мы ее не используем?» «Потому что мы не дети, играющие в проклятия», — спокойно сказал Том, прислонившись к столу, словно у него было все время на свете. «Дело не в шуме. Дело в контроле». «Я согласен с Лестранжем в этом. Они слишком слепы, чтобы бояться нас. Мы должны…» Малфой нахмурился, скрестив руки. «Нет». Слово прозвучало резко, окончательно, рассекая воздух. Они замолчали. Том позволил тишине затянуться, прежде чем продолжить, его тон был ровным, почти терпеливым. «Ты думаешь о днях. Я думаю о десятилетиях. Страх не создается шумом и зрелищами. Он создается терпением, точностью. Еще несколько месяцев, и эта школа будет дрожать от теней. Тогда мы решим, как далеко зайти». Орион Блэк наклонил голову, его темные волосы блестели в свете огня. «У тебя всегда свои грандиозные планы, Риддл. А мы просто хотим увидеть кровь на полу». Он слабо усмехнулся. «Малфой плачет над своим супом с тех пор, как Мирина ускользнула от него». «Она пожалеет. Она всегда жалеет», — ощетинился Абраксас. Последовавший смех был резким и жестоким, ядовитым, как только мальчишки, считающие себя неприкасаемыми. Затем Лестранж, ухмыляясь, перевел свой острый взгляд на Тома. «А как же ты, Риддл? Все эти разговоры о терпении и судьбе, а ты ведь никогда не был с девушкой. Может, поэтому ты такой сдержанный? Может, ты не знаешь, чего лишаешься?» Воздух замер. Малфой усмехнулся, Нотт подняла бровь, Блэк лишь наблюдал. Выражение лица Тома не изменилось. Он позволил тяжести молчания давить на него, пока Лестранж не поерзал, и улыбка померкла. Его взгляд поднялся, спокойный и мрачный, и последовавшая за этим тишина была естественной, как дыхание. «Ты думаешь, я не знаю, что делать с девушкой?» — спросил он мягким, неторопливым тоном. «Ты думаешь, я не знаю, что ей купить в Хогсмиде, какие слова её раскроют, какое прикосновение заставит её умолять?» Его губы слегка изогнулись, не улыбка, а что-то более холодное. «Я просто предпочитаю не тратить себя на объедки». Ухмылка соскользнула с губ Малфоя. Улыбка Лестранжа померкла. Даже глаза Нотта обострились, заинтригованные, несмотря на себя. Том откинулся на спинку стула, сохраняя полное спокойствие. «Когда я решу взять кого-нибудь, это будет не для сплетен в общежитии. Это будет потому, что она принадлежит мне целиком и полностью. И это, пожалуй, то, чего ты просто не поймешь». Никто не произнес ни слова. В комнате воцарилась тишина. Слова Тома всё ещё висели в воздухе, как дым. На мгновение ухмылка Лестранжа вернулась, словно он собирался надавить. «Значит, кто-то есть?» Бледные глаза Малфоя сузились от интереса. Даже Нотт наклонился вперед, жадно выискивая любую трещину в безупречном спокойствии Тома. Но Том лишь смотрел на них. Ни взгляда. Даже гнева. Просто неподвижный, нечитаемый взгляд, его темные глаза блестели в свете огня, такой взгляд, от которого перехватывало дыхание. Он один раз постучал пальцами по столу, точно, сдержанно. И вдруг воздух изменился. Смысл был ясен. Если кто-то и был, то она уже была его, уже неприкасаемой. Не предмет для их игр, не имя, которое они когда-либо осмелятся произнести. Смех Лестранжа затих, превратившись в тишину. Малфой снова опустил взгляд на стол. Даже Нотт откинулся на спинку стула, слабо усмехнувшись, словно уловил какой-то секрет, но не рискнул спросить снова. Только Орион Блэк встретил взгляд Тома, губы его слегка дрогнули в сухой полуулыбке, прежде чем он отвел взгляд. Тема замерла там, невысказанная, но тяжелая. И Том позволил себе едва заметную усмешку, легкую иронию по поводу того, как легко было заставить их отступить одним лишь взглядом. Тишина затянулась на мгновение дольше, чем следовало. Лестранж заерзал на стуле, беспокойно. Малфой принялся за перо, выцарапывая бессмыслицу на полях своих заметок. Хорошо. Они усвоили урок. Том откинулся назад, сохраняя невозмутимое, сдержанное выражение лица, позволяя моменту раствориться в потрескивании огня. Но внутри он чувствовал слабую искру удовлетворения. Острее, чем победа в дуэли, опьяняющую, чем ответ на вопрос профессора. Им хотелось расспросить. Им хотелось узнать, есть ли кто-то, кого он отметил как свою. Конечно, есть, такие парни, как они, всегда измеряли власть девушками, завоеваниями, тем, кем они могли похвастаться. Но в этом была их слабость. Они показывали все. Они растрачивали это впустую. Уоррен был другим. Его. Скрытый. Никто из них никогда не догадается об этом. Маленькая, книжная, заплаканная Миртл Уоррен, прижавшаяся к нему так близко, что едва могла дышать. Они никогда не увидят, как она краснеет, когда он шепчет мрачные обещания, никогда не услышат, как она рыдает, говоря, что любит его так, словно эти слова высечены из ее ребер. И это делало ее еще больше его. Секретность — это сила. Они могли хвастаться, могли бахвальничать, но именно у него было что-то, чего они не могли коснуться, что-то, вплетенное в сами его планы. Что-то окончательное. Том снова перевел взгляд на них, его губы слегка изогнулись в улыбке, словно он был чем-то недоумевшим. Рыцари переглянулись, с тревогой чувствуя что-то неуловимое. Пусть гадают. Истина принадлежала только ему. — Он нашел ее в их обычном уголке библиотеки. Миртл быстро подняла взгляд от книги, ее лицо озарилось, а затем померкло, когда она заметила блеск в его глазах. Том поставил свою сумку на стол и сел рядом с ней, слишком близко. На мгновение он промолчал, лишь изучал ее лицо, словно взвешивая, сколько рассказать. Затем он плавно произнес: «Рыцари спрашивали о тебе». Ее глаза расширились, кровь отхлынула от щек. Книга выскользнула из ее рук. «Они… что?» Его губы слегка изогнулись от ее страха. Он наклонился ближе, голос его был тихим и спокойным. «Не по имени. Не напрямую. Они спросили, есть ли у меня… компания». Пауза была намеренной, жестокой