Где она задерживается

Декабрь/январь 1942 г. Путешествие заняло больше времени, чем ожидалось. Даже с присущей ему точностью Том просчитался. Британия военного времени была непредсказуема. В сельской местности было холоднее, чем можно было ожидать: мрачные холмы, покрытые затвердевшим снегом, влажный и резкий воздух, способный разрезать легкие. Большие паровозы давно перестали прибывать, и ему пришлось дважды пересаживаться на другой поезд, а затем еще раз на что-то поменьше, местное. На какой-то кашляющий, хрипящий поезд, который, казалось, существовал только для того, чтобы обслуживать людей, которым нечем было заняться, кроме как медленно умирать в деревне, которую никто не помнил. Он не спрашивал дорогу. Ему это было не нужно. И наконец, пройдя, наверное, две или три мили по грязной узкой дороге, обсаженной живыми изгородями и разрушенными каменными заборами, он увидел деревню. Маленький Хэнглтон. На самом деле это была не деревня. Скорее, скопление домов, которые делали вид, что не замечают своего медленного разрушения. Соломенные крыши. Кривые дымоходы. Никаких машин, хотя сейчас никто не мог позволить себе бензин, но у него было ощущение еще до войны, что эти люди никогда не уезжали далеко. Он вошёл в гостиницу в пальто, застёгнутом высоко, шарф туго завязан на ключицах. Его ботинки были слишком начищены для дороги, но грязи на них не оставалось. Он шёл так, словно земля принадлежала ему. Что, в каком-то смысле, так оно и было. Гостиница стояла в центре, как это всегда бывало, прижавшись к тому, что когда-то, должно быть, было бакалейным магазином. Над головой свисала кривая вывеска, окна слабо светились жёлтым, запотев от сырости внутри. Уже почти наступил вечер, и немногочисленные прохожие лишь мельком взглянули вверх, прищурились, а затем быстро отвели взгляд. Он вошёл внутрь. Там было тепло, что ему совсем не подходило, приторно и густо от застоявшегося дыма и жира от какого-то забытого ужина. Там была стойка, очаг с низко потрескивающими углями, а за столом стояла пожилая женщина с седеющими волосами, собранными в платок. На ней был кардиган, застёгнутый до конца, и на лице у неё было равнодушное выражение, но когда она подняла на него взгляд, выражение её лица изменилось. «Боже мой», — пробормотала она, прищурившись. Том медленно, почти торжественно снял перчатки. «У вас есть комната?» Она замялась. «Да, конечно. Не занята, в последнее время. Не с тех пор, как здесь побывали последние солдаты». Он кивнул. «Пока что на одну ночь». «А как вас зовут?» — спросила она, потянувшись под стойку за журналом. Он замер. Ручка в ее руке зависла. «Уоррен», — ровно произнес он. Она слегка дернула бровью, но без комментариев записала имя. Затем она снова подняла взгляд, на этот раз смелее. «Вы очень похожи на нашего хозяина». Он поднял одну бровь. «Мистер Риддл. Живет в поместье. Большое место, большую часть года пустует. Нечасто приезжаю, но… да, вы на него похожи. Может быть, чуть бледнее. Более выразительно». «Должно быть, у меня такое же лицо», — Том осторожно улыбнулся. «Хм». Она протянула ему ключ. «Поднимитесь по лестнице, второй этаж справа. Завтрак принесли только по запросу». Он взял ключ и вежливо кивнул. «Я справлюсь. А вы бы хотели что-нибудь на ужин?» Том сидел один за угловым столиком, ожидая суп. Он даже не любил суп, но это было самое теплое блюдо в меню на доске, и ему нужно было что-то, чтобы прогнать холод. В комнате пахло картошкой, маслом и угольным дымом. В углу потрескивал старый радиоприемник, издавая какую-то невнятную мелодию о доме и очаге. Пожилая женщина подошла с миской чего-то, похожего на ячмень с луком-пореем. Она поставила ее перед ним с привычной улыбкой. «Вот, пожалуйста. Долгий день в пути, да? Вы не местный». Том не сразу поднял голову. Когда он это сделал, его лицо было спокойным, а голос — размеренным. «Просто проезжаю мимо». «Тихое время для путешествия», — задумчиво произнесла она. «Большинство людей засиживаются дома на Рождество… особенно здесь». Он слегка кивнул и медленно взял ложку супа, наблюдая за ней поверх края тарелки. Женщина задержалась. Ему не нравились люди, которые задерживаются. Но в этом случае он позволил ей это. «Многие сюда заезжают?» — спросил он, немного помедлив. «Кажется… довольно уединенное место». «О, нечасто, нет. Только те, кто едет в поместье. Дом Риддлов», — добавила она, слегка пожав плечами. «Не то чтобы они любили компанию». «Значит, это Риддлы владеют этим местом?» Том слегка наклонил голову, изображая вежливый интерес. Она кивнула. «Хозяева всей деревни. Новый, немного гордый павлин, если честно. Не то чтобы он часто показывался. В основном в большом доме, ведет себя слишком хорошо для всех нас». Она фыркнула, затем наклонилась ближе, ее голос понизился от интимности местных сплетен. «Знаешь, ты на него очень похожа». Пауза. Ложка Тома замерла в воздухе. Она усмехнулась, не заметив подвоха. «Ну, пусть это тебя не обижает. Он был симпатичным, наверное. Просто… не очень приятным типом». Том продолжил есть. Через мгновение он снова заговорил. «А хозяин… у него есть родственники?» Женщина облокотилась на край стола, вокруг неё стоял тяжёлый запах дыма и крахмала. «Молодой мистер Риддл? Ну, уже не такой уж и молодой, полагаю». Она снова взглянула на камин, затем понизила голос. «Жила-была одна женщина. Много лет назад. Хрупкая. Немного не в своей тарелке. Говорят, они поженились, но я не помню никакой церемонии. Просто… один день она была здесь, на следующий — её не стало». Ложка Тома замерла в миске. Голос женщины смягчился, в нём звучали любопытство и почти сожаление. «Об этом мало кто говорит. Вы же знаете, как это бывает. Одни считают, что она ушла. Другие говорят, что у неё не было шанса». Она кивнула, слегка прищурив глаза в сторону верхних окон, в расплывчатом направлении поместья Риддлов. «В таком большом доме много шума». Пауза. «Думаю, случилось что-то плохое. Но у местных жителей свои заботы. А мистер Риддл… он всегда умел заставить людей чувствовать себя ниже себя. Лучше не вмешиваться в чужие дела». Ему и не нужно было вмешиваться. Он уже знал ответы на этот вопрос. «Это единственное поместье в округе?» «Вы имеете в виду, помимо ферм?» Она моргнула. «Я имею в виду другие семьи». Женщина колебалась, словно взвешивая, стоит ли говорить. Но тишина в комнате и ее собственная жажда историй взяли верх. «Ну, — медленно произнесла она, — была одна семья. Немного за холмами, за деревьями. Их называли Гаунтами. Но это было давно. Очень… странные люди. Говорили, что они потомки кого-то важного, но были нищими и безумными, как зайцы. Сейчас их почти нет, или так мы думаем. Слава Богу». Том ничего не сказал, но его взгляд стал более острым. Она поправила фартук. «В любом случае, не беспокойся ни о чём подобном. Съешь свой суп, хорошо выспись. Больше здесь делать нечего, кроме как отдыхать». Том слабо улыбнулся, и она ушла. После этого он сидел в тишине, ложка остывала между пальцами, и он думал о странном переплетении родословных, которое породило его. Высокомерие и гниль. Он представлял их обоих: поместье на холме, безупречное и холодное, и где-то вдалеке — заброшенную хижину, поглощённую деревьями, воздух вокруг которой был пропитан безумием и магией. Два мира. Два имени. Он намеревался сжечь оба. Когда она исчезла за распашной дверью, напевая себе под нос рождественскую мелодию, комната померкла в её отсутствие. Том ещё немного посидел, глядя на янтарный вихрь супа, который он не собирался доедать. Эта мысль, незваная, деликатная и абсурдная, закралась к нему. Неужели это был его сосед? Увидел бы он, как она проходит мимо с корзиной белья, или зовет ребенка в саду, или сметает снег с порога по утрам, какая-нибудь веселая магловка в одолженном фартуке, с мукой на рукавах и сплетнями на губах? Его губы слегка скривились. Почти насмешка, но тише. Холоднее. Как отвратительно. Эта жизнь с теплым супом, соседями, доставшимися по наследству, и болтовней в деревенских пабах никогда не была его. Никогда не должна была быть. Не тогда, когда его бросили. Не тогда, когда хозяин поместья даже не оглянулся. Не тогда, когда весь мир решил, что он не стоит ни одной буквы, ни колыбели, ни родителя. Он подвинул миску вперед и встал. Пусть призраки останутся там, где им место, в старых домах и на устах деревенских жителей, которые ничего для него не значили. Потому что Том родился не для того, чтобы быть чьим-то веселым соседом. Он родился, чтобы хоронить такие имена, как их. Он тихо поднялся по лестнице, под каждой ступенькой скрипел камин. Комната была маленькая и немного пыльная. В углах было холодно, даже при небольшом камине. Он поставил сумку на стул и приоткрыл ее лишь настолько, чтобы проверить содержимое. Затем подошел к узкому окну и выглянул наружу. Кровать была узкая, не такая, как в отеле «Грейт Нортерн». Простыни были грубыми и слегка пахли нафталином и старым сосновым чистящим средством, шерстяное одеяло было жестким на ощупь. Не было мягкого света ламп, серебряной отделки или тихой интимности. В воздухе не витал аромат ландышей. Только огонь, низко потрескивающий в камине, отбрасывающий угловатые тени на потолок. И тишина. Том откинулся на подушки, скрестив руки под головой. Пальто висело на покосившемся стуле. Воротник рубашки был расстегнут, пояс наполовину расстегнут. Ключ лежал на тумбочке. Рядом с ним – его волшебная палочка. А рядом лежит сложенный лист пергамента, старая страница из архива детского дома. Том Риддл. Отец: Томас Риддл-старший. Мать: Меропа Гаунт (умерла). Он моргнул, глядя на потрескавшийся потолок, темнота замерла, словно затаенное дыхание, и подумал о Уоррен. Как странно, скучать по ее теплу. Он не планировал этого. Он дал ей знать, что его не будет, даже оставил записку, как какой-нибудь воспитанный любовник. Сказал ей поесть. Что он вернется. Она воспримет это как привязанность, преданность, даже. Хотя на самом деле это было связано с контролем. С обеспечением ее послушания даже в его отсутствие. И все же он представлял ее, свернувшуюся калачиком под одеялом в этой нелепой спальне Равенкло, с одной рукой на том месте, где он спал раньше. Ее глаза закрыты, ресницы влажные. Это должно было его удовлетворить. И все же он чувствовал себя холоднее, чем за последние несколько недель. В лондонском отеле пахло войной, чаем и ее сладостью. А здесь пахло плесенью и сажей. Старыми жизнями, запертыми в стенах, которые никогда по-настоящему не принадлежали им. В таких местах люди стареют незаметно, незначительными. Он ненавидел это. Поместье возвышалось за кривой оконной рамой. Черный зуб, впивающийся в небо. Он еще не решил, что скажет, когда приедет. Что сказать человеку, который их породил, а затем выбросил, словно проклятый предмет? Скажет ли он правду? Пройдет ли он по подъездной дорожке, позвонит в железный колокол, посмотрит отцу в глаза и скажет: «Ты бросил меня. Ты пожалеешь об этом». Это было заманчиво. Но что-то внутри него вздергивалось при мысли о том, чтобы назвать это. О том, чтобы вслух признать связь. Это сделало бы это реальным. Вечным. А Тому никогда не нравилась постоянство — ни в людях, ни в именах, ни в крови. И все же там жила истина. Знание, более глубокое, чем любое проклятие, которое он когда-либо изучал. Он был не просто нежеланным. Он был стерт. — Следующее утро выдалось морозным. Пронизывающий ветер скреб каменные коттеджи, дребезжал ставни и разносил вчерашний пепел по узким переулкам. Том шел, подняв воротник, вокруг него простиралась тишина, мрачная и голая под декабрьским небом. Усадьба стояла на холме, словно рана, далекая, зияющая и серая. Дорога изгибалась вверх, обрамленная голыми деревьями, и долгое время он шел молча, нарушаемый лишь мягким хрустом гравия под ногами. И вот он, там. Кованые ворота, выше его роста. Длинная гравийная дорожка. Пожелтевший плющ, обвивающий фасад. Здание, которое когда-то могло быть прекрасным, но теперь говорило лишь языком увядшего богатства и гниющей гордости. И все же оно возвышалось. Он без колебаний прошел через ворота, словно змея в заброшенном саду. Он постучал. Звук эхом разнесся по величественной тишине территории. Последовала долгая пауза. Шторы слегка подернулись. В воздухе перехватило дыхание. Затем дверь со скрипом открылась. В прихожей стояла пожилая женщина, сгорбившись и уткнувшись в тяжелый шерстяной кардиган. Ее руки слегка дрожали, не от страха, а от возраста. На ней была форма экономки, простая и практичная. На мгновение она просто смотрела. И смотрела. И смотрела. Ее рот шевелился, но сначала слова не выходили, только мягкое, хриплое дыхание, словно призрак, выскочивший из могилы. «…Мой господин?» — наконец прохрипела она. Том слегка наклонил голову. Холодный взгляд. Одна бровь приподнята. «Нет», — просто сказал он, голос его был бархатным и стальным. «Но я его ищу». Пожилая женщина моргнула, вцепившись рукой в ​​дверной косяк, словно пытаясь удержаться на ногах. «Но вы выглядите…», — прошептала она. Она покачала головой, все еще ошеломленная. «Простите, как вас зовут?» Том улыбнулся, но улыбка так и не дошла до глаз. «Уоррен», — мягко произнес он. «Том Уоррен. Я пришла поговорить с хозяином дома». Она слегка прищурилась, имя показалось ей подозрительным. Но все же кивнула. «Входите. Я позову его, если он проснется». Она отошла в сторону. Он вошел без колебаний, в воздухе витал запах сырости, старины и чего-то более сладкого. Его шаги эхом разносились по полированным полам, когда она медленно закрыла за ним дверь. И он стоял в поместье, которое должно было принадлежать ему. Перед ним тянулся коридор, отделанный деревянными панелями и увешанный