Где она задерживается

Декабрь 1942 года После ужина девушка из Равенкло тихонько выскользнула из-за стола, пробираясь мимо групп студентов и их болтовни. Она не смотрела в сторону стола Слизерина. Ей это и не было нужно. Он нашел ее еще до того, как она дошла до какой-либо лестницы. В один момент она проходила под освещенной факелами аркой, а в следующий – чья-то рука крепко обхватила ее запястье, увлекая в темный поворот небольшого коридора. Ее сердце замерло, а затем успокоилось. Она знала, что он найдет ее. «Я все думала, где ты», – прошептала она, дразня. «Я же обещал тебе сюрприз, правда?» – пробормотал он в ответ тихим голосом, притягивая ее к себе за талию. Они шли молча, его пальцы скользили по ее пояснице, пока они двигались по тихим коридорам. Она придвигалась ближе с каждым шагом, наполовину надув губы, наполовину взволнованная. «Когда ты мне расскажешь?» Он не смотрел на нее. «Тебе нужно научиться терпению, Уоррен». Она что-то пробормотала себе под нос, отчего он усмехнулся. Это чуть не заставило его поцеловать её. К тому времени, как они добрались до седьмого этажа, в замке уже почти стихло. Он остановился перед огромным гобеленом, к тому же нелепым, на котором был изображен волшебник в кричащих одеждах, пытающийся научить балету троицу троллей. Миртл уставилась на него. «Что это… такое?» «Барнабас Сумасшедший», — сухо ответил Том, скрестив руки. «Конечно, потерпел полное фиаско». Она нахмурилась, наблюдая, как один из троллей с недоумением поднял ногу. «Ты привёл меня сюда, чтобы посмотреть на танцующих троллей?» — нервно спросила она, стараясь не показаться слишком разочарованной. Затем он отступил назад и прошёл мимо гобелена, раз, два, нахмурив брови в молчаливом сосредоточении. «Том?» «Дай мне минутку». «Ты в порядке?» «В полном порядке». «Что ты…» «Шш». Она прикусила губу, немного надувшись. Но затем стена начала сдвигаться. Три шага, три круга. Намерение, сплетенное с магией, вплетенное в камень. Его разум сосредоточился на видении. Не обязательно комната для нее. Комната для него, чтобы быть с ней. Потому что сломанный туалет теперь был неприемлем. От него исходил запах тайной комнаты, которая находилась под ним. Шепота, который она не слышала. Силы, о которой она даже не подозревала, что скрывала ее наверху. Он не хотел, чтобы она слишком часто там бродила. Он не хотел, чтобы она знала. Библиотека? Только иногда. Только в углах и нишах. Она никогда не была по-настоящему их. Слишком открытая, слишком контролируемая, слишком тихая в неподходящее время и слишком громкая в подходящее. А заброшенные классы были полезны, но ниже его достоинства. Он не был существом, связанным с досками и пылью. Поэтому это будет по-другому. Не публичное. Не жалкое. Не украденное место, а созданное. Колдовское. Дар, который он преподнес. Потому что каким бы он был человеком, если не тем, кто отвечает на молитвы еще до того, как они возникнут? Появилась дверь. Невзрачная. Скрытое. Оно не скрипело. Оно ждало. Его дыхание затихло в тихом шорохе, не благоговейном и не дрожащем, а лишь удовлетворенном. Она стояла рядом с ним, маленькая и полная ожидания. Она еще не знала, что он сделал. Что он приготовил для нее. Для них. Для тихой святости своих притяжений. Он посмотрел на нее сверху вниз, и на уголке его губ появилась усмешка. «После тебя», — сказал он, словно только что не приказал самому замку построить святилище в честь своей одержимости. Она всё равно взяла его за руку. Это было похоже на погружение в воспоминание, которое никогда никому по-настоящему не принадлежало. Место, слишком ярко воображаемое, чтобы не существовать, и в то же время слишком таинственное, чтобы быть реальным. Стены дышали сумерками. Вся комната была словно высечена из какой-то глубокой полуночи, тёмное дерево, отделанное с древней тщательностью, каждая линия высокой кровати с балдахином была испещрена заклинаниями, которые никто никогда не произносил вслух. Она стояла, словно трон сна и тишины, её драпированные занавески были откинуты, но тяжёлые, словно могли в любой момент захлопнуться и запереть весь мир снаружи. А окна были вовсе не из настоящего стекла. Всё это — хитрая ложь. Витражи, холодного синего и мшисто-зелёного цвета, покрытые мягкими заклинаниями, имитирующими туман, размывающими деревья вдалеке в изящных силуэтах. Иллюзия была идеальной, за исключением того, что за ними ничего не двигалось. В любом случае, они