в ​​своей дразнящей точности. «Если была девушка». «Том… пожалуйста, ты не…» У Миртл перехватило дыхание, когда она сглотнула, ее взгляд метнулся к передней части библиотеки, словно ожидая их появления. «Конечно, нет», — плавно перебил он, в его тоне чувствовалась нотка веселья. «Думаешь, я предложу тебя им? Позволю им произносить твое имя?» Его рука схватила ее за запястье, удерживая ее, когда она дрожала. «Нет, дорогая. Ты моя. Только моя. Им даже в голову не придет». Ее губы приоткрылись, но звука не вышло, страх дрожал где-то глубоко внутри. Он наклонил голову, изучая ее с этим нечитаемым, почти игривым блеском. «Ты боишься». «Я не могу…» Ее голос дрогнул. «Они ненавидят меня. Если бы они знали…» «Шшш». Его большой палец медленно провел по ее пульсу, успокаивая его намеренным давлением. «В этом и прелесть. Они никогда не узнают. Ты принадлежишь мне втайне, и это делает это сильнее. Не так ли?» Ее глаза наполнились слезами, разрывающимися между страхом и странным облегчением, которое всегда приносили его слова. «Да», — прошептала она. Он наклонился, пока его губы не коснулись мочки ее уха. «Хорошая девочка. Пусть подозревают. Пусть гадают. А ты тем временем будешь здесь, дрожа от страха передо мной, позволяя мне прикасаться к тебе, когда никто другой никогда не позволит». Ее пробрала дрожь. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Бледное, испуганное, с широко раскрытыми глазами и удовлетворенной улыбкой на губах. Его рука отпустила ее запястье и скользнула под подбородок, приподнимая ее лицо. «Видишь? Тебе не нужно бояться их. Только меня. И я никогда не позволю этому страху причинить тебе боль. Только еще сильнее свяжу тебя». Ее губы задрожали, но затем она кивнула, слабо, словно под давлением. Том поцеловал ее, не нежно, а решительно, подавив ее тихий вздох страха и превратив его в капитуляцию. Пальцы Миртл крепко сжались в книге, словно она могла исчезнуть за ней. «Я бы не вынесла, если бы они узнали», — прошептала она. «Они бы что-нибудь со мной сделали». Том протянул руку, выхватил книгу из ее рук и отложил в сторону. Его рука обняла ее за плечи, притянув к себе, пока она не прижалась к нему. «Они ничего не сделают», — легкомысленно сказал он. «Если я им не позволю. А я не позволю». «Но ты же сказал, что они спрашивали…» Она подняла на него взгляд, все еще широко раскрыв глаза. «Спрашивали», — плавно повторил он, почти с оттенком веселья. «Не давили. Они бы не посмелли». Его глаза блестели, острые и загадочные. «Они думают, что я сделан из камня, Уоррен. Представь их лица, если бы они знали, что я тебя прячу». «Том… не дразни…» Ее румянец быстро вспыхнул. «Я не дразню». Его тон был мягким, уговаривающим. Он наклонил голову ближе, коснувшись губами ее линии роста волос, но не совсем целуя. «Ну… может быть, немного. Ты довольно милая, когда напугана». «Милая?» У нее перехватило дыхание. «Да. С широко раскрытыми глазами, цепляясь за меня, как будто только я могу тебя удержать». Он крепче обнял ее за плечи. «Мне это нравится». «Это несправедливо». Она съёжилась в его одежде, смущенная. Он тихонько рассмеялся, редко и низко, звук отдавался в его груди. «Жизнь несправедлива. Но тебе не нужно быть справедливой. Тебе нужно быть только моей». Ее губы изогнулись, прежде чем она успела их остановить, выдавая ее счастье, хотя она и пыталась оставаться серьезной. Том заметил проблеск ее улыбки и двумя пальцами приподнял ее подбородок. «Вот так», — пробормотал он, в его голосе прозвучала нотка озорства. «Так гораздо лучше. Не хмурься так сильно. Тебе это не идет». — Я не хмурилась, — возразила она, смущенная. — Ты хмурилась, — сказал он, делая вид, что рассматривает ее лицо как пазл. — Но я исправил это. Видишь? Я всегда стараюсь тебя улучшить. Ее тихий смех вырвался наружу, несмотря на попытку подавить его, и она снова прижалась к нему лицом, чтобы скрыть его. Губы Тома слегка изогнулись в удовлетворении. Теперь она была податливой, успокоенной, согретой его поддразниванием. И все это, не осознавая, как ловко он перевел ее от ужаса к смеху. Ее смех был приглушенным, прижатым к его груди, быстрым и застенчивым, словно она совсем не хотела его выдать. Рука Тома крепко обнимала ее за плечи, его большой палец небрежно касался изгиба ее рукава, и внешне он выглядел довольным, снисходительным. Внутри же он уже анализировал этот момент. Страх заставил ее застыть, дрожать, почти плакать, и несколькими словами, несколькими прикосновениями он превратил его в тепло, в смех. В счастье, которое она не могла скрыть, как бы ни старалась. С ней всегда было так. В его руках она так легко переходила от отчаяния к преданности, словно ее эмоции были инструментом, на котором он уже научился играть. Он мог вселить в нее ужас, а затем успокоить, сделав ее мягкой. Он мог дразнить, и она краснела. Он мог шепнуть мрачные клятвы, и она верила им безоговорочно. И разве это не своего рода сила? Василиск был ужасом, первобытным и древним, но Уоррен был чем-то более тихим, более сокровенным. Она была доказательством того, что его влияние может распространяться не только через страх, но и через любовь, через радость, через бережное переплетение того и другого, пока она не могла отличить их друг от друга. Рыцари думали, что власть — это огонь и зрелище. Они понятия не имели. Это было тоньше, богаче. Вот что значит полностью владеть кем-то. Том наклонился и нежно поцеловал её в волосы, поцелуй был едва ощутим, почти нежный. Она тихо и удовлетворенно вздохнула, её рука обхватила его грудь, словно она доверяла ему каждый вздох. А он, с едва заметной, тайной улыбкой, подумал, что это хорошо. Пусть она. Чем больше она доверяет, тем глубже погружается. Однажды она поймет, что его нельзя бросить, ни от страха, ни от радости. Она останется, потому