портретами мужчин с узкими лицами и презрительными ртами, на которых взгляды рода Риддлов были нарисованы глазами, словно на сто лет раньше. Том поднял подбородок. Его челюсть сжалась. Он не боялся. Он пришел увидеть человека, который его покинул, посмотреть ему в глаза и решить, что будет дальше. Том ждал. В старом доме было тихо, слишком тихо для его размеров, словно сам звук научился ступать осторожно в присутствии былого богатства. Двигалась только пыль, парящая, как бледный снег, в лучах утреннего света. Он стоял у большого камина в прихожей, отказываясь садиться. Внутри было холодно, на стене застыл масляный портрет в рамке. На нем был изображен какой-то давно умерший предок Риддлов, рот тонкий, как проволока, глаза серые, как камень. Том коротко взглянул на него. Он не моргнул. Минуты шли. Он слышал где-то наверху тихий шепот, затем шаги. Дверь открылась. Медленный скрип лестницы. Тиканье невидимых часов. И тут вошел мужчина. Высокий. Гордый. Морщины на его лице выточены годами презрения и, вероятно, чрезмерным употреблением алкоголя. Темные волосы, седеющие на висках. Длинное пальто, накинутое поверх жилета из тонкой, но устаревшей ткани. Он шел, как человек, который никогда не оглядывался через плечо, потому что никто никогда не заставлял его. И он остановился. Замер на месте. Том посмотрел на него, и это было похоже на взгляд в искаженное зеркало. Были различия. Рот, ум в глазах, нарочитая выдержка, но кровь была неоспорима. Лицо Риддла-старшего побледнело. Его глаза сузились. «Что это, черт возьми?» — спросил он отрывистым, аристократическим и подозрительным голосом. На этот раз Том не улыбнулся. Он просто кивнул головой. «Ты Том Риддл», — спокойно ответил мальчик. Мужчина замер. Медленно, словно собака, чувствующая опасность, которую еще не видит, он повернулся обратно. «А ты кто?» Губы Тома изогнулись в нечто, что могло быть улыбкой или ее бледным налетом. «Я Том Риддл». Наступила пауза. Два одинаковых лица. Одно изборождено морщинами от возраста и отвращения. Другое — молодое, уверенное, сияющее чем-то гораздо более острым, чем любой аристократический оттенок. «Ты лжешь», — сказал старик, прищурив глаза. «Ты какой-то ублюдок, играющий в игры. Я не знаю, кто тебя к этому подговорил, но…» — «Ты бросил мою мать», — перебил Том холодным голосом. Риддл-старший открыл рот, а затем закрыл его. Сходство стало неоспоримым, поразительным. Воздух между ними похолодел. Он молча подошел к барной стойке и отточенными, привычными движениями налил себе стакан. «Сколько тебе лет?» — сплюнул пожилой мужчина через плечо. Во взгляде Тома мелькнула какая-то острая нотка веселья, возможно, намек на забаву. «Забавно, что ты спрашиваешь. Мой день рождения завтра, хочешь угадать?» — он жестоко усмехнулся. Пауза, потом еще одна. Он сжал стакан в руке, костяшки пальцев побелели. «Твоя мать была сумасшедшей», — наконец произнес он напряженным голосом. «Какая-то мерзкая деревенская ведьма. Не знаю, какой трюк она использовала, но однажды утром я проснулся и понял, что скован безумием». Он залпом выпил. Том не дрогнул. «Она умерла при родах», — тихо сказал он. «В одиночестве. Зимой. Ты бросил ее. Ты убил ее». «Она покончила с собой!» — закричал Риддл-старший, с грохотом поставив стакан на стол. «Это она обманула меня, приползла сюда со своими жалкими маниями величия. Я никогда не хотел ее». Глаза Тома потемнели. Его руки не двигались, но что-то внутри него сжалось. «Конечно, нет», — тихо сказал он. Напряжение нарастало. Риддл-старший усмехнулся. «Так что же это? Вам нужны деньги? Я не дам вам ни копейки. Думаете, вы можете прийти сюда и…?» Но Том улыбнулся. Холоднейшей улыбкой. «Мне не нужны ваши деньги». Он шагнул вперед, медленно и обдуманно. «У меня есть записи. Документы. Вы никогда не выходили замуж повторно. У вас никогда не было других детей. Поместье на холме, ваше драгоценное наследие Риддлов… когда вы умрете, оно перейдет в мои руки». Лицо Риддла-старшего побледнело. «Нет. Вы сумасшедший. Сумасшедший, как ваша мать…» «Нет наследников», — продолжил Том мягким, но смертоносным голосом. «Никто не сможет это оспорить. Даже завещание не сможет этому помешать, если я нажму на нужные рычаги. Все это… ваше поместье, ваше имя… может стать моим. Подходящее имя, не правда ли?» Риддл-старший дрожал, не от страха, а от ярости. «Тебе это не сойдет с рук. Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело». Том рассмеялся. Не громко. Не радостно. Это был холодный, расчетливый смех, словно треск льда, раскалывающегося по поверхности озера. Риддл-старший шагнул вперед, сжав кулак. «Сколько ты хочешь? Назови сумму и исчезни». Том наклонил голову. «Я пришел сюда не для того, чтобы исчезнуть, — прошептал он. — Я пришел, чтобы увидеть эту гниль своими глазами». Затем он отступил назад, повернувшись к двери. Разговор закончился, потому что Том его прервал. Но прежде чем уйти, он еще раз оглянулся через плечо. Мерцающий свет ослепил его, и его глаза стали казаться почти бесчеловечными. «Ты должен быть благодарен, что мне не нужно твое грязное имя. Но я вернусь», — сказал он. Затем он ушел. Он вернулся в деревню, ветер трепал пальто, а под воротником пронизывал иней. Солнце начало садиться, растекаясь по серым облакам, словно синяк на небе. Тому было все равно. Он вернулся в гостиницу с той же безупречной осанкой, той же нетронутой элегантностью, хотя что-то внутри него кипело. Он увидел то, ради чего приехал. Когда он вошел, камин в гостинице все еще горел, тихий гул разговоров стих с его приходом. Он кивнул женщине за барной стойкой, той самой, что была накануне вечером, и поднялся по лестнице, не сказав ни слова. Он едва закрыл дверь своей комнаты, как услышал это. Тихий стук. Сдержанный. Нерешительный. Старый. Он открыл дверь, слегка нахмурив брови от подозрения. Там стояла служанка, та самая, которая открыла дверь поместья раньше. В свете лампы ее лицо казалось еще старше, чем прежде, испещренное воспоминаниями, а не годами. Ее руки были крепко сложены над чем-то. «Простите меня», — тихо сказала она. «Я… не должна здесь быть». Она остановилась. Ее взгляд впился в его лицо, и Том заметил, как что-то изменилось в нем. «Ты выглядишь точь-в-точь как он», — прошептала она. «В твоем возрасте. Но почему-то немного холоднее». Том не ответил. Она опустила взгляд, словно стыдясь. «Я помню твою мать», — продолжила она. «Меропу. Она была тихой. Наверное, не совсем в своем уме, но добра ко мне. Когда она исчезла, никто не задавал вопросов. Он… мистер Риддл забрал ее вещи. Сказал, что их нужно сжечь. Но я…» Ее голос дрогнул. Из-под пальто она достала коробку. Изящную, старую, но хорошо сохранившуюся. С позолоченными краями и бархатной подкладкой. «Соболезную вашей утрате», — сказала она. Том на мгновение замер. Затем взял коробку. Она задержалась, неуверенно, затем кивнула себе. С этими словами она повернулась и ушла, ее шаги затихли. Том запер дверь за ней и поставил коробку на стол. Он не открыл ее сразу. Он стоял неподвижно, сжав пальцы по бокам. Потеря. Он не верил в это. Он сел и открыл шкатулку. Внутри был маленький флакончик духов, жидкость в котором давно испарилась. Довольно много галлеонов, как ни странно. Обручальное кольцо, простое, но дорогое. А на самом дне, завернутое в пожелтевшее полотно, лежала ее волшебная палочка. Она показалась ему неуместной в руке, и он снова положил ее. Кольцо отразило свет огня, словно воспоминание или нежити. И на мгновение Том задумался, какой бы она была. Девушкой, рожденной в грязи и безумии. Девушкой, которая любила слишком жалко, слишком одержимо и думала, что приворотного зелья будет достаточно, чтобы создать что-то вроде счастья. Что, если бы она не умерла? Что, если бы она взяла его с собой в Лондон, вырастила бы в какой-нибудь пыльной квартирке над пекарней или за магазином? Была бы она добра? Откидывала бы она ему волосы, когда у него была лихорадка, учила бы его завязывать мантии, держала бы его за руку, когда он впервые заблудился в Косом переулке? Проводила бы она его до платформы 9¾ тем первым сентябрьским утром, с глазами, полными слез, но гордыми? Аплодировала бы она, когда он присылал бы ей письма с безупречными оценками, говорила бы, что всегда знала, что он будет особенным? Он пытался представить это: тепло материнских рук на его щеках, нежность того, кто любил его, потому что сам этого хотел. Того, кто не боялся его. Кто видел в нем не зарождающегося монстра, а мальчика с темными глазами и тихим желанием быть понятым. Изменило бы это что-нибудь? Был бы он другим? Ненавидел бы он их всех по-прежнему? Он снова посмотрел на кольцо. Он подумал о Уоррен, о ее нежных руках на его спине, о ее пальцах, запутавшихся в его волосах, о том, как она шептала его имя, словно оно означало что-то прекрасное. Он подумал о том, как она целовала его, когда он дарил ей безопасность, и как она отвечала ему нежностью, так свободно, что что-то внутри него сжималось от боли. Он сжал руку вокруг кольца. Нет. Он не мог позволить себе представлять такое. Меропа Гонт была слаба. Она умерла в одиночестве на лестнице грязного приюта, оставив его на произвол судьбы незнакомцам, которые над ним издевались. Вся та доброта, которая могла в ней существовать, была похоронена ещё до того, как он сделал свой первый вдох. Этот мир, эта жизнь никогда не были реальными. Он не был создан для мягкости. Он не был создан для любви. И он никогда не позволит сентиментальности поглотить его. Всё это лишь подтвердило то, что он всегда знал. Маглы разрушают всё, к чему прикасаются. Даже любовь. Даже семью. Даже тех, за кого они женятся. Даже детей, которых они оставляют. — Огонь в камине давно погас. Когда Том встал, в комнате было холодно; сквозь замерзшее окно проникал бледный свет, серый, синий и тонкий, как кость. Пальто лежало на спинке стула, портфель был набит тем немногим, что он взял с собой, и тем, чего он не ожидал получить. Он медленно, механически застегнул пальто, пальцы были уверены даже на холоде. Кольцо, которое он сунул во внутренний карман, весило больше, чем должно было. Сегодня его день рождения. Семнадцать. Эта цифра звучала в его голове глухо, как пустота в комнате. Семнадцать означали силу. Теперь он наконец-то мог свободно колдовать. Он уже сделал больше, чем большинство волшебников вдвое старше него. И все же что-то внутри него сегодня утром стало тише. Не опустошенное, не довольное. Просто ожидающее. Он спустился вниз, ботинки тихо цокали по покосившимся деревянным ступеням. В гостинице пахло торфяным дымом и слабым чаем. Там была только старая экономка, убирающая кружки с какого-то забытого празднования прошлой ночи. Услышав его голос, она подняла глаза, и выражение её лица смягчилось. «Значит, ты ушёл?» — мягко спросила она, вытирая руки о фартук. «Не останешься на завтрак?» «Мне нужно успеть на поезд», — ответил Том мягким, но отстранённым голосом. «Жаль. Я бы приготовил тебе что-нибудь приличное». Она смотрела на него дольше, чем нужно. В её глазах читалось что-то нечитаемое. «Знаешь, я до сих пор не могу это пережить. Ты действительно очень на него похож. Те же скулы, те же глаза». Он вежливо улыбнулся ей полуулыбкой, пугающе близкой к обаянию. «Ты уверен, что ты не его мальчик?» — снова спросила она, теперь уже скорее в шутку. «Даже голос немного…» Том встретил её взгляд, и что-то внутри неё затихло. «Я ничей мальчик», — сказал он. Это не было гневом, но было окончательным. Она медленно кивнула, опустив взгляд на руки. «Что ж… тогда благополучного пути». Том ничего не ответил. Он просто кивнул на прощание и вышел на холодный утренний воздух. Небо было покрыто белым туманом, дороги скользкие от инея. Он не оглядывался. Ни на гостиницу, ни на деревню, ни на поместье, которое возвышалось, словно шрам, на холмах позади. Пока нет. Пока не придет время. Воздух стал более резким к тому моменту, когда Том добрался до окраины деревни, проезжая сквозь ряд терновых изгородей, потрескивающих от инея. Гостиница осталась позади, ее окна были затуманены зимним светом, а впереди простиралась плоская, серая местность, испещренная каменными стенами и кривыми деревьями. Он остановился. Там была дорога, ведущая на северо-восток, немощеная, забытая. Женщина упомянула Гаунтов лишь смутно, как нечто мерзкое, что иногда доносится по ветру. Он знал, где это находится. Примерно. Добираться можно было пешком, и на мгновение он задумался. Слышались слухи о кровосмешении, о безумии, о доме, пахнущем сырой гнилью и змеиной кожей. Его это не отталкивало. Он не ненавидел Гаунтов. Ненависть была слишком чистой, слишком личной. Гаунты были фактом. Разочарованием. Но также и символом. Напоминанием. Он не сотрет их имя. Он восстановит его. Он станет тем, кем им суждено было стать, прежде чем кровь разжижится, прежде чем имя заржавеет. Он не позволит им упасть еще ниже. Но всему свое время. Он повернулся обратно к деревне, его шаги стали резче, увереннее. Он видел достаточно. Пусть мертвые останутся похороненными. Ему предстояло стать кем-то большим . К тому времени, как он снова переступил порог огромных дубовых ворот замка, вечер начал проникать в камень, словно чернила в пергамент. Внутри было холодно, как всегда в Хогвартсе во время каникул, тихо и пусто, даже стены были слишком изношены, чтобы отражать звук. Его ботинки слишком громко стучали по полу. Пальто все еще пахло пеплом, инеем и деревенской гнилью. Он не ожидал увидеть ее. Но вот она. Свернувшись калачиком в мантии, она сидела в нише у лестницы в вестибюле, словно ждала там несколько часов, надеясь увидеть его, как только он вернется. Вероятно, она и увидела. Она спала. Не