находились слишком высоко в замке. И всё же не проплывали даже облака. Ни один ветер не шевелился. Под ними стоял стол, высокий и благородный по форме, изношенный по краям от воображаемого использования. Чернильницы, глобус, полусложенные пергаменты и давно остывшие окурки свечей были расставлены, словно подношения мыслям. Всё это было для секретов. Для писем, которые так и не были отправлены. Для созданных заклинаний. Каждый уголок комнаты шептал о намерениях. От резных стульев до стопок непрочитанных книг у изножья кровати, до картины маслом с изображением какой-то водной поверхности, возможно, Чёрного озера, на задней стене. Всё имело значение. Это было место, созданное одержимостью и скреплённое поцелуем мысли, шепнутой слишком тихо, чтобы её можно было услышать вслух. Она вошла внутрь, словно в часовню. Осторожно, нерешительно, ошеломлённая тишиной. У неё перехватило дыхание. Совсем немного. Совсем достаточно. В тот момент, когда её взгляд скользнул по тёмным панельным стенам, большой кровати, рядам книг, чернил и пергамента, её спина напряглась от смеси благоговения и недоверия. И тут ее заворожили витражи, все такие сине-зеленые и мягкие, словно иней, и она замерла, губы приоткрылись, словно что-то внутри нее перевернулось. Она не произнесла ни слова, и ее молчание было реакцией. Он наблюдал за ней с порога. Не двигаясь, не прерывая, просто наблюдая. Впитывая каждое движение на ее лице. То, как ее пальцы касались резного столбика кровати, словно она не могла поверить, что ей позволено к чему-либо прикасаться. Словно ее могли в любой момент отругать, попросить уйти. Его взгляд следил за ней, взгляд хищника, терпеливого в неподвижности, но не холодного. Не сейчас. За его взглядом скрывалось что-то более глубокое. Именно это он и хотел сделать. Конечно, это сработало. Он создал эту комнату для нее и только для нее, или, по крайней мере, он позволил ей в это поверить. И она поверила. Потому что это было идеально. И все же создать такую ​​комнату, привести сюда девушку одну, за дверь, которая, захлопнувшись, словно растворилась в камне? Это было не просто неуместно. Это было немыслимо. Непростительно. Ни один уважающий себя человек не осмелился бы на такое. Но Том Риддл давно перестал притворяться уважаемым. Правила были для остальных. Для неуклюжих мальчишек с комендантским часом и репутацией, которые должны были их соблюдать. Не для него. Он не просил. Он не извинялся. Он создавал. Если бы замок не выделил для них место, то это сделал бы Том. Бросив на нее взгляд, все еще завороженный сиянием витражей, он позволил едва заметной улыбке появиться уголку рта. Ее пальцы скользнули по краю письменного стола, по баночке с темно-синими чернилами, сложенному пергаменту и перу с золотым наконечником. Она медленно повернулась, все еще задыхаясь, все еще находясь где-то между недоверием и благоговением. Ее взгляд остановился на нем в мягком свете, льющемся из бра. «Как ты это нашел?» — прошептала она, словно слишком громкий голос мог заставить это исчезнуть. Том шагнул дальше внутрь, дверь исчезла в стене позади него с такой окончательностью, что она слегка вздрогнула. Он не ответил сразу. Вместо этого он не спеша подошел к ней, позволяя тишине места опуститься, словно снег. «Мы уже были здесь дважды», — наконец сказал он тихим, задумчивым голосом, словно открывая ей что-то древнее. «Но это всегда находило нас». Ее брови слегка нахмурились, вспоминая события. После ссоры из-за биографии Салазара, после Лестранжа на Хэллоуин, после того, как мир на мгновение растворился в них двоих. Но взгляд Тома теперь был неподвижным, нечитаемым. Он говорил не о чувствах. Не совсем. «Конечно, это было полезно, — продолжил он. — Но мне не нравятся вещи, которыми я не могу овладеть». Он сказал это прямо, без извинений. Просто правда о нем, такая же фундаментальная, как кости под кожей. «Я хотел знать, где это точно». Он внимательно смотрел на нее; веснушки на ее щеках теперь напоминали ему созвездия. «Итак, — продолжил он, проходя мимо нее, его рука коснулась изгиба ее плеча, — я искал». Она моргнула, смущенная. «Но… где?» «В книгах, — просто ответил он. — Ты однажды сказала мне, что если этого нет в Запретной Секции, то это, вероятно, в архитектурных записях. Я просмотрел записи строителей. Старые заклинания, вплетенные в фундамент. Следы намерений. Хотя читать их нелегко, и найти их точно невозможно, если не знаешь, что