что не будет помнить, как не бросить. В коридорах царила тишина, лунный свет проникал сквозь высокие окна, единственным звуком были их шаги. Миртл сияла, она не могла этого скрыть. Ее щеки все еще пылали от смеха, который она вела с ним раньше, ее рука время от времени касалась его рукава, словно она забыла о себе. Том смотрел на нее с легкой, снисходительной улыбкой. Она была его, безраздельно, и в эти тихие часы казалось, что замок склонился только перед ними. Но тут послышались торопливые шаги, и из-за угла появилась Хелен Эбботт, ее светлые волосы были распущены, лицо бледное от беспокойства. «Миртл!» — прошипела она, сжимая мантию. «Я искала тебя повсюду! Тебя не было в общежитии, и ты отсутствовала дольше обычного, и я боялась, что Олив может…» Ее голос дрогнул, глаза расширились, когда она увидела Тома. Вид его рядом с Миртл после комендантского часа заставил ее замереть. «Ты…» — голос Хелен дрожал от ужаса. — «Почему ты с ним?» Миртл вздрогнула, словно застигнутая врасплох, как кролик на улице. Она открыла рот, отчаянно желая объяснить, и внезапно схватила себя за запястье. Том быстро двинулся. Его выражение лица мгновенно стало холодным, резким, а голос — настолько резким, что эхом отдавался. «Я? С ней?» — сказал он безэмоционально, почти презрительно, повернув взгляд к Хелен, словно она его оскорбила. «Не говори глупостей. Зачем мне тратить время на тайные встречи с грязнокровкой?» Это слово прозвучало как удар. У Миртл сжалось сердце, губы беззвучно приоткрылись. «Я… я просто…» — Хелен моргнула, ошеломленная. «Она шла за мной следом», — плавно продолжил Том, пренебрежительным тоном. — «Жалко, правда. Следовала за мной, как тень, раз уж мы в паре на уроках зельеварения. Я вел ее обратно, прежде чем она опозорилась еще больше». Миртл почувствовала, как кровь прилила к лицу, горло сжалось от унижения. Ужас Хелен померк, ее взгляд метался между ними. Она вцепилась в руку Миртл. «Пойдем», — прошептала она яростно. «Пойдем». «Забери ее. Она твоя проблема». Том отступил в сторону небрежным движением руки, словно ему было все равно. Хелен быстро оттащила Миртл, ее хватка была защитной, голос тихий и отчаянный. «Никогда больше не подпускай его к себе, понимаешь? Он опасен, Миртл. Все это знают». Миртл не могла ответить. Ее зрение затуманилось от непролитых слез, в ушах все еще звенел голос Тома. Грязнокровка. Жалкий. Когда их шаги затихли и в коридоре снова воцарилась тишина, Том откинулся на холодный камень, сжав челюсти. Всё произошло слишком внезапно. Но это было необходимо. Конечно, необходимо. Одна ошибка — и всё, что он построил, могло рухнуть. Рыцари могли заподозрить неладное, профессора могли учуять слабость, Эбботт мог шепнуть не в те уши, а Уоррен была слишком мягкой, слишком прозрачной, чтобы когда-либо защитить себя. Лучше публично её уничтожить, чем рисковать тем, что кто-то увидит правду. Да. Это был единственный выход. И всё же… Его слова эхом отдавались не только в её голове. Грязнокровка. Жалкий. Он произнёс их так, будто они ничего не стоили. Гладко, холодно, расчётливо. Но они не были ничем. Он помнил выражение её лица. Широко раскрытые глаза, приоткрытые губы, она замерла в молчании. Она не защищалась, не пыталась спорить. Она просто приняла удар. И его резко поразило, что она могла в это поверить. То, что она будет сидеть сегодня вечером в своей комнате в общежитии, маленькая и заплаканная, и верить, что он считает её жалкой. Эта мысль встревожила его больше, чем он ожидал. Правда, он тысячу раз унижал людей словами, острее ножей. Он заставлял одноклассников плакать, ненавидеть себя, исчезать с его пути. И он никогда не задумывался. Но Уоррен была другой. Она была его. Его пальцы сжались по бокам. Он не хотел ранить её, по-настоящему. Он лишь хотел защитить их обоих. И теперь он не был до конца уверен, как снять след от этих слов. Он говорил себе, что она вернётся. Она всегда возвращалась. Её преданность была слишком абсолютной, её любовь к нему слишком сильной. Но лёгкий, незнакомый груз, давящий на его грудь, опасно приближался к чему-то другому. Не к вине. Он бы не назвал это так. Он не испытывал вины. Но он просчитался. И Том Риддл не просчитался. Его губы сжались в тонкую линию. Он скоро найдёт её. Он заставит её снова улыбнуться, покраснеть, рассмеяться, несмотря ни на что. Он напомнит ей, что она принадлежит ему, что никакое оскорбление, даже его собственное, не сможет разрушить эту связь. И если это будет означать смягчение, если это будет означать более нежное прикосновение, чем он хотел, шепот слов, которые успокаивают, а не ранят… тогда пусть так и будет. Потому что в конце концов, она всё равно будет его. Всегда его. — После урока Защиты от темных искусств коридоры были переполнены, студенты высыпали шумными волнами. Том стоял на краю, наблюдая, как Уоррен быстрыми, дрожащими руками складывает книги в свою сумку. Ее лицо было бледным, глаза покраснели, очки сползли с носа. Она не смотрела на него. Он подошел ближе, плавно и целенаправленно, пробираясь сквозь толпу, словно ее и не было. «Уоррен». Она вздрогнула от его голоса, но не подняла головы. Она резко повернулась, скользя в поток студентов, направляющихся к лестнице. Глаза Тома сузились. Он последовал за ней. «Уоррен», — повторил он, теперь уже тише, но с оттенком властности. Она прижала сумку к груди, ускоряя шаг. Ее голос, когда он наконец прозвучал, был тихим и хриплым. «Пожалуйста… просто оставь меня». Эти слова поразили его сильнее, чем он ожидал. Никто не говорил ему оставить их. Никто никогда не отстранялся от него. Он схватил ее за запястье, остановив в тени арки. Она не смотрела на него, склонив голову, слезы подступали к уголкам глаз. «Посмотри на меня», — прошептал он тихо и ровно. Ее губы дрожали. Она сильно