мирным сном, а сокрушительным, словно сломанным, человеком, который не позволял себе отдыхать, пока его тело не перестало подчиняться. Ее щеки были в красном, воспаленном от засохших слез. Ресницы дрожали. Одна рука сжимала край шарфа. Другая держала в руках маленький, жалко упакованный пакетик, слегка помятый, пока она спала на нём. Подарок, которого он не заслужил. Жест любви от того, кто должен был сдаться ради собственного блага. У него сжалось сердце, и он ненавидел это. Прошло всего два дня. И всё. Но для такой девушки, как Уоррен… девушки, брошенной, забытой собственной семьёй, тихой, умной и слишком полной любви… даже одного дня было достаточно, чтобы сломить её. Он долго стоял над ней. Молчал. Наблюдал. Затем тихо прошептал: «Ну же, дорогая. Вставай». Она пошевелилась, сонная, моргая от паники. «Т-Том?» Сначала он не ответил, просто опустился на колени и откинул волосы с её глаз, холодными пальцами касаясь тёплой кожи. Она посмотрела на него, совершенно несчастная. В тот момент, когда она поняла, что это действительно он, слёзы вернулись, быстрые, смущённые и захлёстывающие. «Тебя не было», — прошептала она, слова дрожали. «Я не знала, куда ты ушла, ты сказала, что, возможно, останешься на ночь, а потом стало два часа, и я не знала, случилось ли что-нибудь, или ты ушла, или я все испортила…» Она закрыла лицо руками. «И я тебе кое-что подарила. На день рождения». Он почувствовал, как что-то внутри него заныло, и это разозлило его. На нее. На себя. На старую гостиницу, на поместье и на женщину, которая подарила ему коробку с призрачными воспоминаниями. «Перестань плакать», — сказал он, поднимая ее подбородок. «Ты же знаешь, мне это не нравится». Она кивнула, всхлипывая, ее глаза за очками были огромными. «Я… я ждала здесь. Я не хотела тебя пропустить». Он помог ей подняться, не говоря ни слова, плотнее затянул шарф вокруг ее шеи и повел ее за запястье по коридорам, к кухонному коридору. Она спотыкалась, все еще измученная, ее конечности были слабыми от пропуска приемов пищи. Он не сбавлял темп. Просто тянул ее за собой, как свою собственность. Когда они дошли до портрета в миске с фруктами, он пощекотал грушу и открыл ее. Тепло кухни мгновенно окутало их. Дым из очага, сахар, стук кастрюль. Домовые эльфы с любопытством подняли головы. «Знаю, что поздно, но у меня день рождения», — просто сказал Том мягким, властным голосом. Этого было достаточно. Все повернули головы. Через несколько секунд они окружили их. Не слишком близко, но порхали вокруг, радостно двигаясь и шепча друг другу. «День рождения!» «Сэр спустился на кухню в свой день рождения?» «А леди… о, бедная леди была там, наверху, ждала в прихожей несколько часов». «Она даже не съела тушеное мясо, которое мы ей прислали, нет, сэр, она просто сидела и смотрела на дверь…» «Очень трагично», — торжественно сказал один из них, заламывая руки. «Мы плакали». Том никак не отреагировал. Просто поднял подбородок. «Мне нужно что-нибудь теплое. На двоих». Эльфам не нужно было повторять дважды. Под шквал хлопков и скрипучих звуков возле камина появился небольшой круглый столик, покрытый зеленой скатертью. Пара кресел с толстыми подушками, словно созданных из огня да в полымя. Свет от камина играл на кирпичных стенах. Запах теплых специй усиливался. Затем подали блюда. Густое зимнее рагу, золотистый картофель с тимьяном, печеный хлеб, клюквенный компот и глинтвейн в изящных чашках. Том отодвинул стул для Миртл, которая была слишком молчалива, ее глаза были красными, а голос терялся где-то между стыдом и благодарностью. Эльфы шептались, подавая еду. «Дама очень любит господина». «Она звала господина». «Эльфы видели, как она заснула на холодном полу, мы видели. Очень грустно». «Довольно», — резко сказал Том. «Оставьте нас». Эльфы кивнули и отступили, хотя и не далеко, и уж точно не молча. Они задержались у печей, делая вид, что помешивают в кастрюлях, украдкой поглядывая, шепчась, как перевозбужденные бабушка и дедушка, которые слишком много видели. Том ел аккуратно, методично и грациозно. Он положил еду на тарелку Миртл, не спрашивая. Она на мгновение уставилась на блюдо, затем взяла вилку и тоже начала есть. Медленно. Осторожно. Каждый кусочек успокаивал ее. Только когда они почти закончили, тарелки были наполовину убраны, а плечи расслабились, один из самых смелых эльфов снова подошел ближе. Он нервно сжал длинные руки. «Прошу прощения, сэр, — пропищал эльф, — но… не хотели бы вы что-нибудь взять с собой наверх к полуночи, может быть? Какое-нибудь… празднование Нового года? У эльфов есть бутылка. Всего одна. Забыта с рождественской вечеринки профессора Слизнорта. Очень хорошее винтажное шампанское». «Это разрешено?» — Том поднял бровь. Уши эльфа дернулись. «Нет, сэр, — прошептал он с восторгом. — Но эльфы никому не скажут. Эльфы никогда никому не скажут». Наступила коллективная тишина, затем раздался хор восторженных кивков других эльфов позади него. «Подарок с кухни на день рождения господина!» — добавил третий, широко раскрыв глаза. — «Эльфы видели маленький сверток этой дамы, господин. Она так долго ждала. Такая терпеливая. Очень преданная дама. Красивые волосы». Миртл покраснела, когда одно из маленьких существ потянулось к ее волосам, чтобы просто прикоснуться к ним. Взгляд Тома резко метнулся к эльфу. «Она моя», — просто сказал он. Холодно. Уверенно. Окончательно. Несколько эльфов поклонились. Один даже упал в обморок. Через мгновение ему в руку вложили охлажденную бутылку, перевязанную серебряной лентой. Затем небольшой бумажный пакетик с медовыми пирожными, еще теплыми. Он коротко кивнул, затем встал и оглянулся на Миртл, все еще сгорбившуюся за столом, все еще держащую на коленях смятый подарок на день рождения, словно он мог исчезнуть, если она его отпустит. «Пойдем», — сказал он. Она послушалась, и когда они уходили, эльфы поклонились, шепчась позади них, словно завершая заклинание. Они тихо поднялись на седьмой этаж. Замок был неподвижен, как иней за окнами, камни молча дышали, коридоры были почти пусты. Лишь изредка мерцали свечи в бра, словно сам замок пребывал в сне. Они трижды подошли к гобелену с изображением Варнавы Безумного. Рука Тома коснулась стены, и появилась дверь. Внутри их встретила Комната, как всегда. Темное полированное дерево, высокий книжный стеллаж, заставленный старинными фолиантами и свитками, величественная кровать с балдахином, задрапированная темно-синим и серебряным, бархатные кресла, письменный стол и волшебное витражное окно. За ним вошла Миртл, все еще в своих потертых одеждах, ее локоны были немного спутаны после долгого ожидания. Ее щеки были раскрасневшимися, пальцы крепко сжимали подарок в ее руках. Перевязанный зеленой лентой. Она встала перед ним и протянула ему подарок. Ее голос, когда она заговорила снова, был хрупким, но гордым. «С днем ​​рождения». Он не принял подарок сразу. Просто долго смотрел на нее этим серьезным, нечитаемым взглядом. И наконец, он взял сверток из ее рук. Он развязал ленту с каким-то благоговением. Медленно сняла бумагу. Внутри, в маленькой квадратной коробочке из мягкого черного бархата, лежала брошь в виде змеи. Серебряная, извилистая, с обнажившимися клыками. Элегантная. Опасная. Величественная. Он поднял брови и на мгновение замолчал. Миртл поспешила заполнить тишину. «Я видела её в витрине в переулке Медовых Грудей. Не в кондитерской, а в той, где рядом старый ювелир. Знаю, это, наверное, не тот стиль, который ты обычно… Я имею в виду, я не очень знаю, что носят чистокровные мальчики, я просто подумала…» «Мне нравится», — перебил он её. «Правда?» Она моргнула, и сердце замерло в груди. «Ты, должно быть, потратила все свои деньги», — добавил он, глядя на неё теперь с чем-то нечитаемым в глазах. «На что ещё я могла бы их потратить?» Она смущенно кивнула. Том усмехнулся, той тихой, полухищной ухмылкой, которая всегда означала, что что-то меняется в его взгляде. В её искренности было что-то грубое, что-то необработанное и упрямо мягкое, и на этот раз он позволил этому овладеть им, не пытаясь сдержаться. Он откинул прядь волос с её щеки. «Иди сюда», — сказал он. Она шагнула вперёд. Он взял булавку и аккуратно прикрепил её к лацкану своей мантии, пальцы были точными. «Значит, ты теперь меня помечаешь, Уоррен?» — тихо спросил он с улыбкой. Её губы приоткрылись. «Я не это имела в виду…» — «Я не против», — пробормотал он. Она улыбнулась, наполовину смеясь, наполовину снова готовая расплакаться. «Ты будешь его носить?» В ответ он поцеловал её в лоб. За ними тихо потрескивал огонь. Снег шелестел в окнах. И она позволила себе поверить, что они в безопасности. Время клонилось к вечеру. Миртл свернулась калачиком рядом с ним на взятой напрокат кровати, брошь в виде змеи слабо поблескивала на груди Тома. Ее веки отяжелели после всего произошедшего. Слезы, ожидание, ужин на кухне, подарок. Теперь ее ресницы трепетали, когда сон пытался ее поглотить. Она прижалась к нему так, словно ей здесь самое место. Словно внешнего мира не существовало. Словно время наконец замедлилось. Но Том не спал. Его рука медленно скользнула по мягкому изгибу ее шеи, поднимаясь к челюсти, щеке. Нежно, целенаправленно. Затем он наклонился и поцеловал ее в висок. Один раз. Потом еще раз. Затем вниз по линии челюсти к губам. «Уоррен», — прошептал он ей в кожу, голос его был мягким, низким и темным. «Ты же не собираешься проспать весь конец года, правда?» «Мм?» Она едва пошевелилась. Еще один поцелуй. «Уже почти полночь». «Теперь тебя волнует полночь?» — пробормотала она, голос ее был затуманен сном. «Меня волнует, что будет потом». Она моргнула, глядя на него, глаза её были затуманены последними признаками усталости. Но он уже ерзал, тянусь к маленькой бутылочке, завёрнутой в ленточку. Подарок от эльфов, забытое шампанское с какого-то праздника. Он открыл бутылку взмахом волшебной палочки и наколдовал два хрустальных бокала. Комната подчинилась настроению: приглушённый золотистый свет лампы, мягкие тени, танцующие по книжным полкам, шепот огня. Он налил себе бокал и протянул её ей. Она медленно села, одеяло было обернуто вокруг её бёдер, глаза широко раскрыты, полны слёз и благодарности. Они не поднимали тост ни за что, просто чокались бокалами. Она устало улыбнулась и тихо спросила: «Чего ты желаешь?» Он не ответил. Потому что правда заключалась в том, что он желал гораздо более мрачного. Контроля. Власти. Чистоты. Он не мог поднять тост за это, не с ней, прижатой к нему, словно нежное существо, которое он хотел защитить от всего этого. Поэтому он поцеловал её. На этот раз не жадно, не собственнически, а как обещание. «Надеюсь, — тихо сказала она во время поцелуя, — что у нас это повторится и в следующем году». Том ничего не ответил. Но внутри что-то сжалось, сжалось, стало яростным и ноющим. Вспышка нежелательного знания. Потому что правда заключалась в том, что он не знал, позволит ли себе снова быть таким мягким. Будет ли она вообще с ним через год. Не так. Но сегодня вечером она снова прижалась к нему, как всегда, бокал шампанского остался на тумбочке, она сонно улыбалась. Где-то снаружи, в холодном воздухе, часы начали бить полночь. Том обнял ее крепче. Словно обнимая ее, можно было остановить время. Они лежали лицом друг к другу, все еще утопая в тепле одеял, их ноги переплелись, на губах едва уловимый привкус шампанского. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом камина и прерывистым дыханием Миртл, все еще застрявшим в горле после недавнего шепота. Рука Тома лежала под ее щекой на подушке, его большой палец время от времени касался ее кожи, не по привычке, а с нарочитой нежностью. Его взгляд был непроницаем. Миртл моргнула, затем отвела взгляд. Потом снова вернулась. «Я… я знаю, ты говорил, что это может быть на ночь», — тихо начала она, голос ее немного дрожал. «Но это было две ночи. И я не знала, куда ты ушел. Я думала…» — она оборвала себя. Он не двигался. Его взгляд оставался прикован к ее глазам. «Что ты думала?» — спросил он, его голос был слишком тихим, чтобы назвать его холодным, но твердым. Сдержанным. «Я думала, может быть, с тобой что-то случилось», — прошептала она, теребя край одеяла между ними. «Или, может быть, я… сказал что-то не так, или… я знаю, что иногда бываю слишком эмоциональным, просто…» — «Ты ничего плохого не сделал», — перебил он тихо, но решительно. Она кивнула, немного слишком быстро, затем сглотнула. «Тогда почему ты не сказал мне, куда идешь?» Пауза. Что-то мелькнуло на его лице. «Мне нужно было кое-что уладить», — наконец сказал он. «С… моим прошлым». «Ты ходил в детский дом?» Его челюсть сжалась. Рука замерла на подушке. На мгновение он просто смотрел на нее, словно решая, лгать или нет. «Нет. Я ходил к отцу». У нее перехватило дыхание, и взгляд Тома на секунду отдалился, а затем вернулся к ней, как будто только она могла вернуть его обратно. «Он ничто. Меньше, чем ничто», — наконец сказал он. «Я просто хотел увидеть его, чтобы решить, что будет дальше». Миртл протянула руку и коснулась его груди, где булавка со змеей все еще слабо блестела. «Ты, конечно, совсем на него не похож», — прошептала она. «Знаю». Его голос стал резким, опасным и низким. «Я — то, что будет дальше». Она не совсем поняла, что это значит, но не стала спрашивать. Она лишь кивнула, нежно обхватив пальцами край его воротника. «Прости, что я спросила тебя так», — сказала она. «Просто… когда тебя нет рядом, всё кажется менее реальным. Как будто меня здесь нет или я могу исчезнуть». «Не исчезнешь», — сказал он почти свирепо. Затем добавил тише: «Я бы не позволил тебе». И затем, почти резко, он сократил расстояние