ищешь». Он не стал вдаваться в подробности. Ему это было не нужно. Намеки слишком незначительны для небрежных глаз, для ленивых умов. Но никогда для него. Он повернулся к ней, и комната слегка померкла от тяжести того, что он не сказал. Что он сделал это для нее. Что это было его подношение, не цветы, не стихи, а подчинение камня и заклинания его воле, потому что ей больше некуда было безопасно уйти, и только он мог ей это дать. А она стояла там, все еще пораженная. Все еще задыхаясь. Она повернулась к нему, наконец, оторвавшись от того места, где стояла, словно святая, в соборной тишине, ее глаза блестели, голос был робким, почти слишком тихим. «И можем ли мы остаться здесь? Хотя бы ненадолго?» Это был такой простой, такой скромный вопрос. Том рассмеялся, не жестоко, а с каким-то внутренним весельем, тихо и мягко. «Конечно», — сказал он, шагая к ней. «Ты думаешь, я нашел это просто, чтобы показать тебе и уйти?» В его голосе звучала гордость, гордость и что-то более тихое, скрытое за его словами, словно пыль в углах комнаты. Что-то близкое к нежности, хотя бы потому, что это был его дар. Он прошел мимо кровати и рассеянно указал на стол, спрятанный под витражом. «Я уже кое-что попробовал», — сказал он. «Отсюда ничего нельзя брать. Ни книги, ни чернильницы, ни наколдованные вещи. Они исчезают в тот момент, когда ты переступаешь порог». Она нахмурилась, слушая, ее взгляд скользнул по потертому корешку тома у кровати, по ножницам с серебряными ручками рядом с чернилами. «Если ты что-то напишешь сам, нарисуешь, создашь здесь… это ты можешь взять. Но все, что уже есть в комнате, принадлежит комнате». Она медленно кивнула, впитывая это. Правила, которые нигде не были записаны. Такие, которые только он удосужился бы обнаружить. «А когда мы захотим уйти?» — спросила она почти шепотом, словно стены могли их подслушать. «Ты думаешь об этом?» — просто сказал он. «Дверь появляется». Она подошла к нему ближе, ее плечо едва коснулось его, не совсем специально. «Но… я пока не хочу уходить», — тихо сказала она. «Надеюсь», — самодовольно улыбнулся он. Она взглянула на свою сумку, лежащую у ножки стола, словно она привязывала ее к реальности. Тихая тяжесть комнаты мягко давила ей на плечи. Слишком уединенно, слишком тепло, слишком секретно, чтобы чувствовать себя частью знакомого ей замка. «Так… ты бы хотела вернуться к занятиям по зельеварению?» — спросила она слишком осторожным голосом, словно не хотела разрушить заклинание, но боялась задержаться в нем слишком долго. Том медленно повернул голову к ней, темные ресницы полуприкрыты над ее острыми глазами. Затем он рассмеялся. Не громко, но тихо, насыщенно, словно ее предложение было одновременно милым и абсурдным. С неторопливой элегантностью он откинулся на край кровати, одной рукой опираясь на резную раму, а другую небрежно положив на колено. Он выглядел так, будто ему здесь самое место, будто он всегда принадлежал бархатным теням и свету свечей. «Есть много вещей, которыми я хотел бы заняться прямо сейчас. Варка зелий — это далеко не последнее в этом списке», — плавно произнес он с легкой улыбкой. Она бесполезно прикусила губу, но было уже поздно, потому что смех все равно вырвался наружу, легкий, тихий, почти смешок. Она прикрыла рот рукой, щеки покраснели. «Это…» — пробормотала она, неопределенно обводя взглядом комнату, указывая на кровать, мягкое мерцание свечей, плотные шторы, зачарованное сине-зеленое стекло, пропускающее все сквозь тишину подводных сумерек. «Это крайне неуместно». Том поднял бровь, слегка наклонив голову, на его губах отразилось веселье. «Правда?» — холодно спросил он, хотя уголки губ дрогнули. «Потому что я подумал, что неуместным был бы вечер в нише. Или заброшенный класс. Или ванная комната старосты». «Это…» — попыталась она, румянец теперь стекал под воротник ее рубашки. «Это были… Это было не так уж и смело!» Он медленно и обдуманно посмотрел на нее сверху вниз, затем снова на нее. «Ты очень милая, когда притворяешься возмущенной», — пробормотал он с весельем, но посмотрел на нее серьезнее. «Значит, тебя пугает то, что ты остаешься здесь со мной наедине?» Она сглотнула. Медленно покачала головой. «Нет. Нет, конечно, нет». «Но?» «Но мне кажется, нам нельзя этого делать». Едва слышный шепот. Том протянул ей руку, и она взяла ее. «Нам почти ничего не разрешают, Уоррен. Поэтому я устанавливаю свои правила», — сказал он, притягивая ее к себе. «И