прикусила губу и покачала головой, вырываясь из его объятий. «Я просто хочу побыть одна». Эта фраза пронзила что-то горячее в его груди. Раздражение, да, но под ним — острая боль, которую он не мог точно определить. Одна. Вдали от него. На мгновение он подумал о том, чтобы крепче обнять ее, заставить посмотреть ему в лицо, потребовать, чтобы она заговорила. Это был бы его инстинкт с любым другим человеком. Но это был не кто-то другой. Он медленно выдохнул, изучая дрожь в ее плечах, то, как она сжалась. Воспоминание о его собственных словах. Грязнокровка. Жалкая. «Я не позволю тебе игнорировать меня», — тихо сказал он, хотя его тон был тверже любого обещания. «Ненадолго». Ее глаза, полные слез, метнулись к нему, а затем снова опустились. Она покачала головой и выскользнула из его объятий, растворившись в потоке студентов, прежде чем он успел ее остановить. Том остался стоять в арке, неподвижный, как камень, его рука медленно сжималась в кулак. Он мог заставить ее вернуться. Он мог загнать ее в угол в библиотеке, потребовать, чтобы она заговорила, сломить ее сопротивление. И, возможно, он бы это сделал. Но не сейчас. Пока что он позволит ей думать, что она может держаться на расстоянии. Позволит ей почувствовать эту пустоту. Потому что она вернется. Она всегда возвращалась. И когда она вернется, она найдет его ожидающим. Готовым забрать то, что никогда по-настоящему его не покидало . К третьему дню терпение Тома иссякло. Сначала он позволял ей держаться на расстоянии. Он убеждал себя, что это сыграет ему на руку. Пусть она почувствует пустоту без него, пусть поймет, как сильно ей нужно его внимание. Она вернется смиренной, более мягкой, чем когда-либо. Но этого не произошло. Она опускала голову в коридорах, пробиралась в классы, прежде чем он успевал ее поймать, и уходила с обеда раньше. Даже когда ей не удавалось полностью избежать его — на одном уроке, мимолетный взгляд через библиотеку — она никогда не встречалась с ним взглядом. Ее губы были сжаты, взгляд прикован к парте или туфлям, вся ее осанка была напряжена, словно она могла исчезнуть, если очень постарается. Для всех остальных она была просто той же Миртл Уоррен. Тихая, незаметная, забываемая. Но Том видел разницу. Он видел ее страдания, то, как ее глаза блестели красным по утрам, опущенные плечи, молчание, которое кричало громче слов. Это было неприемлемо. Однажды вечером в общей гостиной он поймал себя на мысли, что перо бесполезно зависло над пергаментом, а записи забыты. Его мысли постоянно возвращались к ней. Искривление ее лица, слезы, которые, как ей казалось, она скрывала, то, как она не смела даже взглянуть на него. Он дал ей три дня. Слишком много. Она думала, что сможет избегать его. Она думала, что сможет жить в этом молчании. Но она не могла. Он не позволит этого. Его челюсть сжалась, когда он отложил перо. Если она не вернется сама, он примет ее обратно. Заставит ее встретиться с ним лицом к лицу. Снимет дистанцию, за которую она цеплялась, как за броню. Она была его. Она сказала это, она доказала это, и он не позволит ей переписать это молчанием. В общежитии было тихо, огонь в камине почти погас, и большинство мальчиков уже ушли. Том сидел на своей кровати, рядом лежали неоткрытые книги, на лице читалась легкая хмурость. Он, как всегда, сохранял невозмутимую осанку, но Орион это заметил. С противоположной кровати Блэк наклонил голову, его темные глаза сверкнули. «Ты дуешься». «Я не дуюсь». Взгляд Тома резко поднялся, острый, как лезвие. «Называйте это как хотите. Но я уже видел такой взгляд. Обычно, когда Вальбурга меня опозорила». Орион усмехнулся. Том ничего не сказал, лишь один раз постучал пальцами по книге рядом. Орион откинулся на изголовье, скрестив руки. После паузы голос Тома стал тихим и размеренным. «А что тогда? Когда Вальбурга тебя „опозорит“?» — насмешливо спросил он. Это вызвало сухой, забавный смех. «Зависит от дня. Иногда она кричит, иногда дуется, иногда швыряет всё, что попадётся под руку. Однажды она не разговаривала со мной целую неделю. Думал, что сведёт меня с ума своим молчанием». Он поднял бровь. «Почти сошло». Неделю? Хмурое выражение лица Тома усилилось, челюсть напряглась. Веселье Ориона стало острее. «Ты на нервах. Ты всю неделю смотрел сквозь людей». Губы Тома сжались в тонкую линию. Он отказывался подтвердить это, но молчание было достаточным подтверждением. Орион тихонько усмехнулся, покачав головой. «Хочешь совета?» — спросил он почти лениво. «Пусть дуется. Пусть плачет. А потом вернись вдвое слаще. Они не смогут устоять. Поверь мне, — его ухмылка стала резче, — у меня достаточно практики». Том долго изучал его взглядом, выражение его лица было нечитаемым, но напряжение в его плечах немного спало. Орион откинулся назад, довольный. «Что бы ты ни делал, Риддл, не позволяй ей думать, что она здесь главная. Девушки живут ради этой иллюзии. Дай ей попробовать, а потом отними. Или, может быть, ей нужно напомнить». Том не ответил, но в мерцающем свете костра его взгляд обратился внутрь, в размышления. Возможно, здесь есть чему поучиться, даже у Ориона. Он не позволит держать себя на расстоянии. Не она. — В классе было теплее обычного, котлы тихо кипели, неся в себе легкую сладость, витавшую во влажном воздухе. Ученики склонились над скамьями, перешептываясь и нервно смеясь. Слагхорн стоял впереди, его розовый шелковый жилет натягивался на живот, а руки он широко раскинул в радостном жесте. «Ну-ну! Ничто так не говорит о Дне святого Валентина, как Амортентия !» — прогремел он, голос его раскатился по камню. «Самое могущественное любовное зелье в мире. Опасное, да, но также и самое тонкое из заклинаний, и самое увлекательное для изучения. И не волнуйтесь, мои дорогие, в руках учеников оно не будет полностью действенным. Но