между ними и снова поцеловал её. На этот раз не из желания, а чтобы успокоить её сомнения, чтобы запечатать её губы чем-то, напоминающим защиту, или обладание, или, возможно, и то, и другое. За пределами Выручай-комнаты замок спал. Начался новый год. И Том снова взял девушку, которая слишком мало знала и слишком сильно любила . Первое утро нового года сквозь заиндевевшие окна замка проникал бледный свет. Снег все еще цеплялся за края крыш и башен, словно забытое кружево. Коридоры снова наполнились эхом голосов и шагов. Студенты возвращались с перемены, за ними парили сундуки, смех казался чуждым после нескольких дней священной тишины. Том стоял наверху лестницы, ведущей вниз в подземелья, его черная школьная мантия была чистой и выглаженной, волосы тщательно зачесаны назад. Рядом с ним, в тихом шепоте, стояла Миртл, прижимая к себе свои вещи и готовясь исчезнуть в башне Равенкло до того, как прибудут все ее однокурсники. Они почти не разговаривали с рассвета. Что-то в этом свете снова сделало все хрупким. Он шагнул вперед, чтобы спуститься, когда внезапно его путь прервало серебристое пятно. «Ах, мистер Риддл!» — раздался веселый, дребезжащий голос Почти Безголового Ника, промелькнувший сквозь каменную стену, словно его имя только что было вызвано из потустороннего мира. «Сообщение от профессора Дамблдора. Очень настойчивый, этот. Хочет видеть тебя в своем кабинете. Сказал как можно скорее». Том медленно моргнул, взгляд стал более острым. «Сейчас?» Призрак кивнул, слегка покачивая головой на призрачном шарнире. «В самом деле. Сказал найти тебя». «Он сказал, о чем именно?» «Нет, только о личном. Но», — добавил сэр Николас с игривым поклоном, — «с Новым годом, мистер Риддл. Будем надеяться, что он принесет… просветление». Том не ответил. Призрак удалился, тихо насвистывая. Он повернулся к Миртл, которая все еще стояла рядом с ним, ее глаза были встревожены, но она старалась не показывать этого. «Ты будешь в порядке?» — спросил он. «Конечно», — кивнула она, но ее пальцы задержались на кончике его рукава дольше, чем нужно. «Я найду тебя позже», — сказал он. «Больше не ходи в туалет. Подожди в библиотеке». Она снова кивнула и незаметно ускользнула, не осмеливаясь поцеловать его на прощание на публике, оставив в его памяти лишь нежный отпечаток своего присутствия, словно остаточное изображение. Том медленно выдохнул, затем повернулся и направился к крылу Трансфигурации. Замок снова ожил, наполнился движением, но почему-то путь к кабинету Дамблдора казался холоднее обычного, дольше. Он чувствовал, как что-то меняется. Дамблдор что-то знал, а Тому не нравилось, когда его вызывали. Дверь со скрипом открылась сама собой, явив кабинет трансфигурации. Высокое помещение с высокими потолками, заставленное книжными полками и тихими заклинаниями, которые жужжали, словно сдержанные молнии, в углах комнаты. Окна были запотевшими от зимнего света. Том вошел, каждое его движение было обдуманным. Дамблдор стоял у окна, его силуэт был подсвечен, словно портрет, выгравированный на стекле и в свете. Он не повернулся сразу. «С Новым годом, Том», — сказал он спокойным, обезоруживающе мягким голосом. «Надеюсь, у тебя были спокойные каникулы». Том вздохнул. «Я вернулся вчера. Надеюсь, ты уже знаешь об этом». Затем Дамблдор повернулся, его мантия была темно-синего цвета, расшитая тонкой серебряной нитью. Его глаза, досадно нечитаемые, остановились на Томе. «Да», — мягко сказал он. «Необычное время для поездки студента». «Я совершеннолетний», — спокойно ответил Том. «Я предполагал, что школа позволит мне некоторую снисходительность». «Вы заполнили запись в журнале посещаемости», — сказал Дамблдор, подходя к своему столу. «Причиной вашего ухода был визит к семье. Должен сказать, Том, это меня довольно сильно удивило». «Это было правдой». Челюсть Тома едва напряглась. Дамблдор наклонил голову — жест человека бесконечно терпеливого, но не совсем доверчивого. «Простите, но, учитывая вашу историю… я был довольно удивлен». Пауза. Том медленно моргнул. «Мне было любопытно узнать о родословной», — сказал он. «Я изучаю родословные, как вы, вероятно, уже знаете. Я подумал, что, возможно, мне стоит посмотреть, что осталось от моей собственной родословной». «Ах», — пробормотал Дамблдор. «Благородное занятие. Хотя поиск своих корней может быть… разочаровывающим». Он сложил пальцы. «Вы нашли то, что искали?» Губы Тома приоткрылись, но сначала ответа не последовало. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то темное, что-то вроде горького смеха. «Я нашел то, что ожидал», — сказал он. Брови Дамблдора слегка приподнялись. «Я не искал любви, профессор», — добавил Том с ироничной интонацией в голосе. «Вы лучше всех знаете, откуда я родом. Я лишь хотел подтвердить то, что уже было написано». «Понимаю», — Дамблдор позволил молчанию затянуться. «И… вы случайно не проводили много времени в окрестностях Литл-Хэнглтона?» Пульс Тома участился в горле. Он встретил взгляд Дамблдора и выглядел совершенно спокойным. «Есть ли что-нибудь примечательное в окрестностях Литл-Хэнглтона?» Дамблдор не ответил. Он внимательно наблюдал за ним, всматриваясь в лицо мальчика, который никогда не дрогнул, мальчика, который всегда был немного чересчур сдержанным. «Я спрашиваю, потому что я там бывал. Неблагополучная деревня», — тихо сказал Дамблдор. «На ее полях обитают странные существа. А ваша семья, которая когда-то там жила… я бы не советовал их искать». Том ничего не сказал. Его молчание, как всегда, было крепостью. «Я бы предостерёг вас, — мягко сказал Дамблдор, — от слишком жадных поисков в грязи прошлого. Не все истины предназначены для того, чтобы их унаследовали». Том улыбнулся, холодной и элегантной улыбкой, но Дамблдор не улыбнулся в ответ. «Я беспокоюсь, Том, — наконец сказал он. — Потому что вижу, как вы гонитесь за чем-то с… рвением. А рвение, если его не контролировать, имеет тенденцию пожирать человека». Том выпрямился. «Вы принимаете мои амбиции за безрассудство». «А мою заботу вы принимаете за ограничения». В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь низким карканьем феникса, шевелящегося в пепле. Затем Дамблдор тихо заговорил снова. «У вас огромная сила, Том. Но мир не обязан проявлять к вам понимание просто потому, что он причинил вам зло. Сила без сочувствия — это…» «Бесполезно?» — перебил Том, в его голосе сквозила ярость. «Одиночество, — сказал Дамблдор. Что-то в воздухе изменилось. Мальчик и профессор стояли в комнате между веками. Один уже строил свое царство теней, другой еще немного придержал дверь. Наконец, Том склонил голову. «Это все, профессор?» Дамблдор еще немного посмотрел на него, затем кивнул. «Пока что». Том повернулся, его мантия коснулась каменного пола, словно предложение, завершившееся само собой, когда он снова услышал голос мужчины. «И Том?» Он обернулся через плечо. «С днем ​​рождения», — профессор попытался улыбнуться, но в его улыбке звучали нотки грусти и беспокойства. Том кивнул и не оглянулся. После обеда Том вошел в мальчишескую комнату с видом человека, который здесь свой. Не просто как очередной ученик, а как нечто, высеченное из самого камня этих подземелий. Под низким потолком лениво клубился дым, пахло табаком, магией и амбициями. Абраксас Малфой поднял взгляд со своей кровати, где он лежал, словно ленивый кот. «Смотри, кто наконец вылез из своей норы». «Привет и тебе тоже», — холодно ответил Том, расстегивая мантию и скидывая ее с края кровати. «Я и не знал, что у меня есть обязанности». «У тебя всегда есть обязанности», — сказал Орион, не поднимая глаз от книги. «Только никогда перед людьми». Том ничего не сказал. «С днем ​​рождения, Риддл», — протянул Нотт, — «семнадцать, и ты все еще красивее большинства девушек в этой школе». «Икар», — сказал Орион Блэк, взглянув поверх книги, которую он явно делал вид, что читает, — «дай ему эту штуку». Лестранж схватил тонкую, отполированную жестяную банку и бросил её Тому. «Мы собирались зажечь их в твою честь прошлой ночью, когда вернёмся. Но тебя здесь не было. Снова». Том легко поймал банку в воздухе. Несмотря на забвение, он иногда всё ещё задавался вопросом, не стоило ли убить мальчика за то, что тот когда-либо прикоснулся к тому, что принадлежало ему. Но он этого не сделал, поэтому похоронил это где-то внутри себя. «Египетский?» — промычал Том. «Конечно. Настоящий. Я бы не стал оскорблять твой вкус нормированной дрянью». «И огненный виски», — сказал Абраксас, поднимая наполовину опустошённую бутылку. «1921 года. Предоставлено погребом Малфоя». «Как мило с вашей стороны». Том посмотрел на подношения. «Мы стараемся», — сказал Нотт, подталкивая к нему стакан. «Ну и что? Что ты сделал? Проклял кого-то? Основал свой темный культ в лесу? Пережил трагическое пробуждение сироты?» Том взял стакан, медленно помешивая янтарную жидкость. «У меня были дела». «Конечно, были», — сказала Лестранж, откидываясь на спинку зеленого кресла. «А я-то думал, может быть, ты тихонько отмечаешь свой день рождения где-нибудь, например, у человека». Том слабо улыбнулся, но ничего не объяснил. Никто не спрашивал о его празднике, по сути. Они давно уже усвоили, что не стоит требовать того, чего Том Риддл не предлагает. Все подчинялись ему, даже когда насмехались, даже когда были жестоки. Он был центром их круга, признавали они это вслух или нет. «Хорошо», — наконец сказал Абраксас, выдыхая дым. «Будь загадочным. Ты всегда такой». Том через мгновение встал и налил себе стакан. Пусть они останутся в темноте, подумал он. Он откинулся на спинку кресла, позволяя свету огня скользить по его скулам. Он пил. И строил планы. В подземелье гудели тихие голоса и смех, огненный виски поблескивал янтарным блеском в граненых бокалах, дым вился к низкому потолку, словно застывшая магия. Орион Блэк сидел, словно хозяин комнаты, стряхивая пепел в серебряное блюдо. Абраксас Малфой, закатав рукава до локтей, рассказывал о новогоднем бале своей семьи и о полупьяной дуэли, которую его кузен проиграл заколдованному зеркалу. Том сидел на краю кровати, рядом с ним стоял пустой стакан. Он почти ничего не сказал. Пусть говорят они. «Икар», — окликнул Блэк, бросив Лестранжу кусок пергамента. — «Все еще говоришь о той француженке?» — «Уже нет. Она — сплошная головная боль». Икар усмехнулся. Нотт сухо рассмеялся и медленно отпил из бокала, а затем, слишком небрежно, произнес: «По крайней мере, она умеет строить предложения. Письма Хелен Эбботт — как поэзия». Слова прозвучали как заклятие. Взгляд Тома не отвелся сразу. Вместо этого он позволил моменту настояться, наблюдая за огнем. «Хелен Эбботт?» — хищно усмехнулся Лестранж. — «Мы все еще обсуждаем маленькую мышку из Равенкло с белокурыми волосами?» — «Она едва ли мышка», — пробормотал Нотт, — «умная. Даже симпатичная. И она видит». Он откинулся назад, голос его немного дрожал от выпивки. «Видеть?» — Блэк поднял бровь. «Как люди. Она пишет о них. Не как какая-то глупая девчонка, что-то записывающая в дневник, а скорее… как будто она постоянно о чём-то думает». Рука Тома медленно и размеренно обхватила ножку бокала. Он поднял взгляд, выражение его лица было нечитаемым, голос спокойным. «И что она в тебе находит, Нотт?» Мальчик моргнул, не совсем понимая, шутка это или укол. «Я ей нравлюсь, — сказал он с улыбкой, — она говорит, что мои секреты делают меня интересным». Губы Тома дрогнули, ни улыбки, ни одобрения. Он сделал глоток, словно обдумывая слова. «Она живёт в одной комнате с Миртл Уоррен, не так ли?» — рассеянно спросил Абраксас. «Грязнокровка, ради которой Том бросил меня на уроке зельеварения. Девушка почти не разговаривает». «Она странная, — слишком быстро кивнул Нотт. — Тихая и всегда что-то рисует. Эбботт однажды упомянул её, сказал, что она слишком много волнуется». «О чём?» — тихо спросил Том ровным тоном. Нотт пожал плечами. «Понятия не имею. Ничего важного. Хелен сказала, что у нее бывают перепады настроения, она пропадает, плачет в туалете…» — «Довольно», — сказал Том. Тихо, но окончательно. Словно лезвие, пронзающее бархат. Все замолчали. «С каких это пор тебя волнуют плаксивые рейвенклоуцы, Риддл?» Орион прищурился, теперь уже с любопытством. Том улыбнулся. «Нет. Мне надоели маглокровки. И меня волнуют сплетники. Эбботт наблюдает. Пишет. Разговаривает. Я бы посоветовал быть немного… осторожнее». Пауза. Нотт слегка покраснел, внезапно осознав тяжесть этих слов. «Она чистокровная. И ничего серьезного. Просто письма». Взгляд Тома задержался на мгновение дольше, чем следовало. Затем он встал, стряхнув с мантии несуществующую точку. «Даже письма могут быть опасны», — сказал он. «Особенно в чужих руках», — и с этими словами он оставил их в мерцающей темноте, оставляя за собой клубы дыма . Сначала она его не заметила. Ее нос был уткнут в учебник, колени поджаты под мантию, ноги поджаты, как у кошки, греющейся на солнышке. Запах старых страниц витал в воздухе, но под ним ощущалось то мягкое, нежное цветочное тепло, которое замечал только он. Том бесшумно шел между стеллажами. Он не был зол, не совсем. Ему просто нужно было увидеть ее, посмотреть на нее и понять что-то жгучее, что-то глубоко внутри. Уоррен заметила его только тогда, когда скрипнул стул рядом с ней. Она вздрогнула, и ее лицо тут же просветлело, стало мягким и интуитивным. «Том… привет. Я не думала…» Он не дал ей договорить. «Я был с Рыцарями, — сказал он. — Они разговаривали. Особенно Нотт». Ее брови слегка приподнялись. «Нотт? Тот, что в паре с Хелен на уроках зельеварения?» «Он переписывается с ней». Его голос был ровным, но что-то в нем шевелилось. «Они переписывались во время каникул». «О», — Миртл