нам не нужно ничего делать, в буквальном смысле. Я не это имел в виду», — сказал он после паузы, удивив даже самого себя искренностью в своем голосе. Он не отводил взгляда, но его руки оставались на ней, он по-прежнему сохранял позу человека, полностью контролирующего ситуацию. «Мы можем быть здесь. Вот и все», — продолжил он тихим голосом, достаточно низким, чтобы его можно было принять за доброту. «Ты можешь рисовать здесь. Читать. Учиться. Это все-таки комната, мы уже бывали в таких». Но это была не просто комната. Не совсем. Не тогда, когда она отвечала на его мысли. Не тогда, когда она открылась для нее. Она подошла еще ближе, тихо, как снег. Она стояла почти между его колен, пока он сидел на краю кровати. Она взглянула на него сверху вниз, и даже в тусклом, мерцающем свете свечи румянец был виден на ее скулах. «…Но я могу поцеловать тебя и здесь, правда?» — спросила она тихим и застенчивым голосом, словно сама мысль об этом могла оскорбить воздух. Том посмотрел на нее прямо, что-то шевельнулось в его глазах. Тень вспыхнула огнем. Это был ее взгляд, словно он все еще состоял из бурь и навязчивых идей, но в то же время и из чувства безопасности. Ему не нужно было поднимать взгляд, она была такой маленькой и стояла перед ним, ожидая. «Хочешь поцеловать меня?» — спросил он низким, почти дразнящим голосом. Она застенчиво кивнула, ее круглые очки немного сползли. Он обхватил ее подбородок с тем же благоговением, с которым когда-то держал редкие книги заклинаний. Его большой палец коснулся впадины под скулой. Ее кожа была теплой, рот приоткрыт. Она была его. «Тогда поцелуй меня», — прошептал он, взгляд его был тяжелым и неподвижным. «Я хочу увидеть, как это будет выглядеть, когда это будет твоя идея». Она слегка наклонилась навстречу ему, ее губы коснулись его губ, словно тайна, раскрытая слишком поздно. Он позволил ей это, сначала не углубляя поцелуй, только принимая его. Позволив ей излить в него свою дрожащую привязанность. Свой страх. Свое желание. Только когда она слегка отстранилась, неуверенно, он нанес удар, притянув ее к себе одной рукой за поясницу и без предупреждения углубив поцелуй. Она ахнула, и он проглотил этот звук, словно он принадлежал ему. И в этой надуманной, невозможной комнате, которая принадлежала только им двоим, Том Риддл подарил ей единственную нежность, которую он когда-либо мог ей подарить. Не потому, что он был ей должен. А потому, что ему было приятно подарить ее, хотя бы на мгновение. Его рука на её талии слегка сжалась, но на этот раз не от желания. Он отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Её губы всё ещё были приоткрыты после поцелуя, щёки покраснели, дыхание было поверхностным. Она выглядела прекрасной, немного растерянной, такой жаждущей отдать себя, предложить себя, словно это было самым естественным в мире. И именно это, её готовность, её нежность, её слепая преданность, заставили его остановиться. Она не была похожа на других. Она не была предназначена для погибели. По крайней мере, пока. С нечитаемым взглядом он полностью притянул её к себе на колени, обняв за талию и прислонившись к изголовью созданной им кровати. Её ладони всё ещё легко касались его, словно она не была уверена, отказ это или что-то совсем другое. Он не позволил ей спросить. Она была маленькой и невесомой рядом с ним. Ткань её халата зашуршала, когда она пошевелилась, устраиваясь в созданном им пространстве, её голова осторожно покоилась на изгибе его плеча. Он медленно выдохнул, его пальцы коснулись изгиба ее позвоночника. «Я привел тебя сюда не для этого», — сказал он тихим, но твердым голосом, темнее, чем должна быть любая нежность. «Сегодня вечером мне не нужно ничего у тебя брать». Она моргнула, смущенная мягкостью его тона, сдержанностью в его руках. Вместо этого он взял свою палочку и поднял в воздух сумку, которую она принесла им, безразлично перебирая ее содержимое, пока не нашел корешок потертой маленькой книжки с загнутыми уголками. «Хочешь почитать?» — просто спросил он. «Или можешь просто отдохнуть. Скажи мне, что ты хочешь». Миртл моргнула, глядя на него, совершенно сбитая с толку этим вопросом. Потому что она все еще не привыкла к тому, что он спрашивает. Мальчик, который мог командовать кем угодно в школе. Мальчик, который создавал комнату из ничего. Который целовал так, словно владел ее мыслями, который шептал в тенях, которого все боялись и который ни разу не