вы все почувствуете вкус искусства, стоящего за ним». Раздался взрыв смеха. «Те из вас, кто уже работал с Амортентией над зимним проектом, сегодня помогут своим одноклассникам. Распределение по парам, как и прежде!» Слагхорн хлопнул в ладоши и начал расхаживать между учениками. «Да-да, Эбботт и Нотт. Вы двое проделали великолепную работу, вы будете помогать другим. Малфой, О'Коннелл… не хмурьтесь, Абраксас, это закалит ваш характер…» Его голос приглушили студенты. Миртл покраснела, быстро уткнувшись головой в свои записи. Том лишь кивнул в знак согласия, его лицо было нечитаемым. Вокруг них раздался смех и болтовня, студенты собирали ингредиенты. Миртл держалась на расстоянии, возясь с банкой шипов роз. Том коротко взглянул на нее, его темный взгляд был полон раздражения. Затем Эбботт подошла ближе, держа в руках корзину с измельченными лепестками, ее глаза нервно метались от Миртл к Тому. «Миртл, — выпалила она торопливо. — Хочешь, чтобы я… может, мне стоит поработать с тобой? Я могла бы помочь». «Не стоит…» Ее взгляд метнулся к Тому, резкий, недоверчивый. «Нет». Том медленно выпрямился, бросив на нее свой бесстрастный, холодный взгляд. Эбботт покраснела, но осталась на месте. «Я просто говорю, ради нее…» — «Я сказал нет. Нам не нужна помощь». Его голос был тихим, но прорезал болтовню, словно лезвие. Его взгляд задержался на ней ровно настолько, чтобы ее лицо побледнело, прежде чем он с пренебрежительной легкостью вернулся к котлу. Эбботт тяжело сглотнула, ее бравада рухнула. Она взглянула на Миртл, которая сидела рядом с ней, маленькая и напряженная, затем неохотно отступила, вернувшись к скамье Нотта и что-то прошептав. «Шипы розы», — спокойно сказал Том, как ни в чем не бывало, протягивая руку. Миртл вздрогнула, но протянула ее, ее пальцы слегка дрожали. Его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем нужно, затем снова переключился на котел. Вокруг них разносился смех, розовый пар лениво вился в подземелье. Но за их скамейкой царила тяжелая, напряженная тишина. Миртл застряла между обеспокоенными взглядами Эббота и твердым, непреклонным спокойствием Тома. Том равномерно и размеренно помешивал зелье, розовый пар поднимался вверх нежными спиралями. Рядом с ним Миртл склонилась над своими записями, плечи напряжены, губы сжаты в тонкую линию. Он тихо выдохнул, почти вздохнув. «Ты ведёшь себя капризно», — пробормотал он достаточно тихо, чтобы только она услышала. «Ты должна понимать, что не стоит дуться из-за глупостей». Она резко подняла голову, широко раскрытые глаза сверкнули от боли. Он наклонился ближе, не глядя на неё, его голос был ровным, сдержанным. «Ты думаешь, я сказал это, чтобы причинить тебе боль? После всего?» Его челюсть на мгновение сжалась, прежде чем он отпустил её, вернувшись к привычному спокойствию. «Я сказал это, чтобы защитить нас. Чтобы отвести подозрения». «Ты… был жесток». Миртл сглотнула, её горло сжалось, ресницы опустились. Она отдернула руку, сжимая перо, как щит. Её голос дрожал, мягкий, но твёрдый. «Ты не должен был быть так строг к Хелен. Она всего лишь хотела помочь». Том резко повернул голову, прищурив глаза. «Эбботт», — повторил он, слегка изогнув губу. «Эбботт снова все испортит, если ей позволят приблизиться к нам. Она безрассудна. Вмешивается во все». Он бросил взгляд через комнату, где Хелен суетилась над котлом Нотта. «Пусть она пристает к Нотту. Он ей потакает». «Она моя подруга», — прошептала Миртл, сквозь печаль пробивался оттенок вызова. Это слово что-то в нем искажало, горячее и отвратительное. Его рука замерла над кипящим зельем, костяшки пальцев побелели вокруг ложки. Он долго молчал, а когда наконец заговорил, голос его был тихим, сдержанным. «Она тебя не защитит. Не так, как я». Миртл смотрела на пергамент, отказываясь смотреть на него, ее губы были плотно сжаты. Грудь Тома горела. Он чувствовал это. Её отстранённость, её раненое молчание, её неуместная защита Эббота. И всё же, под этой болью, он тосковал по ней. По её взгляду. По её голосу, смягчающемуся только для него. Он хотел притянуть её ближе, пока она не вспомнит. Пока она не сможет притворяться, что принадлежит кому-то другому, кроме как ему. И сдерживаться, чтобы этого не сделать, было почти невыносимо. Котел между ними мерцал мягкими розовыми парами, жидкость кружилась аккуратными концентрическими кругами благодаря размеренному помешиванию Тома. Идеальная консистенция, идеальный ритм. На первый взгляд, все было безупречно. Но Миртл все еще сидела рядом с ним, напряженно, едва осмеливаясь дышать. Веселый голос Слагхорна разносился сквозь общий шум. «И как у нас тут дела, а?» Том плавно выпрямился, когда Слагхорн подошел, его глаза загорелись при виде их зелья. «Ах, классическая работа, мистер Риддл, мисс Уоррен. Прекрасная текстура, как раз нужный оттенок… да, да, у вас твердая рука для этого, мой мальчик». «Спасибо, сэр», — тут же произнес Том, плавно, как шелк. Слагхорн засиял, затем его выражение лица смягчилось, сменившись на хмурое, когда он посмотрел на них обоих. «Но, ах. Если позволите, чего-то не хватает». Он приложил палец к губам. « Амортентия — это не только ингредиенты и тепло, понимаете. Чувства важны так же, как и точность. Нужно… ах… перемешивать с умом, с теплом. Зелье это знает, понимаете?» Миртл покраснела, опустив взгляд. Челюсть Тома напряглась. Слагхорн неловко усмехнулся. «Конечно, вы еще молоды, не совсем опытны в этих делах». Его глаза заблестели. «Но даже нежность должна проникнуть в зелье. Сейчас, хм… немного прохладно за этим столом, не думаете?» Миртл прикусила губу, смущенная. Рука Тома сжала ложку для перемешивания, хотя его улыбка для Слагхорна не дрогнула. «Уверяю вас, профессор, — ровно сказал он, — зелье будет идеальным». «Да, да, я не сомневаюсь». Слагхорн