моргнула, затем выпрямилась. «То есть… в этом нет ничего странного. Хелен хорошая. Она пишет письма почти всем, и, кажется, он ей нравится. Не то чтобы я понимала… он кажется жестоким, но…» — «Ты говоришь с ней обо мне?» Вопрос прозвучал как железная гиря. Уоррен уставилась на него, слова застряли у нее в горле. «О чем?» — «О нас», — уточнил он. «Ты говоришь с ней о нас?» — «Нет», — быстро ответила она. «Конечно, нет. Том, она моя подруга, но я бы никогда… я бы не…» Том изучал ее лицо. Она говорила искренне. Честно. Он это видел. Но это не успокаивало так, как должно было. «Она наблюдательная», — пробормотал он, теперь уже понизив голос. «Пишет о людях и видит вещи. Это делает ее опасной». — «Она не опасная», — мягко сказала Миртл, — «она просто любопытная». Взгляд Тома метнулся к пергаменту у нее на коленях. «Любопытство — вот как люди умирают». Его голос был спокойным, почти разговорным, но он прозвучал как свинцовая гиря в тихом проходе между полками. Лампы над ними едва заметно мерцали, тени дергались. Миртл замерла, слегка сжимая пальцы на краю пергамента. Ее взгляд устремился к нему, всматриваясь. В его лице не было жестокости, никакой угрозы. Но было что-то, чего она до конца не понимала. И все же она чувствовала это в позвоночнике. Ее голос, когда он наконец прозвучал, был едва слышен. «Ты бы…» — она сглотнула. «Ты бы что-нибудь со мной сделал? Если бы я слишком заинтересовалась?» Выражение его лица не изменилось. На мгновение он просто смотрел на нее. Долгая, нечитаемая тишина давила между ними, как стекло. Затем он медленно наклонил голову. «Ты делала?» «Нет. Конечно, нет». Миртл быстро покачала головой. Еще одна пауза. Его взгляд сузился, но не от подозрения, а от чего-то гораздо более тонкого. Почти как от сожаления. «Нет», — наконец произнес он тише. «Конечно, я бы не причинил тебе вреда». Пауза. Его взгляд на мгновение опустился на ее дрожащие руки, а затем вернулся к ее лицу. «Не тебе». Она вздохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание. Но что-то внутри нее все еще дрожало. Не от страха перед ним, не совсем. Это было что-то более странное, что-то более темное, как будто стоишь слишком близко к пропасти и не хочешь отступать. «Я просто…» — тихо сказала она. «Я не хочу, чтобы ты думал, что я когда-нибудь предам тебя. Даже случайно». «Я знаю», — сказал он. Он шагнул вперед, сокращая расстояние между ними. «Ты другая. Но другие…» Его голос затих, но его рука двинулась, костяшки пальцев коснулись ее щеки. «Ты меня не боишься», — сказал он, скорее как вопрос, чем как утверждение. Миртл посмотрела на него искренне. «Иногда боюсь». Он замер. «Но я люблю тебя больше, чем боюсь», — тихо добавила она. Том не ответил сразу. Его рука задержалась на её лице, затем опустилась на шею, тёплую и шершавую. Её слова эхом отдавались в его голове: « Я люблю тебя больше, чем боюсь тебя». И он не знал, делает ли это её глупой или опасной. Возможно, и то, и другое. «Тебе не стоит бояться», — наконец пробормотал он, его голос стал тише, бархатным, опасным в своей нежности. «Не тебе». Он наклонился ближе, прижав губы к её виску. Она вздрогнула. Затем он отстранился, не отводя взгляда. «Но если Хелен задаст вопросы… солги. Ради нас обоих». Она быстро кивнула. «Хорошо. Я буду осторожна, обещаю. Но я ничего не говорила, не могу. Я даже не сказала ей, что ты… что мы…» Она запнулась, щёки покраснели. «Что мы что?» Том слегка наклонил голову. Миртл отвела взгляд. «Я даже не знаю, кто мы». Это заставило его замолчать на мгновение. Затем, тихо и почти слишком нежно, он наклонился ближе. «Ты моя. Вот кто мы есть». Потом, словно ничего не произошло, словно мир не перевернулся с ног на голову, он вытащил пергамент с её колен и снова протянул ей. «Теперь, — сказал он немного слишком мягко, — дочитай и иди ужинать. Тебе нужно поесть». Она снова кивнула и нервно улыбнулась. «Хорошая девочка», — прошептал он и, в мгновение ока, исчез между полками, словно тень, которой никогда не место на свету. Замок ожил с началом нового семестра. Вернулись сундуки. В общих комнатах снова разожгли камины, а зачарованный потолок в Большом зале сбросил свой праздничный снег, уступив место унылой январской серости. Расписание раздали без лишней помпы, и Миртл снова оказалась в библиотеке, но не ради Тома. Их мир снова сузился. Дни больше не принадлежали им. Они сидели раздельно на занятиях, за исключением уроков зельеварения. Они снова двигались как студенты, а не как тени, скользящие по лондонским улицам, или как влюбленные, сплетающиеся под наколдованными простынями. Странным был этот переход, как быстро все исчезло за расписанием и рассеянными лекциями. Миртл проходила мимо него в коридорах, и иногда он даже не смотрел на нее. В другие разы он лишь слегка касался ее запястья кончиком пальца, проходя мимо, но редко останавливался. Даже в библиотеке он теперь не всегда был там. У него были дела. Всегда дела. И Миртл, хотя и никогда не говорила об этом вслух, понимала. В те моменты, когда он был рядом, она украдкой поглядывала на него, делая вид, что занимается подготовкой к экзаменам, он делал пометки на полях, которые она не понимала. Иногда он протягивал руку и клал её на колено или смотрел на неё так, словно говорил: « Ты всё ещё моя». Но долгих послеобеденных часов больше не было. Никакого Лондона. Никаких подарков на дни рождения или Рождество. Она вспомнила брошь в виде змеи, которую подарила ему. С тех пор она её не видела. И всё же он никогда не отпускал её. По-настоящему. Иногда, после ужина или между занятиями, он затаскивал её в тихий коридор и прижимал к стене. Его руки обхватывали её лицо, крепко, но не грубо, и он целовал её, словно отвечая на что-то. Потом он уходил. Она даже не задала вопроса. В ту ночь Миртл вернулась в свою комнату и несколько часов лежала без сна, глядя в потолок, сжимая пальцами подаренный ей альбом для эскизов. Она никогда не смела жаловаться. Как она могла? Он выбрал её. Он назвал её тёплой. Он обнимал её, целовал, позволял ей спать в своих объятиях. Это было больше, чем кто-либо когда-либо давал ей. Она не могла быть глупой сейчас, не могла быть нуждающейся. Не тогда, когда он был так важен, когда он строил нечто, что она не могла до конца назвать, нечто тяжёлое, опасное и предназначенное судьбой. И она была его секретом. Этого должно было быть достаточно. Он не собирался её искать. Когда он вошёл в коридор, там царила тишина. Пусто, нарушаемая лишь мягким капанием старых труб и приглушённым эхом давно забытых шагов. Он пришёл послушать. Снова почувствовать вход. С тех пор как он вернулся из Литтл-Хэнглтона, Тайная комната притягивала его, словно фантомная конечность. Ноющая, постоянная, бессонная. Он медленно со скрипом распахнул дверь сломанного туалета, держа палочку в руке, его взгляд был острым, как расчёт. И замер. Она была там. Сидела, как всегда, на противоположной стороне, подтянув колени к себе, прислонившись спиной к каменной стене, словно призрак самой себя. Она резко подняла голову при звуке двери, и на мгновение в её глазах мелькнул страх. Но только на мгновение. Затем её взгляд смягчился. «Том». Альбом для эскизов лежал у неё на коленях, уголь размазался по пальцам. Дюжина растрёпанных волн выбилась из косы, обрамляя лицо чем-то почти слишком хрупким. Её мантия казалась ей слишком большой. Он ничего не сказал. Его челюсть сжалась. «Я… я не думал, что ты придёшь сюда сейчас. Я просто хотел порисовать, Олив Хорнби вернулась и…» — «Тебе не следовало здесь быть», — резко сказал он тихим голосом, полным скрытой ярости. — «Я же говорил тебе не возвращаться сюда». Её плечи сжались, словно она физически уменьшилась. «Я знаю. Я просто… мне здесь хорошо. Вот и всё». Она посмотрела на свой альбом для эскизов. И тогда он увидел это — своё собственное лицо. Несколько его вариантов. Затенённое, задумчивое, отстранённое. Позы, которые она, должно быть, запомнила наизусть. Его профиль чернилами. Его глаза карандашом. Изгиб его рта, снова и снова. Он медленно выдохнул. Что-то в его груди сжалось, и на мгновение он не понял, что это. Миртл моргнула, её щёки покраснели. «Прости», — прошептала она. «Знаю, это глупо. Просто не знала, куда еще…» Он пересек комнату в два шага и поцеловал ее. Без предупреждения. Без слов. Его руки грубо обхватили ее лицо, большой палец был испачкан графитом с ее щеки. Ее альбом для эскизов соскользнул с колен и упал открытым на кафельный пол. Он целовал ее, пока ее извинения не растворились в воздухе. Он целовал ее, пока она не вцепилась в переднюю часть его мантии, словно утонула без нее. Он целовал ее, потому что не мог вынести того, какой маленькой она казалась, какой грустной была ее голова, когда она смотрела на него, и потому что это было проще, чем сказать, что он не спал несколько дней. Что он постоянно слышал шелест чешуек в своих снах. Что он стоял на краю пропасти и видел в ней свое собственное лицо. «Тебе нельзя грустить здесь», — пробормотал он, прижимаясь губами к ее губам. «И тебе нельзя грустить из-за меня». «Нельзя», — прошептала она, задыхаясь. «Я просто… скучаю по тебе». «Ты в моих руках», — сказал он. Его рука нашла её запястье и притянула его к его груди. А затем он снова поцеловал её. На этот раз медленнее, но глубже, словно высекая правду у неё на устах. Что бы ни дремало под ними, оно может подождать. Ещё немного. Он молча вывел её из туалета. Коридор за ним всё ещё был пуст, тускло освещённый мерцающим светом факела, скользящим по влажным каменным стенам. Миртл крепко сжимала свой альбом для зарисовок, пальцы всё ещё были испачканы углем, губы её раскраснелись и отстранились от его поцелуя. Она взглянула на него, глаза были полны вопросов, которые она ещё не осмеливалась высказать. Когда они дошли до поворота к главной лестнице, он остановился. «Ты больше сюда не придёшь», — сказал он тихо, но с железной решимостью. Его взгляд не встретился с её. Она остановилась. «Почему нет?» Он не ответил. «Том, почему? Что здесь такого, чего я не вижу?» Её голос повысился настолько, что едва слышно эхом разнёсся по коридору. Свободная рука потянулась к нему, умоляя. Он резко повернулся к ней. «Потому что я так сказал». «Это не ответ». Затем он посмотрел на неё, и что-то замерцало в его взгляде, тень, прошедшая по луне. «Это опасно». «Но я не боюсь…» — «А следовало бы». Слова пронеслись между ними, словно холодный ветер, пронзая ту нежность, которая только что прошла в туалете. У нее перехватило дыхание. Его выражение лица стало нечитаемым. Холодное, выточенное. Лицо, которое он носил для всего мира, а не для нее. «Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось», — добавил он наконец, тише, сдержаннее, но все еще с той мрачной серьезностью, которая пронизывала каждый слог. «Ты должна знать, что я желаю тебе только лучшего… И я не должен тебе ничего объяснять, верно?» «Но я думал…» Она сглотнула, опустив глаза. «Ты думал неправильно». Мгновение молчания. Затем, мягче, но не мягче, он добавил: «Возвращайся в свою комнату. У тебя занятия утром». «Ты на меня сердишься?» Ее голос был едва слышен. «Нет». «Тогда посмотри на меня». Он помедлил, а затем наконец встретился с ней взглядом. Выражение его лица смягчилось, словно даже сейчас, когда каждый инстинкт подсказывал ему защитить то, что он нашел в темноте, он не мог вынести грусти в ее голосе. «Я не злюсь, Уоррен, — тихо сказал он. — Но мне нужно, чтобы ты делала, как я говорю. Мне не нравится, когда ты мне не доверяешь». И прежде чем она успела спросить еще раз, он наклонился и нежно поцеловал ее в висок. Собственнический. Окончательный. Заключительный. Она смотрела ему вслед, не говоря ни слова, эхо его шагов исчезало в темноте, словно заклинание исчезновения. И хотя она стояла одна, она не чувствовала себя покинутой. Она просто чувствовала холод. — В гостиной Слизерина никогда еще не было так тихо. Было поздно, слишком поздно для всех, кроме тех, кто принадлежал сюда по крови, по имени, по наследству. Огонь горел слабо, едва слышно шипя в камине, словно что-то полуживое. Снаружи Черное озеро представляло собой тихий, словно обсидиановый лист, неподвижный, как стекло. Все четверо ждали. Орион откинулся в изумрудном кресле, его сигарета слабо тлела в тени. Нотт сидела, словно вопросительный знак, сжав пальцы, с оценивающим взглядом. Лестранж закинул ноги на подбородок, сапоги были грязные, глаза закрыты, но он внимательно слушал. Малфой, конечно же, ходил взад-вперед. Слишком беспокойный, чтобы сидеть. Том вошел бесшумно. Его черная школьная мантия была небрежно перекинута через плечо, и свет огня, холодный и отполированный, как кремень, попадал ему в глаза. Тишина тянулась долго, тяжело, пока он наконец не заговорил: «Я нашел это». Орион выпрямился. Руки Нотт дернулись. Малфой перестал ходить взад-вперед. Том не спешил и сел в кресло с высокой спинкой. «Легенды правдивы», — тихо сказал он. «Полты Слизерина существуют». Слова поразили воздух, словно заклинание. «Ты уверен?» — тихо и резко спросил Нотт. «Я открыл их». Лестранж выругался себе под нос, единственный, кто осмелился первым разрядить обстановку. «И?» — Орион наклонился вперед. «Они под замком. Глубоко под ним». Голос Тома был спокойным, слишком спокойным. «Вход… уникален. Древняя магия. Парселтонг». «Конечно», — сказал Малфой, и в его словах чувствовалось благоговение. «Только истинный наследник». Том посмотрел на него. Взглядом, который не поправлял, не отрицал. «Там что-то есть внизу», — продолжил он. «Существо. Не проснувшееся, пока нет. Большое. Рептилоподобное». На мгновение все замолчали. «Очищение…» — медленно произнес Абраксас, его голос