спросил никого, чего тот хочет. Она слабо улыбнулась, губы все еще были опухшими после поцелуя. «Можешь почитать мне?» — тихо спросила она, не совсем доверяя своему голосу. Он тихо фыркнул от удовольствия, скорее выдохнул, чем рассмеялся. «Только на этот раз», — сказал он. Он открыл книгу, и когда его голос начал наполнять комнату, низкий и ровный, каждое слово произносилось с заботой, она прижалась к нему еще ближе, окруженная запахом пергамента и дыма свечей, и прижимаясь к нему всем телом. Там, в комнате, созданной мыслями и желаниями, где окна никуда не вели и время, казалось, остановилось, Миртл Уоррен позволила себе быть собой. Том Риддл обнимал её одной рукой, а другой читал ей вслух. Каким-то образом эта комната казалась тайной, вплетенной в ткань сна. Убежище мира, которого не существовало, но который мог бы существовать где-то там. Здесь, в теплой тишине под мягким мерцанием свечей и прохладным блеском сине-зеленых витражей, она прижалась к нему, словно в глубинах замка не было чудовищ, в его крови не было теней, а будущее уже было обречено на гибель. И на короткий, исчезающий миг это был не Том Риддл, наследник чего-либо, и не Миртл Уоррен, девушка, которой никогда не суждено было иметь значение. Где-то, не здесь, не в этой версии мира, была жизнь, ожидающая своего часа. Не эта, не та, что была написана в тихой ярости осиротевшего мальчика с именем, которое он ненавидел. Но был и другой. Тот, что ускользал сквозь пальцы, словно дым, тот, что существовал только тогда, когда мир замирал, когда Миртл Уоррен слишком мягко улыбалась или когда открывалась дверь там, где должна была быть только стена. В той другой жизни они бы пошли долгим путем. Медленно. Тихо. Ей не пришлось бы отдаваться ему, как мотыльку на пламя, лишь бы его заметили. Он бы не прикасался к ней, словно она была чем-то украденным. Он бы протянул ей руку открыто. Он бы спросил. И она бы сказала «да». Конечно, сказала бы. Они бы шли вместе, не прячась, не спеша по заброшенным коридорам и не выбираясь из библиотеки в сумерках. Открыто, с его пальцами, обвивающими ее, и без всякого стыда. Он бы приносил ей книги, обычные, без скрытых смыслов или проклятых заклинаний. Она бы в ответ делала пометки и рисунки в уголках страниц. Он бы сказал, что это отвлекающие факторы, но никогда бы их не убирал. Он бы водил ее в Хогсмид зимой, покупал бы ей нелепые сладости, которые она не доедала, наблюдал бы, как она прижимает свой холодный нос к витринам магазинов. Он позволил бы ей купить ему шарф на Рождество, притворился бы, что не носит его, а потом все равно надел бы его под плащ. Он сказал бы ей, когда она будет красива. Без мучительного желания, чтобы она знала, что она его. Просто потому, что она была его. И однажды, может быть, через много лет, он сделал бы ей предложение. Не с громкими заявлениями, а тихо. Они поженились бы в мае. Ему бы нравилась тишина поздней весны. И, возможно, их свадьба была бы небольшой, в укромном местечке в холмах. Она была бы в ландышах, а он поцеловал бы ее, не скрывая своего желания. У них был бы дом. Дерево скрипело бы под ногами. Полки были бы забиты книгами. Картины, эскизы, записки, прикрепленные к каждой стене. Комната с высокими окнами, где Уоррен работал бы, иногда создавая зачарованные портреты для волшебных детских книг, иногда выполняя частные заказы на волшебные чернила, расцветающие в движении. А еще у него был кабинет, заполненный странными артефактами, пергаментными свитками и древними фолиантами. Иногда, когда он погружался в раздумья, он запирал дверь, но она все равно всегда входила, с широко раскрытыми глазами и мягкими извинениями, и он никогда не злился слишком долго. И, может быть, просто может быть, у них появится ребёнок. И не потому, что он жаждал наследства, а потому, что однажды он попытается дать то, чего у него самого не было. Их ребёнок будет странным, как и все одарённые дети. Умным. Сообразительным. С чёрными волосами и тёмными глазами, полными звёзд, веснушками, разбросанными по бледным щекам. Малыш научится лгать у него и прощать у неё, задавать сложные вопросы за ужином и унаследует его амбиции, её мягкость. Будут тихие ночи. Её голова на его груди, её пальцы, рисующие бессмысленные линии на его рёбрах. Будут споры, конечно, но он, возможно, будет позволять ей побеждать чаще, чем проигрывать, забавляясь иллюзией власти, которой она, как оказалось, уже обладала. Они состарятся. Он