похлопал его по плечу, все еще слегка нахмурившись. «Только помни, Том, зельеварение – это в равной степени дело сердца и рук. Не забывай об этом, ладно?» С последней улыбкой он, ковыляя, направился к скамье Малфоя, оставляя за собой едва слышное эхо своих слов. Тишина за их столом сгустилась. Миртл решительно смотрела на пергамент перед собой, ее руки дрожали. Взгляд Тома задержался на ее профиле, острый, беспокойный. Сердце. Он осмеливается говорить ему о сердце, когда она сидит здесь и смотрит на него так, будто он сам его вырвал. Он снова пошевелил зелье, обдуманно, точно. Зелье слабо светилось в котле, и Том подумал, сжимаясь в груди, что, возможно, если бы она только снова посмотрела на него, все могло бы получиться безупречным. Улыбка Тома исчезла в тот же миг, как Слагхорн отвернулся. Он продолжал помешивать, как всегда точно, но челюсть была напряжена, между бровями едва заметная линия. Розовый пар поднимался вверх, тонкий и бледный, лишенный того мерцания, которое должен был иметь. Несовершенство. Он ненавидел это. Его хмурый взгляд усилился, когда он увидел, как вихрь отказывается загустеть, жидкость неправильно прилипает к краю ложки. Его пальцы сжались на дереве, желание сломать ее пополам было почти непреодолимым. Рядом с ним Уоррен рискнула взглянуть на него, и хотя ее грудь все еще болела от воспоминания о его словах, она узнала этот взгляд, жесткую линию его губ, бурю, сжимающуюся в его глазах. Медленно, нерешительно, она потянулась к ложке. Ее маленькая рука коснулась его костяшек пальцев. «Позволь мне», — прошептала она. На мгновение он замер. Затем, не говоря ни слова, отпустил ее. Ее пальцы дрожали, обхватывая ручку, но запястье расслабилось, когда она начала помешивать. Круги стали мягче, не такими точными, как у него, но нежными, почти нерешительными. Пар поднимался вверх, теперь более насыщенный, более теплый, сливаясь в мягкое мерцание, отражающее тусклый свет подземелья. Глаза Тома сузились, наблюдая, как зелье размягчается под ее прикосновением, поверхность колышется, словно успокоенная. Слабое розово-золотое свечение, за которым он гнался, распространилось по нему, и вместе с ним в воздухе появилась тонкая, опьяняющая сладость. Губы Миртл сжались, когда она сосредоточилась, ресницы были влажными, щеки все еще розовыми от боли. Она не смотрела на него ни разу. Что-то глубоко в груди Тома сжалось, острое и неприятное. Желание отдернуть ложку, взять контроль в свои руки, почти одолело его. И все же он этого не сделал. Он позволил ей помешивать, позволил ей влить свое нежное, раненое прикосновение в котел. Зелье засияло. Идеально. Том сидел совершенно неподвижно, мучаясь от осознания того, что его точность подвела его, а её — нет. Зелье блестело, теперь оно было насыщенным и теплым, словно наконец-то решило жить. Рука Миртл задержалась на ложке, ее движения были меньше, медленнее, осторожнее. Том наклонил голову, изучая ее профиль. Влажные ресницы, форма губ, изгиб щеки, затронутый поднимающимся паром. Он должен был быть доволен тем, что зелье идеально. Вместо этого тишина между ними сжала их, сделав невыносимой. Он наклонился чуть ближе, его голос был низким, почти дразнящим. «Я впечатлен», — пробормотал он, — «ты собираешься сказать мне, что чувствуешь?» Ее возбуждение прервалось. Ее плечи сжались, словно она пыталась удержаться от слов. На мгновение она замолчала, и Том почти мог представить, как она дрожит. Затем, мягко, как дыхание, почти сломленная, она заговорила: «Ты не заслуживаешь знать». Эти слова застряли в нем, острее любого лезвия. Она не смотрела на него, не хотела смотреть. Ее взгляд был прикован к котлу, залитому светом, словно само зелье было безопаснее, чем встречаться с ним взглядом. Том сидел совершенно неподвижно, едва заметная улыбка, которую он изобразил, исчезла. Не заслуживаю. Его челюсть сжалась. Его рука дернулась на столе, борясь с желанием схватить ее руку, заставить ее посмотреть на него, напомнить ей, кто он, кто она. Вместо этого он позволил тишине сжаться, его взгляд прожигал ее склоненную голову. Вокруг них подземелье гудели от смеха, розового пара и беззаботной радости. Но на их скамье слова висели, как свинец. Ее слова повисли между ними, мягкие, но безжалостные: Ты не заслуживаешь знать. Рука Тома замерла на столе, пальцы медленно сжались в кулак. Он смотрел на зелье, безупречное и сияющее, но оно с таким же успехом могло быть ядом. В груди сжалось слишком сильно. На мгновение маска сползла. Он наклонился так близко, что только она могла его услышать, его голос был едва слышен. «Разве ты меня недостаточно наказала?» — прошептал он низким, надрывным, почти неслышным голосом. Миртл резко подняла голову, глаза широко раскрылись, но в следующее мгновение он уже отпрянул, словно ставни захлопнулись перед его лицом. Спокойствие вернулось, гладкое и нерушимое. Он выпрямился, поправляя наручники, как будто ничего не произошло. «Простите». Его тон был отрывистым, отстраненным, идеальной маской. Не бросив больше взгляда, Том отодвинулся от скамьи и вышел между рядами котлов, мягкое шипение пара поглотило его целиком. Миртл застыла на месте, дрожащей ложкой в ​​руке, зелье мягко мерцало перед ней. Она не знала, приснились ли ей эти слова, действительно ли она увидела трещину в нем. Но она знала, что причинила ему боль. И это пугало ее еще больше, чем когда-либо мог его гнев . Когда Том выходил из класса, его ботинки с силой ударялись о каменные плиты, каждый шаг был резче предыдущего. Он ни на кого не смотрел, не слышал болтовни и смеха, доносившихся позади. Он шел, пока коридоры не опустели, пока единственным звуком не стало глухое эхо его дыхания. Дверь ближайшего туалета с грохотом поддалась под его рукой. Он захлопнул ее за собой и вцепился в край раковины, его