был тихим от благоговения. «Это возможно. Мы могли бы снова сделать Хогвартс чистым». «Пока нет», — тут же ответил Том. Все повернулись к нему. Наконец он поднялся и медленно зашагал перед камином. Свет цеплялся за его фигуру, словно тень. «Вы понимаете, что это значит?» — тихо спросил он. «Вы хоть представляете, какую силу это нам даёт?» «Очистить…» — начал Орион. «Править», — перебил Том. «Контролировать то, что Слизерин оставил истинному наследнику. Это не инструмент для безрассудного использования. Не для ваших личных вендетт. Это нечто совершенно иное». Тишина была густой от недосказанного. «Но вы будете использовать это», — наконец сказал Лестранж осторожным тоном. Том сначала не ответил. Он повернулся обратно к огню, наблюдая, как тлеют угли. «Когда придёт время». «Вы видели это? Это Василиск?» Нотт прищурился, и Том кивнул. «И вы уверены, что он подчиняется?» — спросил Орион. «Он пошевелился», — сказал Том. «Оно меня услышало. Вероятно, оно меня как-то знает». Снова воцарилась тишина, одновременно благоговейная, испуганная и завороженная. «Значит, это правда. Ты наследник Слизерина». Абраксас выдохнул. Том наконец улыбнулся, едва заметно. «Вы сомневались?» «Мы — нет», — быстро ответил Лестранж. «Никогда». Но что-то в выражении лица Тома говорило о том, что он знал лучше. Что он видел проблески колебания, слишком долгие взгляды, ожидание, станет ли миф человеком. «Я говорю вам это», — тихо произнес Том, — «потому что я верю, что у вас хватит здравого смысла не говорить об этом. Не произнести ни слова. Теперь это секрет, связанный кровью». Наступила тишина. Затем все четверо кивнули один за другим. «И когда?» — спросил Абраксас. «Когда я скажу», — ответил Том. «Не раньше». Все уставились на него. И Том, спокойный и невозмутимый, обвел взглядом комнату. Они понятия не имели, как далеко он намерен зайти. «Не принимайте мое терпение за нерешительность». Слова были тихими. Но окончательными. Напряжение не спало, оно лишь усилилось, стало еще более нарастающим. Острый взгляд Ориона проследил за Томом по комнате, когда тот возобновил расхаживания, а Малфой, как всегда, наблюдал за изменением и успокоением потоков силы, уже просчитывая, как оставаться в их потоке. «Почему сейчас?» — спросил Нотт. «Ты знал об этом… как давно?» «С начала зимы. Потребовалось время, чтобы найти вход. Время, чтобы убедиться». Голос Тома был холодным, резким. «И ты нам не сказал», — ответил Нотт. Том остановился. Он обернулся. «Думаешь, я бы отдал тебе что-то подобное, как только обнаружил бы это?» — спросил он с тихой, насмешливой злобой. «А ты бы?» Тишина. «Я видел это», — продолжил он, голос снова стал мягким, словно скользкий шелк по камню. «Собор, высеченный под школой. Забытый временем, управляемый спящим богом. Василиск спит у твоих ног. Дышит. Старше этого замка. Но я не двигаюсь без контроля», — продолжил Том, глаза его сверкнули. «Потому что, как только он проснется, пути назад не будет. И потому что нам нужно время, чтобы подготовиться». «Подготовиться к чему, Том?» — потребовал Лестранж, теперь уже нетерпеливо. «Знаете, к чему это может привести…» — «Я точно знаю, к чему это может привести», — перебил Том, шагнув вперед и понизив голос, пока все не наклонились ближе. — «Это может поставить школу на колени. Одну за другой. Грязнокровок, предателей, эту мерзость, которую они оставили в наших коридорах, как будто ей там и место». Он сделал паузу. «Это может всё очистить». Его слова, словно лезвия, ворвались в тишину. Орион наконец поднялся со стула, руки в карманах, сигарета свободно свисала с губ, он смотрел на Тома с чем-то вроде почтения. «Значит, мы ждем?» — «Мы ждем», — сказал Том. — «Мы позволяем семестру возобновиться. Мы собираем имена. Наблюдаем за ними. Наблюдаем за закономерностями. Никаких ошибок. Мы не двигаемся, как дети с петардами. Это война». Огонь треснул позади него. «Мы ничего не делаем без точности», — повторил Том. Последовала пауза. Затем Нотт медленно произнес: «А как же другие?» Том даже не моргнул. «Других нет. Если кто-то еще найдет Камеру, он умрет». Холодно. Сдержанно. Финал. Комната замерла. Преданность осела, словно пыль. Теперь они были его последователями, целиком и полностью. Больше, чем прежде. Раньше они следовали за ним из восхищения, гордости, возможно, страха. Но теперь он был воплощением мифа. Наследием. Властью, превосходящей слова. Они знали это, и он знал, что они никогда не отвернутся от него. Не тогда, когда только он мог говорить со змеем под полом. «Когда оно проснётся, я хочу его увидеть». Лестранж ухмыльнулся, обезумев от предвкушения. Глаза Тома сузились, а Нотт нахмурился. «Идиот… ты превратишься в камень быстрее, чем произнесёшь «Хаффлпафф»». Орион тихо рассмеялся, развалившись на подлокотнике кресла. «Он продержится немного дольше», — лениво сказал он, — «хотя бы потому, что чудовище будет слишком оскорблено его лицом, чтобы сразу же напасть». Том позволил смеху немного повиснуть в воздухе, прежде чем прервать его. «Это не имеет значения. Ты его не увидишь. Разве что я решу, что ты стоишь риска. Что, честно говоря, сомнительно». Лестранж поднял руки в притворной капитуляции. «Хорошо, хорошо. Тогда я не буду его гладить. Я просто… принесу ему что-нибудь. Закуску». Его улыбка стала более злобной. «Несколько грязнокровок-гриффиндорцев подойдут. Хорошая праздничная корзина. Красная и золотая упаковка». «Тебя исключат раньше, чем ты доберешься до Палаты». Нотт мрачно усмехнулся, покачав головой. «Исключат?» — фыркнул Орион. «Ни за что. Его мать, наверное, устроила бы в его честь какой-нибудь бал». «Кстати, о семьях», — протянул Лестранж, его ухмылка обратилась к Ориону, — «как там твои ухаживания за твоей милой кузиной? Все еще притворяешься, что ты выше этого, пока она выбирает шторы для твоего родового дома?» Выражение лица Ориона мгновенно похолодело. «Двоюродный брат». «Как угодно», — тон Лестранжа был насмешливым, ядовитым в своем восторге. «Мы все знаем, что Вальбурга однажды сожрет тебя заживо. И не так, как ты надеешься». Даже Том едва не улыбнулся, хотя это была холодная улыбка, с оттенком презрения. «Вы все удивительно шумные для людей, которые еще не доказали свою полезность». Его взгляд скользнул по каждому из них по очереди, оценивающий. «Говорите меньше. Делайте больше». В комнате на мгновение воцарилась тишина, воздух все еще был наполнен смесью высокомерия, соперничества и невысказанного волнения от осознания того, что все они вращаются вокруг чего-то гораздо более опасного, чем они сами. Наконец, Том снова нарушил молчание. Его голос был тихим, размеренным. «Абраксас». Малфой поднял взгляд от того места, где он лениво перебирал серебряную зажигалку между пальцами. «У тебя все еще есть тот список, который ты раньше вел… студентов-грязнокровок?» «Конечно. Хотя Икар позаимствовал его для выбора своих… маленьких жертв. Но я бы не стал выбрасывать что-то настолько полезное». Слабая, бледная улыбка изогнула губы Абраксаса. «Хорошо». Том наклонился вперед, опираясь локтями на колени, свет лампы отразился на темном блеске его глаз. «Я хочу, чтобы он был доведен до совершенства. Исправьте все ошибки. Мне нужны имена, факультеты, годы… Когда придет время, мы будем готовы». «А когда это будет?» Лестранж снова усмехнулся, в его взгляде снова горел тот же дикий свет. «Когда я решу». Это прозвучало негромко, но прозвучало как клятва. После этого никто его не спрашивал. Абраксас кивнул, словно принимая приказ генерала, и сунул зажигалку обратно в карман. Нотт с улыбкой приподнял бровь, но ничего не сказал. Даже Орион, обычно стремящийся проверить границы дозволенного, остался безмолвным. Острые ощущения от игры перерастали во что-то более холодное, более организованное . В классе пахло влажным камнем, измельченными листьями и слабым металлическим оттенком раскаленных котлов. Громкий голос Слагхорна уже затих на заднем плане, инструкции были даны давно. Теперь в комнате царил гул царапающих перьев и помешивающих половников, звон стеклянных флаконов, пока ученики склонялись над своими работами. За дальним столом Нотт сидела рядом с Хелен Эбботт, склонив головы над котлом, из которого поднимались тонкие спирали пара. Аромат Амортентии витал в воздухе теплыми, опьяняющими волнами. Миртл уловила его след и быстро опустила взгляд, словно пытаясь скрыть свою реакцию. Нотт едва заметно улыбалась, а щеки Хелен покраснели. На другом конце комнаты Малфой хмуро смотрел в свою ступку, перемалывая сморщенные фиги с видом человека, пережившего смертельное оскорбление. Рядом с ним сидел О'Коннелл. Весь в широких плечах и с гриффиндорской надменностью. Он с раздражающей радостью отмерял сухие шипы роз. Это было неудачное сочетание, но Том сделал свой выбор. Уоррен сидела рядом с ним, маленькая и сдержанная, аккуратно держа перо над записями. Слабый пар, поднимающийся из котла, застревал в её волосах. Он протянул ей порошок корня асфоделя, не отрывая взгляда от кипящей поверхности. «Медленно, — сказал он обманчиво мягким тоном, — не всё сразу». Она послушалась, её руки оставались неподвижными, хотя она чувствовала тяжесть его взгляда. Зелье приобрело более насыщенный оттенок, поверхность плавно, гипнотически перетекала в вихри. «Хорошо, — пробормотал он, и на мгновение она почувствовала тихое волнение от того, что угодила ему. Вокруг них снова раздался голос Слагхорна, восхваляющего «превосходный контроль температуры» Нотт и предостерегающего Малфоя «постараться не превратить весь инжир в пыль». Миртл рискнула бросить косой взгляд на Тома, но он уже смотрел на нее. Его внимание снова переключилось на ее руки, на вращение ложки по часовой стрелке. Он видел, как она писала, рисовала, точно измеряла. Он перевел взгляд, проследив за линией ее рукава до того места, где ее правая рука лежала слишком неподвижно, манжета платья была опущена ниже обычного. «Уоррен», — тихо сказал он, не глядя на ее лицо. «Ты используешь не ту руку. Ты правша». «О, я даже не заметила», — пробормотала она. Ее пальцы крепче сжали деревянную ложку. Он не поверил ей. Он никогда не верил ей, когда она так говорила, словно ее незначительность могла заставить ее исчезнуть. Его рука двинулась, целенаправленно, схватив ее за запястье, прежде чем она успела отдернуть руку. Она все равно попыталась, мягкое и инстинктивное сопротивление только подтвердило ее слова. Рукав сдвинулся под его хваткой, и появился едва заметный, воспаленный круг кожи, покрасневший и испещренный неглубокими полумесяцевидными следами. Ожоги были не случайными, узор был слишком четким. Он сжал челюсти. «Что случилось? Кто это сделал?» Она подняла взгляд, в ее глазах вспыхнула паника. «Никто. Это было, это было ничего, я просто…» — «Я не хочу снова спрашивать», — его голос не повысился, но давил на нее, словно тяжесть. Девушка прикусила губу. «Они просто спрашивали о тебе», — наконец прошептала она, ее взгляд метнулся к передней части комнаты, где Слагхорн двигался между столами. «И клятва… она немного жгла. Я думала, если я буду ее соблюдать…» Она сглотнула. Хватка Тома немного ослабла, но он не отпустил ее. Слабый, едкий запах их зелья поднялся между ними, и мир за их столом, казалось, исчез. Наконец он отпустил ее медленно, выражение его лица было нечитаемым. «Тогда мы обсудим это позже», — сказал он. Это не было просьбой. Она кивнула один раз, почти незаметно, и вернулась к помешиванию левой рукой. Под столом его другая рука нашла ее колено, положив его там с расчетливым давлением. Безмолвный знак утешения. Громкий смех Слагхорна разнесся по классу, добродушный звук, который, однако, раздражал своей веселостью. Он склонился над столом Нотт, вдыхая аромат спиралей Амортении , словно это были духи с запястья любимой. Том взглянул на все еще слегка дрожащую руку Уоррен, едва заметный след на ее запястье снова скрылся под рукавом. Он выпрямился на своем месте. Когда Слагхорн медленно, неуклюже прошел мимо их стола, Том поймал его взгляд. «Профессор, — плавно произнес он, вежливым, но взвешенным тоном, — наше зелье сложнее, чем большинство в классе. Мы бы предпочли остаться после урока, чтобы довести его до конца». Глаза Слагхорна потеплели. «Ах, да, вот такое усердие я люблю видеть! Хорошо, мистер Риддл, мисс Уоррен. Только не переусердствуйте… это еще начало семестра, знаете ли, вам не стоит беспокоиться». — Всё будет хорошо, — ответил Том, ничуть не изменив выражения лица. Слагхорн усмехнулся, приняв это за юношескую амбицию, и пошёл дальше. Миртл рискнула взглянуть на Тома, её губы приоткрылись, чтобы что-то спросить, но его взгляд был прикован к часам, отсчитывающим минуты до ухода последнего ученика. Его большой палец снова коснулся внутренней стороны её колена. Урок почти закончился, когда на их стол упала нерешительная тень. Хелен Эбботт стояла там, ее взгляд метался от Миртл к Тому, словно она заходила на опасную территорию. «Миртл… наша Амортенция почти готова», — сказала она, голос ее был легче, чем позволяло волнение. «Хочешь подойти и понюхать? Всего на минутку…» — «Нет», — ответил Том резко, настолько резко, что прорезал пар, клубившийся между ними. Глаза Хелен расширились, румянец смущения залил ее щеки. «У нас есть работа», — добавил он, не отрывая руки от бедра Миртл под столом. Невысокая брюнетка поерзала на стуле, затем слегка улыбнулась Хелен, достаточно мягко, чтобы смягчить удар. «Может быть, позже, хорошо? Я не думаю, что Нотт меня очень любит, и я не хотел бы все испортить». Взгляд Хелен снова метнулся к Тому, прежде чем она кивнула и отошла, расстояние между их столами внезапно стало ощущаться еще шире. Они едва успели вернуться к работе, как