может преподавать в Хогвартсе. Защиту от темных искусств, Зельеварение или что-то ещё, что нужно было исправить. Он будет насмехаться над другими преподавателями за их спинами и хвалить лучших учеников сдержанными замечаниями, которые не будут звучать как похвала. Она всё ещё будет рисовать. Может быть, он перестанет притворяться, что не улыбается. И они будут спорить о книгах, заклинаниях и о том, кто забыл заколдовать чай, чтобы он оставался теплым. Она назовет его драматичным. Он назовет ее раздражающей. Но больше всего он будет называть ее «моей» до конца своей жизни. Такова была жизнь, которую им предлагала Выручай-комната. Не целиком, но ровно настолько, чтобы быть жестокой. Достаточно, чтобы он почувствовал это, словно лезвие под ребрами. Потому что эта жизнь не принадлежала ему. Не принадлежала им. Том Риддл никогда не станет тем человеком. Миртл Уоррен никогда не станет той девушкой. И эта комната, этот мир не были реальными. В их мире под половицами текла кровь, а в трубах водились чудовища. В их мире были судьба, тайны и конец, который уже наблюдал за ними издалека, терпеливо и жестоко. И все же, в комнате, которой не должно было существовать, рядом с девушкой, которой не суждено было стать для него чем-то значимым, он перевернул страницу, крепче обнял ее и продолжил читать. Достаточно долго, чтобы понять, чего стоит потерять это. Вечер плавно перешёл в ночь, и в комнате воцарилась тишина, присущая только волшебным местам. Не полная тишина, а скорее дыхание, шёпот. Книга была оставлена ​​полчаса назад, лежа открытой на краю кровати, где Том читал вслух, его голос был тихим и осторожным, а Миртл прижалась к нему, постепенно создавая достаточно тепла для них обоих. Теперь она была полусонной, уткнувшись головой в сгиб его плеча, обняв его за грудь, словно боялась лишь шепота. Он не двигался. Воздух замер. Время замедлилось. Он почувствовал, как она пошевелилась, едва проснувшись, её голос был едва слышным шёпотом у его ключицы. «Как бы я хотела, чтобы нам никогда не приходилось уезжать…» Том уставился в потолок. «Ты же знаешь, что нам нужно», — тихо, но не жестоко сказал он. Она не ответила. Её пальцы лишь ещё крепче впились в его рубашку. Упрямый отказ ребёнка. Девочка, которая ещё не понимает, что мир отнимет у неё. Он чувствовал тяжесть происходящего, возвращение реальности. Заклинание рушилось. «Уоррен». Он подвинулся под ней, мягко уговаривая: «У нас занятия утром». «Я пропущу», — простонала она. «Ты испортишь свою репутацию». «Хорошо». Она уткнулась в него лицом еще глубже. «Я хочу все испортить. Я хочу остаться здесь». Его рука легла ей на затылок, пальцы с тихим отчаянием перебирали волосы. «Ты не это имеешь в виду». «Имею». Ее голос стал тише. «Я просто… мне здесь очень хорошо». Том закрыл глаза. Это было самое худшее. Он не мог позволить себе оставаться здесь с ней, не так. Не сейчас, когда она начинала казаться ему слабостью, от которой он не хотел отказываться. Он поцеловал ее в волосы. Это почти не было похоже на прощание. «Пойдем». Он сел, холодный воздух скользнул туда, где было ее тело. «Нам нужно идти». «Ты жесток», — снова пробормотала она, схватив его за рукав рубашки, словно пытаясь оттащить. «Знаю». Она подняла на него взгляд, растерянный, сонный, почти обиженный, но он не дал ей больше времени. Он уже помогал ей подняться, откидывая волосы с лица, поправляя очки, собирая их вещи. Она позволила ему. Все еще полусонная. Все еще цепляясь за нежность между ними. В конце концов, ему пришлось потянуть ее к двери, которая внезапно появилась в стене. Наполовину направляя, наполовину таща ее по тихим коридорам замка. И позади них комната другой жизни на время исчезла, вместе с той версией его самого, которая могла бы остаться. — В камине слабо горел огонь, отбрасывая длинные золотистые тени на изумрудный бархат и темное дерево общей комнаты. Час отпугнул большинство студентов, но рыцари задержались. Развалившись на креслах, словно падшие аристократы, с закатанными манжетами рубашек и наполовину полными бокалами бренди, они выглядели так, будто принадлежали замку, а не были его студентами. Том сидел чуть дальше от них, как всегда, образуя молчаливую ось, вокруг которой они вращались. Он что-то читал, скрестив одну ногу, а отполированная палочка покоилась на странице, словно пресс-папье. Абраксас первым нарушил непринужденную тишину. «Итак. Планы на каникулы. Орион возвращается