отражение раскололось в мутном стекле. Разве ты меня недостаточно наказал? Слова вернулись к нему, словно эхо, которое он не хотел выдавать, грубые, отчаянные. Слабые. Его кулак ударил по зеркалу. Боль пробежала по руке, когда стекло разбилось. Он крепко зажмурил глаза, почувствовав, как что-то порезало ему щеку. Он пытался привести свои мысли в порядок. Стены поднимаются, двери запираются. Окклюдировать, окклюдировать. Он пытался скрыть образ ее склоненной головы, ее дрожащий голос: Ты не заслуживаешь знать. Но боль не утихала. Она давила сильнее, царапала его, жгла под поверхностью. Он ненавидел это. Ненавидел её за то, что она посеяла это в нём, ненавидел себя за то, что позволил этому расти. С рычанием он схватил один из обломков и швырнул его в стену. Он разбился, осколки разлетелись по полу, резкий и окончательный звук раздался в пустой комнате. Он стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, рука была разбита и окровавлена. Долгое время он стоял так, глядя на это безобразие, пытаясь стабилизировать пульс. Затем он выпрямился, осторожно поправил наручники, натянул маску на лицо. В коридорах от него ожидали бы не меньше, чем самообладание. Но когда он повернулся, чтобы уйти, его внезапно накрыло головокружением. Зрение затуманилось по краям, с руки едва заметно капала кровь. В больничном крыле слабо пахло диттани и лавандой. Белые занавески колыхались на сквозняке, скрывая две окоченевшие фигуры, лежащие в дальнем углу. Окаменевшие девушки были отгорожены заклинаниями и ширмами. Том не смотрел на них. Он шагнул вперед с безупречной осанкой, несмотря на едва заметную полоску крови на щеке и багровое пятно на кулаке. Мадам Берк тут же поспешила вперед, с напряженным выражением лица. «Мистер Риддл! Мерлин наверху, что это такое?..» — «Я поскользнулся», — спокойно ответил Том, ни секунды не колеблясь. — «В одном из туалетов. Пол был мокрый». — «Глупый мальчик, береги ноги. Садись, садись». Мадам Берк цокнула языком и проводила его к койке. Она быстро взяла его за руку, цокнув языком, глядя на рану на костяшках пальцев и застрявший осколок фарфора. Том послушался, внешне спокойный, но внутренне кипящий от унижения. Ее руки слабо светились, когда она освобождала стекло. Тишину нарушил тихий шаг, и Том напрягся, прежде чем повернуть голову. Дамблдор стоял в нескольких шагах от него, его мантия была темно-синей в свете лампы, а взгляд — слишком острым. Он стоял у занавешенного угла, и чары все еще угасали в воздухе вокруг него. «Ну-ну», — мягко сказал Дамблдор, сложив руки. «В последнее время туалеты стали опасными местами, не так ли?» «Он поскользнулся. Мальчики беспечны». Мадам Берк бросила на него взгляд. Взгляд Дамблдора задержался на щеке Тома. «Похоже, так и есть». Том встретил его взгляд, не вздрогнув, хотя что-то в его груди сжалось сильнее. «Несчастные случаи случаются, профессор». «Да». Голос Дамблдора был мягким, но под ним чувствовалась сталь. «Несчастные случаи. Очень простое объяснение многим вещам». Его взгляд почти небрежно скользнул к занавешенному углу, а затем вернулся обратно. «Вам повезло, мистер Риддл, что мадам Берк здесь, чтобы вас подлечить». Берк согласно кивнула, нанося диттани на руку. Зеленый ожог слегка зашипел, аккуратно и целостно сшивая кожу. Том склонил голову, как всегда гладкий. «Да, сэр». Дамблдор еще мгновение смотрел на него, словно взвешивая молчание, а затем легкомысленно сказал: «Постарайтесь лучше заботиться о себе, хорошо? Вы же не хотите оказаться не в том месте и не в то время». Челюсть Тома напряглась, но улыбка была безупречной. «Конечно, профессор». С этими словами Дамблдор повернулся обратно к неподвижным фигурам за занавесом, а Берк поправила остатки крови. Том сидел напряженно, пульс тяжело дышал. И все же, напоминая себе, разминая зажившую руку, он понимал, что подозрение ничего не значит без доказательств. А доказательств никто никогда не найдет, пока он безупречно носит свою маску. К тому времени, как Том вошел в Большой зал, его щека представляла собой ровную линию, покрытую лишь одним швом, а рука каким-то образом была гладкой благодаря повязке. Он занял свое место среди рыцарей, как ни в чем не бывало, с невозмутимым, невозмутимым выражением лица. В зале гудело. На другом конце комнаты Миртл сидела, маленькая, за столом факультета Равенкло. Перед ней стояла нетронутая тарелка. Она повернула вилку один раз, два, но не подняла ее. Взгляд Тома легко нашел ее. Он не хотел этого. Она подняла взгляд. Всего на мгновение ее глаза встретились с его. Они задержались не на его выражении лица, а на едва заметном следе травмы на щеке, на напряжении в движении его руки. Ее губы приоткрылись, готовый вопрос, тревога оттеняла боль, все еще тяжелую в ее глазах. А затем она снова опустила взгляд, как будто мысль о том, чтобы спросить, о том, чтобы проявить заботу, была слишком опасна. Челюсть Тома напряглась. Он оторвал взгляд, сосредоточившись на монотонной речи Малфоя о раздражающих высказываниях О'Коннелла о квиддиче. Слова проскользнули мимо него, не услышав. Когда обед закончился, он поднялся вместе с остальными, мантии развевались за ним, когда они выходили из зала. На мгновение он почувствовал это. Присутствие Уоррен позади него, тихий вздох. Она почти остановила его. Почти. Но ее шаги замедлились, и она повернулась в другую сторону. Том не оглянулся, хотя его грудь горела чем-то слишком близким к ярости. Она бы спросила. Она хотела. И все же она выбрала молчание. — Ночной воздух резко обжигал его щеки, когда Том поднимался по винтовой лестнице, уже зажав сигарету в пальцах. Он жаждал уединения, возможности выплеснуть беспокойную злость под звездами. Но, ступив на каменный балкон башни, он остановился. Она уже была там. Уоррен сидела, сгорбившись, на низкой