Миртл слегка наклонилась к нему, понизив голос, словно заговорщицы в какой-то безобидной игре. «Тебе даже не любопытно?» — спросила она, слегка улыбнувшись. «Что бы я почувствовала?» «Я думала, ты сказал, что любишь меня». Перо Тома замерло. Он не поднял глаз от страницы. Слова прозвучали с такой спокойной окончательностью, что ее легкая улыбка померкла. «Конечно, люблю…» «Тогда тебе не нужно зелье Эббота, не так ли?» Его взгляд наконец поднялся, спокойный и нечитаемый, едва заметный изгиб в уголке рта не позволял понять, дразнит он или предупреждает. Миртл моргнула, всматриваясь в его лицо, словно там мог быть скрыт ответ на все вопросы. Он потянулся, поправил угол котла, его прикосновение было точным. «Ты просто отдашь кому-то частичку себя, на которую у него нет права», — тихо сказал он, словно объясняя что-то нежное. У нее перехватило дыхание не от протеста, а от тихого, странного осознания его доводов. Это было похоже на защиту, даже если в этом было что-то более тяжелое, что-то, что прижималось, как тень. «Ты прав», — пробормотала она через мгновение, почти извиняющимся тоном. «В любом случае, это глупо». Он позволил себе едва заметную улыбку, такую, которая едва отразилась на его лице, но, казалось, заполнила воздух между ними. «Не волнуйся, ты мне нравишься, глупышка. Просто не за чужим столом, хорошо?» Миртл кивнула и опустила взгляд на свою работу, щеки покраснели, пока она помешивала зелье так, как он ей показал, а аромат их собственного зелья слабо витал в паре. Дверь захлопнулась с приглушенным, окончательным щелчком, эхо веселого «Не будьте слишком строги к себе!» все еще висел в пропитанном паром воздухе. Миртл, склонив голову к котлу, сделала вид, что не заметила преднамеренного взмаха палочки Тома, который запер их внутри. «Ты не можешь просто оставить это…» — начала она, потянувшись за половником, но он уже двигался. Один шаг — и комната показалась меньше. Еще один — и она оказалась зажатой между столом и тяжестью его взгляда. «Вверх», — тихо сказал он, обхватив ее талию рукой и подняв на стол позади них. Дерево под ней было прохладным, но его близость — нет. Он поддвинул стул и сел прямо перед ней. Даже сидя, она была маленькой, складки ее платья свисали с края. Том потянулся к ее правой руке. Она попыталась отдернуть ее, инстинктивно вздрогнув, но его пальцы мягко, но крепко сжали ее запястье. «Я хотел бы знать, — пробормотал он почти непринужденно, — почему ты мне не сказала». «Я… это ничего особенного». Свободной рукой он откинул рукав. Красные, воспаленные следы сверкали в свете лампы, едва заметные полумесяцевидные вмятины от того, как ее собственные ногти глубоко впились в кожу. Его большой палец слегка коснулся кожи, напоминая ей, что он прикасается к тому, что она пыталась скрыть. Его взгляд поднялся к ее взгляду, нечитаемый, но непреклонный. «Ты делаешь это, — сказал он тихим голосом, — и думаешь, я не замечу?» «Это не имеет значения». Миртл сглотнула, пытаясь взять себя в руки. Она покачала головой. Ее взгляд скользнул в сторону. Том слегка откинулся назад, все еще держа ее за руку. «Все, что тебя касается, имеет для меня значение», — сказал он, и в этих словах было что-то одновременно прекрасное и опасное. Клятва, заявление, угроза — все одновременно. Он ненадолго отпустил ее руку, чтобы полезть в свою сумку. Маленький флакончик звенел о дерево, после чего он аккуратно вынул палочку. «Не двигайся». Первое заклинание охлаждало, размягчая жжение на воспаленной, покрытой волдырями коже, пока ее плечи инстинктивно не расслабились. Второе было медленнее, точным бормотанием на латыни, которое заставляло края ожога бледнеть и исчезать. Его руки были неподвижны, прикосновение – беспристрастным в своем мастерстве, но его взгляд не отрывался от ее лица. Миртл поерзала под его взглядом, слова произносились неохотно. «Это было в башне Равенкло», – начала она тихим голосом. – «Я возвращалась с ужина. Олив Хорнби… она…» Миртл прикусила губу, а затем продолжила: «Она загнала меня в угол. Наговорила гадостей». «Каких гадостей?» Взмах палочки замер на долю секунды. Она уставилась на его воротник, не смея встретиться с ним взглядом. «Она спросила, где ты. „Где сейчас Риддл, чтобы спасти тебя?“»Миртл попыталась отшутиться, но её слова быстро оборвались. «Она сказала, что ты никогда… никогда по-настоящему…» Магия Тома слегка сжалась на её запястье, удерживая его на месте для последнего хода заклинания. «Никогда по-настоящему что?» «Что ты никогда… не захочешь кого-то вроде меня. Что я просто…» Миртл сглотнула. Она слегка пожала плечами, как будто слово «грязнокровка» и так не повисло между ними, тяжело дыша в воздухе. Его челюсть сдвинулась, мышцы медленно напряглись. Он поставил флакон, всё ещё держа её за запястье. «И ты ничего не сказала». «Что я могла сказать?» Её голос стал резче, раненый в своей честности. «Я не могу… я не могу ничего им рассказать о тебе. Ты же знаешь, что я не могу». На мгновение он замолчал. Пространство наполнял лишь слабый шум огня в дальнем конце класса. Затем он отпустил её запястье, его ладонь целенаправленно скользнула вверх по её руке, словно возвращая её себе. «Она пожалеет об этом», — тихо сказал он, почти про себя. «Хорнби. Она пожалеет о каждом слове». Это не было утешением. Это было обещание, от которого у Миртл сжался желудок от страха и чего-то невыразимого. Его большой палец рассеянно обвёл линию её предплечья, хотя его мысли унеслись куда-то в другое место. Положение его плеч изменилось, теперь уже не столько от обработки ожога, сколько от расчётов чего-то далекого за пределами этого класса. «У Хорнби есть друзья?» — внезапно спросил он. Миртл моргнула, испуганная сменой темы. «Друзья?» «Да». Его тон стал лёгким, почти разговорным, что как-то только усугубило ситуацию. «Те, кто ходит за ней повсюду. Те, кто смеётся над её маленькими представлениями». «О», — она замялась, — «да. В основном девушки из Равенкло». «Пара гриффиндорцев. Почему?» Его взгляд стал более острым, устремленным на нее так, что стало ясно: вопрос не имеет ничего общего с пустыми сплетнями. «Кто-нибудь из них маглорожденный?» Она слегка нахмурилась. «Я… я думаю, да. Почему?» «Подумай хорошенько». Он наклонился к ней ровно настолько, чтобы она почувствовала всю тяжесть просьбы, или приказа. «Те, кто смеется вместе с ней. Те, кто смеялся над тобой. Они маглорожденные?» «Двое или трое. Полагаю. Но…» Она нахмурилась, голос ее был тихим. Но он не слушал дальше. Его взгляд стал отстраненным, темным, и она не видела, куда он делся. Куда-то под замок. Куда-то холодное, с эхом, более древнее, чем сам Хогвартс. Миртл неловко заерзала на столе. «Том, почему…» Он посмотрел на нее, как будто ничего не произошло, на его губах появилась едва заметная улыбка. «Без причины». Но ложь была очевидна. Его мысли уже блуждали по мокрому каменному полу камеры далеко внизу, где спящее чудовище ждало, чтобы открыть глаза. Его взгляд снова опустился на ее руку. Кожа все еще была розовой, следы от когтей смягчились под охлаждающим заклинанием, но не исчезли. Он перевернул ее запястье в ладони, слегка коснувшись губами внутренней стороны. «Это целительное действие», — пробормотал он почти про себя. Миртл молча наблюдала за ним, чувствуя это странное сочетание безопасности и опасности, которое мог создать только он. Если это его обет и обжег ей кожу, то только он это заметил, только он нашел время, чтобы облегчить боль, только ему было достаточно заботы, чтобы залечить рану. Он осторожно положил ее руку на колени, не отрывая взгляда от ее лица. «Я знаю, что в последнее время у меня не было на тебя времени», — сказал он тихо, обдуманно. Она открыла рот, чтобы возразить, сказать, что понимает, что не возражает, но он продолжил, прежде чем она успела что-либо сказать. «Мы можем закончить зелье в другой раз». Его голос смягчился почти опасным тоном. «Если есть что-то, что ты хотела бы сделать вместо этого… Скажи мне». Это было приглашение, замаскированное под великодушие, и она это понимала. Но мысль о том, что он вообще спрашивает, что он предлагает себя на вечер, зажгла ее изнутри. Ее губы приоткрылись, неуверенно. «Что-нибудь?» «Что угодно», — его улыбка была медленной, размеренной. Ее пальцы, как всегда, нежно теребили край рукава, зажившая кожа под ним все еще покалывала от его поцелуя. «Мы могли бы…» — она замялась, затем улыбнулась, слабо и неуверенно. «Мы могли бы пойти в Астрономическую башню. Как и раньше». Его взгляд задержался на ней, изучая выражение ее лица, словно взвешивая предложение на предмет скрытых нюансов. Уголок его губ слегка изогнулся. «Если хочешь», — наконец сказал он. «Но сейчас январь. Ты замерзнешь, прежде чем мы доберемся до вершины». «Со мной все будет в порядке… » — «Нет», — перебил он плавно, но окончательно. «Иди и надень что-нибудь потеплее. Я встречу тебя у лестницы». В его голосе не было места для возражений, но в его точности чувствовалась какая-то странная забота. Она соскользнула со стола, прошла мимо него, и на мгновение в воздухе между ними повис слабый аромат ландыша. Том проводил её взглядом, его руки безвольно лежали на спинке стула, а мысли всё ещё были заняты насмешками Хорнби и другими именами, которые вскоре окажутся в списке Абраксаса. Но пока он дарует ей Башню. Подземелья дышали сыростью и холодом, когда он спускался вниз, знакомый холод проникал в кости. Он толкнул дверь в общую комнату рыцарей, петли тихо поскрипывали. Абраксас сидел там, развалившись с сигаретой в двух бледных пальцах, а Лестранж развалился на стуле напротив с ленивой надменностью человека, которому никогда не говорили «нет». Их разговор прервался в тот момент, когда Том вошел. Он не торопясь подошел к своему сундуку, доставая черный плащ. Тяжесть ткани легла на его плечи, словно доспехи. Его рука ненадолго остановилась у угла, где лежала сложенная шерстяная шапка, которую Уоррен вложил ему в руки на заснеженной лондонской улице. Он взял ее без комментариев. «Малфой», — сказал он, его голос прорезал густой воздух. «Твой список с маглокровками. Убедись, что кто-нибудь из друзей Олив Хорнби находится в самом верху». Улыбка Лестранжа стала шире, он был в восторге от запаха грядущей охоты. «Имена?» «Спроси у окружающих», — ответил Том. «Несложно заметить, кто смеется, когда открывает рот». Абраксас стряхнул пепел в камин, его глаза сверкнули пониманием. «Считай, что дело сделано». Том поправил застежку плаща, надев шерстяную шапку. «Хорошо. Будущее может быть близко». Он покинул подземелья с той же неторопливой точностью, эхо его шагов разносилось по пустым каменным коридорам. В замке было тише, чем в любое другое время года. Большинство студентов все еще блуждали в сиянии своих каникул, большинство коридоров были пусты, за исключением редких старост или призраков. На полпути к главной лестнице его рука коснулась шерстяной шапки в кармане. Темно-серая, ничем не примечательная, такая, какую он никогда бы не надел сам. Он замедлил шаг на мгновение, затем надел ее. В ней чувствовалось едва уловимое холодное дыхание того лондонского утра, когда она смеялась над ним за то, что он выглядел почти обычным. Впереди виднелась огромная спиральная лестница к Астрономической башне. Он уже представлял, как она ждет его. Возможно, нервничает, но улыбается, увидев его, словно день и не был холодным. Она была там, именно там, где он ожидал ее увидеть, у подножия последней лестницы, спрятав руки в рукава плаща и переступая с ноги на ногу, чтобы согреться. Увидев его, она смягчила взгляд, на ее губах появилась едва заметная, неприкрытая улыбка. «У тебя есть шляпа», — тихо сказала она, словно боясь нарушить тишину коридора. Он позволил себе легкую ухмылку. «Есть». Ее взгляд задержался на нем, на контрасте черной шерсти и кожи, на том, как вязаный свитер отбрасывал тень на его глаза. Казалось, это доставляло ей какое-то удовольствие, которое он не совсем понимал, но тем не менее позволял себе. Они начали подниматься, их шаги приглушались густым холодом, проникающим в камень. Окна вдоль винтовой лестницы заливали пространство ночной тьмой, луна над территорией была хрупкой и белой. Снаружи иней окрасил башни в серебристый цвет. Внутри воздух становился все более резким, разреженным, пока их дыхание не сжалось между ними. Наверху дверь со стоном поддалась, и они ступили на открытую площадку. Январский ветер мгновенно обдул их, трепая их одежды. Далеко внизу крыши замка сияли, словно застывшие чернила, озеро было темным зеркалом. Миртл двинулась к краю, прислонившись к низкой стене, ее лицо было обращено к небу, словно она искала созвездия. Он следовал за ней размеренным шагом, наблюдая, как развеваются на ветру ее волосы, как ее пальцы скользят по камню. «Ты замерзнешь», — пробормотал он, приближаясь, пока расстояние между ними не стало лишь общим теплом, защищающим от холода. «Поэтому ты здесь». Она взглянула на него, забавляясь, несмотря на дрожь в плечах. Он наклонил голову, разглядывая ее, словно решая, дразнит она или говорит правду. Он все равно сократил расстояние, ветер запутался между ними, словно заговорщик. Он вытащил тонкий пакетик из кармана плаща, золотистый шрифт на бумаге отразил мерцание лунного света. Миртл с любопытством взглянула на него, но ничего не сказала, когда он чиркнул спичкой о шершавый камень, прикрывая пламя от ветра одной рукой. Слабое потрескивание нарушило тишину, прежде чем между ними донесся резкий, экзотический аромат египетского табака. Том сделал первую затяжку, тлеющий уголек светился, словно бдительный глаз в темноте, и выдохнул в зимний воздух. Затем, не глядя на нее, он подвинулся, обнял