в Черное поместье, где его, без сомнения, запрут в гостиной с дорогой Вальбургой и десятью тысячами старинных портретов». Он откинулся назад с привычной томностью, позволив голове коснуться спинки кресла. «Отвратительно. Извини, приятель, я никак не могу смириться с этой историей про кузена», — сказал Нотт, делая вид, что его тошнит. «Она моя двоюродная сестра!» — сухо заметил Орион. «Что делает всё ещё лучше», — пробормотал Том, не поднимая глаз от книги. Между ними раздался смешок. «Тебе вообще не стоило ничего говорить, Нотт», — фыркнул Блэк, — «твои ухаживания за Хелен Эбботт через котлы — это не намного лучше». «Ах, за…» — Нотт закатил глаза, но усмехнулся. «Меня поставили в пару с ней, вот и всё». «И вы вместе варите Амортентию ?» — рассмеялась Лестранж. «Бедняга. Что она чувствует, когда размешивает её? Шахматные доски и твоё хранилище?» «Она из Когтеврана, но чистокровная», — предположил Малфой. «Эбботт — прекрасное имя». «Ну, я еду в Корнуолл», — предложила Лестранж. «У мамы странная тяга к морскому воздуху зимой. Наверное, я проведу неделю, сбрасывая маглов со скал ради забавы». «Идеальное семейное сплочение», — заметил Малфой. «Ну, раз уж мы все уезжаем, — продолжил он, — чем ты займешься на каникулах?» «Останусь здесь». Том улыбнулся беззубой улыбкой. Нотт поднял бровь. «Конечно, останешься». « У меня работа», — просто сказал Том, и мягкость его улыбки почти скрывала стальную воля. «Разве не всегда?» — задумчиво произнес Орион. «Ты же знаешь, что тебе рады в поместье. У нас комнат больше, чем мы знаем, что с ними делать», — почти рассеянно заметил Малфой. «И домовых эльфов больше, чем настоящих членов семьи», — пробормотал Нотт. «Я ценю это, — сказал Том, кивая с холодной благодарностью, — но нет». Они не стали расспрашивать. На самом деле. Никогда не стали. Потому что, несмотря на все их титулы и поместья, никто из них не смог бы воплотить и половины тех амбиций, что были в его душе. «Тебе здесь будет весело со всеми оставшимися грязнокровками», — сухо сказал Нотт. «Поистине, самое грязное Рождество», — злобно усмехнулся он. Орион изобразил на лице притворную обеспокоенность. «Бедняжки», — усмехнулся Лестранж. «До дома не к чему, кроме продуктовых карточек и умерших отцов». Они снова рассмеялись, жестоко и хитро, как это делают мальчики, облеченные слишком большой властью. Том улыбнулся, но не стал присоединяться. «Вы все наслаждаетесь своими благородными зимними балами», — наконец сказал он, вставая и забирая свою книгу. «А вы наслаждаетесь своими секретами», — ответил Малфой. Том кивнул головой. «Всегда наслаждались». И с этими словами он исчез в тени лестничной клетки общежития. По утрам в библиотеке было холодно. Не ужасно холодно, не враждебно, просто тихо, как будто весь замок был окутан снегом и тишиной. Мягкий голубоватый свет проникал сквозь высокие окна, где работали Миртл и Том, их перья медленно и гармонично царапали друг друга. Они были погружены в свои записи о Лакриморе , сложном зелье, предназначенном для извлечения эмоций из памяти и их полного очищения. Тонкое искусство. Почерк Миртл извивался по пергаменту ее мелким, ровным почерком. Том рядом с ней схематически изображал взаимодействие заклинаний, время от времени касаясь краем своего плаща ее. Долгое время единственным звуком было перелистывание страниц и слабый шелест снега за стеклом. Затем Миртл откашлялась. Тихо. Нервничала. Он не поднял глаз, но она почувствовала перемену: его внимание переключилось на нее раньше, чем он успел взглянуть. «Я… Том», — сказала она слишком тихо. «Во время каникул, я думаю… ну, я решила, я поеду в Лондон. На Рождество. Всего на несколько дней». Она быстро взглянула на него, словно оценивая тяжесть мысли, прежде чем она осядет. «Я не видела родителей с июля, — добавила она, — и я подумала… может, я их удивлю». Перо Тома остановилось на полуслове. Тишина. Плотная и мгновенная. Когда он наконец поднял взгляд, выражение его лица не изменилось, не совсем. Но воздух вокруг него изменился. «Лондон». «Да. Я имею в виду… ненадолго. Поезд идет без остановок, и я останусь только на…» Она запнулась. «Абсолютно нет». «Что?» Ее сердце замерло. «Ты не поедешь». Она моргнула, ошеломленная. «Ты не… что ты имеешь в виду?» «Не будь наивной, — сказал он низким, острым как бритва голосом. — Война. Города. Ты хоть представляешь, что сейчас происходит в Лондоне?» «Я не ребёнок, Том…» — «Нет, ты нечто