стене, плащ был обернут вокруг колен, ее волосы отражали тонкий свет полумесяца. Ее лицо было обращено к темной глади Запретного леса. Маленькая, бледная и ужасно одинокая. Том замер в тени, сигарета слабо тлела. Дюжина мыслей промелькнула в его голове за мгновение ока. Злость от ее присутствия. Желание при виде ее. Эта гнетущая боль из Большого Зала, сжимающаяся все сильнее теперь, когда он увидел, куда она убежала, когда скучала по нему. Она еще не заметила его. Ее губы шевелились, беззвучно, словно она шептала слова, которые не могла произнести вслух. Ее плечи вздрогнули. Том медленно выдохнул, шагнул вперед, и шорох его ботинок по камню возвестил о его появлении. Она резко подняла голову, глаза широко раскрылись за блеском очков. На мгновение на ее лице вспыхнула паника, затем что-то еще, более мягкое и слабое, почти как облегчение. Он подошел ближе, ночной воздух, тяжелый от дыма, вился между ними. Он наклонил голову, глядя на нее, едва заметная улыбка тронула его губы. Она быстро опустила голову, теребя плащ. Взгляд Тома задержался на ее склоненной голове, на крепко сжатых руках, обхвативших колени. Боль в его груди усилилась, превратившись в нечто вроде триумфа, хотя ярость под ней все еще горела. Она была готова позволить ему истекать кровью в молчании, и все же она тайком пробиралась сюда ночью, чтобы почувствовать себя рядом с ним. Он подошел ближе, достаточно близко, чтобы дым от его сигареты слегка касался ее кожи. «Ты что, привыкла бродить по башням, когда не можешь вынести разлуки со мной?» Взгляд Миртл взметнулся вверх, стеклянный, испуганный, и Том почти снова почувствовал ее целиком в своих объятиях. Хрупкая, преданная, дрожащая между болью и потребностью. Долгое время они оба не двигались. Ночь сгустилась вокруг башни, холодная и неподвижная, и тонкие плечи Миртл дрожали под плащом. Том не произнес ни слова. Он лишь опустился на камень рядом с ней, словно это было самым естественным в мире. Сигарета горела между пальцами, ее тлеющие угли слабо мерцали в темноте. Уоррен не смотрела на него. Ее руки оставались сжатыми вокруг коленей, взгляд был устремлен на бескрайнее черное небо. Губы плотно сжаты, дыхание поверхностное. Она не простила его, он чувствовал это по ее позе – напряженной, осторожной, мучительной. И всё же она не отстранилась, когда он отложил сигарету и обнял её. Не сопротивлялась, когда он притянул её к себе, маленькую и хрупкую под его прикосновением. Она позволила ему. Том чувствовал форму её головы у своего плеча, тепло её тела, проникающее сквозь холодную ткань его одежды. Она всё ещё дрожала, слишком уставшая, чтобы держать дистанцию, которая, как ей казалось, была необходима. Он не шепнул извинений. Ему это было не нужно. Он лишь крепче обнял её, один раз проведя большим пальцем по её руке. Тихое признание, напоминание о том, что она его, даже в тишине. И Миртл, измученная, страдающая, позволила себе прижаться к нему. Они оставались так, пока звёзды не поднялись выше, пока сигарета не погасла в каменной борозде рядом с ними. Слова не произносились. Они были не нужны. Они как-то забыли, как выносить разлуку . На следующий день Уоррен прошла мимо него в коридоре, даже не взглянув. Ее взгляд метнулся вниз, шаги ускорились, и она незаметно исчезла среди студентов Равенкло, словно его и не было. Том почувствовал это отсутствие, как лезвие. Это было абсурдно. Он повторял себе это сотню раз. Он никогда ни в ком не нуждался, никогда никого не терпел. И все же теперь эхо ее веса, прижатого к его боку в Астрономической башне, цеплялось за него, как дым, и пустота там, где она должна была быть, была невыносима. Вид ее ускользающей из его рук душил его, вызывая в груди чувство, опасно близкое к горю. Это было отчуждение. Он ненавидел это слово. Ненавидел это чувство еще больше. Он привык к ней. К тихому подчинению ее тела, когда он прижимал ее к себе, к легкому теплу ее рядом, к пульсации под ее кожей, которая напоминала ему, что она принадлежит ему. Он позволил этому случиться. Он решил впустить ее, даровать ей эту привилегию. А теперь она осмелилась забрать ее обратно? Нет. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, челюсть была сжата до боли. У неё не было на это права. Не после всего, что он отдал, не после того, как он позволил ей прикоснуться к тому, к чему никому другому не было позволено приближаться. Боль скручивала, темная и глубокая в груди. Она опасно напоминала печаль. Возможно, даже вину. Он ненавидел её форму, ненавидел то, что она исходила от неё. Том сидел в спальне Слизерина, журчание Черного озера отдавалось стеклу, книги лежали перед ним нетронутыми. Перо бездействовало. Вместо этого его мысли метались. Повернутое плечо Миртл. Ее молчание. То, как она прошла мимо него, словно прошлой ночи и не было. Он планировал держать ее рядом, проводить с ней больше времени, утолять жажду нежной любовью и преданностью. Он знал, почему он этого хотел. Почему он в этом нуждался. Потому что, когда ее не было, Тайная комната снова давила на его разум. Шипение камня, холодный пульс василиска, свернувшегося в темноте. Искушение открыть ее, выпустить на свободу. Это было бы так легко. Еще один магглорожденный, еще одна случайность. Эта мысль обжигала его гнев, обостряя его до чего-то более жестокого. Но он хотел Миртл. Она была единственным, что успокаивало его, что создавало иллюзию тепла в мире, который он всегда стремился лишь подчинить себе. Её присутствие успокаивало зуд в его руках. А теперь она задумала отказать ему? Лишить его этого? Из его гнева никогда ничего хорошего не выходило. Он это знал. Он пережил это. И он чувствовал его сейчас, кипящий под поверхностью, ищущий выхода. Если она не даст ему того утешения, ради которого он её выбрал, то что-то другое сломается.