ее за талию и притянул к себе. Его плащ опустился на них обоих, поглотив ее маленькую фигурку в черной шерсти. Они стояли в тени угла, вне поля зрения, если бы кто-нибудь подошел. Каменная стена холодно прижималась к ее спине, его грудь была теплой у ее лопаток. Шляпа, которую она ему подарила, касалась ее волос, когда он слегка наклонился, держа сигарету между двумя пальцами. Ее взгляд снова скользнул по ней, и он слегка усмехнулся. «Любопытно?» Прежде чем она успела ответить, он поднес сигарету к ее губам. Тепло его пальцев в перчатках еще долго ощущалось у ее рта, когда она наклонилась вперед, осторожно затягиваясь. Она тихо кашлянула от крепости, и он тихо, почти с нежностью, усмехнулся. «Крепче, чем обычно», — пробормотала она. Он держал ее рядом, время от времени вспыхивая угольками, когда он снова подносил сигарету к ее губам. Его руки, обнимавшие ее, ощущались как стена, отгораживающая от остального мира, от ветра. Под ними земля уходила в темноту, но здесь, в их уголке, было только тепло его тела, вкус табака между ними и слабый шум ветра. Уголек снова вспыхнул, когда он сделал еще одну затяжку, легкое скребящее дыхание нарушало тишину. Когда он опустил сигарету, его другая рука оторвалась от ее талии и медленно скользнула вверх, по изгибу ребер, пока его ладонь не легла ровно под ее грудную клетку. Он не говорил ни слова, просто держал её, прижимая спину к себе, пока она не почувствовала размеренный ритм его дыхания у себя на спине. Затем, почти небрежно, он снова поднёс сигарету к её губам. Она вдохнула, резкий вкус ударил ей в язык, и прежде чем она успела выдохнуть, его пальцы слегка приподняли её подбородок. Дым перешёл из её рта в его, когда он наклонился и забрал сигарету с собой поцелуем. Поцелуй был неторопливым, но глубоким, его рука всё ещё была под её подбородком, большой палец слегка надавливал на её горло, словно напоминая ей, что это он поддерживает её в холоде. Поцелуй прервался только для того, чтобы он мог уронить наполовину сгоревшую сигарету на камень, не отрывая от неё взгляда. «Теплее?» — спросил он, хотя вопрос больше походил на бормотание у её щеки, чем на что-то, на что следовало ответить. Перед ними простирался чёрный и серебристый пейзаж: замёрзшая земля, скелетный лес, озеро, в котором лишь слабо отражалась луна. Он подвинулся за ней, поправляя плащ так, чтобы ветер не касался её, хотя его тело было достаточно близко, чтобы она чувствовала каждый его вздох. «Смотри», — прошептал он, и его руки направили её руки к краю парапета. Его ладони накрыли её маленькие пальчики, удерживая их там, заставляя её смотреть на тёмную гладь. «Всё это. Под тобой». Его рука на её талии скользнула ниже, изогнувшись над бедром, а затем снова поднялась, чтобы обхватить её грудь, жар его ладони прожигал слои ткани. Перила были ледяными для её рук, напоминая о высоте, об обрыве, об опасности, а затем его губы снова оказались на ней, низко у её шеи, горячие и нежно касающиеся холодной кожи. «Ты чувствуешь это?» Его голос был шёлковистым, с тонкой нитью. «Один неверный шаг, и гравитация тебя поглотит». Его рука на её груди слегка сжалась, большой палец скользил в ритме, который мешал ей сосредоточиться на далёкой земле. «Но вот…» — протянул он слова, почти шепча ей на ухо, — «…вот, ты принадлежишь мне». У нее перехватило дыхание, когда его зубы коснулись ее кожи, а другая рука крепче обхватила ее талию, словно он действительно удерживал ее от края пропасти. Плащ полностью окутывал их, их тела были скрыты, но близость ощущалась сильнее, потому что они находились на виду. Любой мог подняться по лестнице, любой мог их увидеть, но он двигал ею, словно весь остальной мир исчез. «Не отводи взгляд», — тихо сказал он, почти приказывая. — «Пусть они увидят, насколько ты выше меня. Пусть они увидят, что происходит, когда ты моя». Его плащ сдвинулся, когда он повернул ее в своих объятиях, прижимая на этот раз спиной к стене. Ветер развевал ее волосы, но его руки уже были в них, снова притягивая ее губы к своим, больше не терпеливые, больше не молчаливые. Шляпа, которую она ему купила, заслоняла его глаза, но она могла разглядеть едва заметную дугу его губ, когда он отстранился, чтобы посмотреть на нее. Его руки скользнули вниз по ее бокам, цепляясь за складки плаща, собирая их, пока она не оказалась полностью окутана его. Скрытая, принадлежащая ему и одновременно его под пронизывающим январским небом. Камень за ее спиной был самой зимой, безжалостной и пронзающей ее одежду, как ледяной клинок, но его тело перед ней окутывало ее темными складками плаща. Воздух между ними горел дыханием и звуками, его руки уже владели ее талией, бедрами, ребрами, словно он заново открывал для себя каждый ее сантиметр. Он прижал её ещё крепче к стене, и дрожь, пробежавшая по её телу, была наполовину от холода, наполовину от того, как его колено скользнуло между её ног. Ветер обвивал башню, но здесь был только его рот, его дыхание смешивалось с её, прерываясь короткими, неровными рывками. Январский воздух заставлял её щёки болеть, но его губы обжигали их, скользя вниз к челюсти, затем ниже, находя уязвимую линию её шеи. Он укусил, ровно настолько, чтобы она ахнула, его рука запуталась в её волосах, чтобы удержать её. Его большой палец медленно скользнул по её нижней губе, надавливая, пока она не расступилась перед ним. Её руки, бледные на фоне чёрного плаща, вцепились в его плечи. Стена была безжалостна, каждое движение её тела по ней вызывало холодную боль в позвоночнике, но каждый раз, когда холод грозил сбить её с толку, он давал ей что-то ещё. Более глубокий поцелуй, более крепкая хватка, его пальцы скользили по поясу её брюк. Мир сузился до камня, неба и его самого. Даже мысль о том, что кто-то поднимется по лестнице, казалась невероятно далекой, несущественной. Опасность заключалась в его близости, в том, как он пожирал ее, словно вокруг не было ни зимы, ни замка, а лишь эта лихорадка на холоде. Когда он наконец отстранился, чтобы посмотреть на нее, слабый лунный свет отразился в его глазах, полных тени и голода. «Теперь тебе тепло», — тихо сказал он, почти с насмешкой, хотя его рука на ее бедре прижимала ее к себе, словно сам камень мог отпустить ее. Каменные ступени бесшумно поднимались вверх, холод все еще прилипал к их одежде, несмотря на тепло, оставшееся на стене башни. Она дрожала, когда они дошли до коридора возле башни Равенкло, и он, не говоря ни слова, накинул ей на плечи свой плащ. Свет от далекого бра слабо мерцал на бледной коже ее щеки. Когда они остановились перед дверным молотком в форме орла, она резко повернулась, обняв его за талию и уткнувшись лицом в тяжелую шерсть его пальто. Он почувствовал легкую дрожь в ее дыхании, и его руки замерли у ее спины. «Что случилось?» Его голос был тихим, скорее любопытным, чем мягким, хотя в нем прослеживалась едва уловимая нотка беспокойства. Сначала она покачала головой, не желая встречаться с ним взглядом, а затем прошептала: «Мы… мы… мы не можем быть вместе сегодня вечером?» Слова прозвучали как выдох, почти поглощенный тишиной коридора. Его взгляд стал более острым, изучая ее. Она сглотнула, голос дрожал. «Я просто… в последнее время чувствую себя очень одинокой». Он молчал, ожидая, и слова вырывались из неё по частям. Обрывочные мысли о потерянном брате, о том, как родители бросили её, о жестокой боли в запястье, когда слова Олив достигли цели. Она пыталась сказать это так, чтобы это не звучало как мольба, но всё равно слова просачивались сквозь язык. «Я знаю, это звучит как нужда», — пробормотала она со стыдом. «Но без тебя я чувствую себя так, будто я даже не…» Она оборвалась, сильнее прижимаясь лицом к его груди, словно пытаясь спрятаться от собственного признания. Затем его руки обняли её, медленно, но решительно, его рука обхватила затылок, пока дрожь не утихла под его объятиями. «Ты со мной», — сказал он почти про себя. «Но хорошо, только убедись, что Хелен не расскажет, когда ты не спишь в своей постели». Он прошептал ей в волосы полушутя, полупредупреждая, и не двигался, пока она не выдохнула, и напряжение в плечах не спало. Затем, бросив взгляд на безмолвный коридор, он повел ее прочь от башни, уже обдумывая кратчайший путь на седьмой этаж. Комната окутала их бархатной тьмой, словно изолируя от остальной части замка. Тени, дышащие вдоль стен, и кровать были достаточно глубокими и широкими, чтобы они могли лежать, не касаясь друг друга. Но, конечно, они этого не сделали. Она первой свернулась калачиком на боку, словно пытаясь не занимать его место. Он все равно придвинулся ближе, оставив свой плащ у изножья кровати, его колени коснулись ее. Его рука скользнула в ее волосы, не с ленивой нежностью, а с нарочитой силой. Каждое движение его пальцев было проявлением собственничества, замаскированного под безделье. Долгое время слышалось только ее дыхание, приглушенное шипение магии Комнаты. «Кем ты хотела стать, — сказал он через мгновение, — до того, как пришла сюда?» Вопрос прозвучал так, словно он ударил по стеклу. Она обернулась, пораженная его интересом, ее глаза широко раскрылись в сиянии. «Я… что?» Он не повторил, просто подождал. В нем была какая-то неподвижность, которая могла быть такой же удушающей, как тишина в гробу. «Не знаю», — наконец призналась она. «Я никогда об этом не думала». «Наверное, думала», — сказал он, все еще спокойный, все еще настаивая. «Дети воображают. Они сами решают, кем они будут, какими бы глупыми они ни были. Так кем же ты был?» Ее рот открылся, а затем снова закрылся. Она слегка нахмурилась, ее взгляд скользнул в сторону, словно его взгляд был слишком притягательным. «Полагаю, я всегда хотела только, чтобы люди меня любили. Чтобы сделать их счастливыми», — она замялась, и ее голос понизился, почти дрожа. «Чтобы сделать тебя счастливым». Последняя фраза, казалось, далась ей с трудом, но она не вздрогнула. Взгляд Тома не отрывался от нее. Он почувствовал, как в воздухе между ними произошел сдвиг, щелчок чего-то более глубокого, вставшего на свои места. «Это не…» — быстро начала она, словно защищаясь, — «Я имею в виду, мне просто больше ничего не нужно. Когда ты здесь, я знаю, что делать. Кто я. Для чего я нужна. Всё остальное кажется…» Она пыталась подобрать слово, но не нашла. «Как будто это не моё». Его рука всё ещё была в её волосах, пальцы медленно перебирали их, разглаживая снова и снова. Она не понимала, что открыла ему больше, чем большинство смогли бы выдержать. Когда её глаза закрылись, дыхание стало поверхностным от усталости, он не закрыл свои. Он лежал, наблюдая за ней в темноте, впитывая каждую деталь. Веснушки украшали её лицо, едва заметная морщинка между бровями, которая не смягчалась даже во сне. Она считала себя в самом безопасном месте на свете. Её доверие к нему не было мягким или хрупким, это было полное подчинение, преданность без ограничений и пределов. Она принадлежала ему настолько целиком, что он чувствовал это всем своим существом. Если бы он сказал ей, что намерен убить её, она бы не закричала. Она бы не убежала. Она бы тихо и искренне спросила, хочет ли он, чтобы она передала ему нож. Эта мысль не ужаснула его. Она успокоила его, даже порадовала. Это означало, что она уже принадлежит ему в единственном важном смысле этого слова. Она вдохнула, выдохнула, теперь её голова покоилась на его плече. Он чувствовал её тепло сквозь ткань своей рубашки. Она была лёгкой, невыносимо лёгкой, но тяжесть её преданности сокрушала его так, что он находил это почти восхитительным. Он на мгновение подумал о том, как легко было бы пойти дальше, запереть всё так крепко, чтобы она даже не могла мечтать об уходе. И всё же, когда она ворочалась во сне, и её маленькая рука коснулась его груди, словно пытаясь удержаться, он просто стоял неподвижно, наблюдая, как пламя угасает. Она останется. Она всегда останется. — Солнце еще не скрылось за горизонтом, когда он открыл глаза. Она прижалась к нему, ее дыхание было медленным, волосы теплыми под его рукой, где они оставались всю ночь. Он дал ей еще минуту, прежде чем его пальцы нежно сжали ее плечо. «Проснись», — пробормотал он тихим, но уже спокойным голосом. «У нас занятия, и тебе нужно вернуться в общежитие». Она пошевелилась, моргая в полумраке, ее взгляд все еще был рассеянным, пока не нашел его. На лице появилась та маленькая, мягкая улыбка, которую она иногда дарила ему, просыпаясь, улыбка, которая принадлежала только ему и никому другому. Он сел, накинув плащ на плечо, уже одетый достаточно, чтобы двигаться. Она двигалась медленнее, все еще поднимаясь, когда он снова заговорил, тихо, но обдуманно. «Я разберусь с Хорнби». Она слегка приподняла голову при этом имени, ее взгляд скользнул по его лицу, всматриваясь в него. «Ты», — продолжил он, застегивая сандалии на шее, — «будешь ждать меня сегодня вечером в библиотеке». Это не была просьба. Что-то изменилось в её выражении лица, едва заметный след облегчения, доверия. Она кивнула, едва успев обдумать эту мысль. «Конечно». Не было ни колебаний, ни расчётов. Как будто сама мысль о том, что её там не будет, никогда не приходила ей в голову. Что ещё ей оставалось делать? Он ещё немного посмотрел на неё, прежде чем встать и поправить плащ. «Молодец». Когда она наконец соскользнула с кровати, заправив волосы за ухо и снова взглянув на него, на её лице осталась лёгкая улыбка, даже когда она пошла собирать свои вещи. Она будет там, он знал это без всяких сомнений. И когда они вышли из Комнаты в бледное январское утро, он с лёгким чувством удовлетворения подумал, что она ни разу не спросила, как он собирается поступить с Оливия Хорнби.