похуже». Он медленно поднялся, положив обе руки на стол, забыв о пергаменте под собой. «Ты беспечна». «Ты думаешь, что поездка к моим родителям — это беспечность?» — Она приоткрыла рот. «Да», — холодно ответил он. «Потому что это отправляет тебя туда, где я не могу тебя защитить. В опасное место. В окружение людей». Она смотрела на него, затаив дыхание. «Ты мне не доверяешь», — прошептала она полувопросительно. «Я не доверяю всему миру», — огрызнулся он, но тут же осекся. Слишком много. Слишком откровенно. Он выпрямился, тон стал холоднее. Сдержаннее. «Ты здесь полезна. Ты бесполезна, будучи мертвой в руинах какой-нибудь магловской улицы, потому что решила гнаться за ностальгией во время войны». «Ты жестока». «Я реалистична». Она посмотрела на пергамент. «Меня не будет всего два дня», — тихо сказала она. «Ты даже не заметишь». Он наклонился ближе через стол, его голос был едва слышен. «Я замечаю всё». Она посмотрела ему в глаза, и на мгновение ни один из них не задышал. «Я просто хотела их увидеть», — сказала она, а Том лишь уставился на неё, словно пытаясь что-то выяснить. Медленно, осторожно, он протянул руку и коснулся её запястья. «Ну же, Уоррен, они вообще писали друг другу с лета?» При этих словах Миртл резко встала, словно её ударили ножом, стул резко заскреб по каменному полу. «Мне нужно… уйти», — сказала она слишком быстро. Том не двинулся с места. «Уоррен». «Нет», — перебила она, уже собирая свои записи дрожащими пальцами. «Я просто… я хочу побыть одна, хорошо?» Он смотрел на неё спокойно, неподвижно и совершенно невозмутимо. Но под этим что-то начало мерцать в его глазах. Она повернулась, сжимая пергамент, и сделала шаг к проходу. Шаг. И этого было недостаточно. Не от него. Он поднялся без слов, плавно и легко, и оказался позади неё, прежде чем она успела дойти до конца ряда. Его рука нашла её руку, лёгкая, но непреклонная. «Уоррен». «Отпусти меня». «Нет». Теперь в его голосе не было жестокости. Он был нежным. В нем едва уловимо звучала забота. «Ты расстроена», — тихо сказал он, его пальцы скользнули к ее запястью. «Я не хотел тебя расстраивать. Я просто пытаюсь тебя защитить». Она повернулась к нему, в глазах читалось разочарование, щеки горели. «Но ты не должен контролировать, куда я иду, Том. Я не…» Его рука поднялась, отводя прядь волос за ее ухо. Кончики пальцев задержались на ее щеке на мгновение дольше, чем нужно. «Я просто волнуюсь за тебя», — пробормотал он. «Ты же знаешь». Она сглотнула, и его голос понизился еще ниже, едва слышно. «Все, что я делаю… я делаю, потому что мне не все равно. Я знаю, что для тебя лучше». «Ты думаешь, что знаешь лучше меня, что мне нужно?» «Да». Он подошел ближе. Она не отступила. «Ты импульсивная. Мягкая. Думаешь, твои намерения защитят тебя в мире, которому всё равно?» Его рука переместилась на её талию, пальцы слегка сжались. Она моргнула, затаив дыхание, и тут он наклонился, его губы коснулись её губ, это был не совсем поцелуй. Просто мимолетный намек. Тихое «не уходи» прижалось к её коже. «Ты хочешь меня бросить?» Её грудь поднялась и опустилась один раз. Дважды. «Я не это сказала». «Разве нет?» — тихо спросил он. «Ты хочешь исчезнуть в городе, полном незнакомцев, во время войны, и оставить меня здесь одну, гадая, вернешься ли ты? Гадая, кто смотрит на тебя, когда я не смотрю?» Она не ответила. Она не могла. Затем он поцеловал её. Быстро, страстно и внезапно слишком интимно для пыльного, холодного коридора библиотеки. Когда он отстранился, его голос тихо прижался к её горлу. «Не оставляй меня так. Не зли меня своими переживаниями». Ее плечи слегка опустились. Дыхание стало прерывистым. «Я не хотела…» «Ты осталась». Он поцеловал уголок её губ. «Но тебе не обязательно». Он поцеловал её в челюсть. «Можешь остаться». Ещё один поцелуй. «Со мной». Миртл не сопротивлялась, когда он повел ее обратно к столу. На этот раз он не схватил ее, а просто направил, почти благоговейно, положив руку ей на поясницу, словно любовник, а не похититель. Когда она села, он снова откинул прядь волос с ее лба, его прикосновение было нежным и ритуальным. Затем он вернулся на свое место рядом с ней, спокойный, как будто ничего не произошло. Как будто он только что не украл ее волю поцелуем и шепотом. «Не нужно спорить об этом», — тихо сказал он, разглаживая пергамент между ними. «Давай не будем портить день». Ее рот открылся, но слова застряли в горле. Том взглянул на нее и улыбнулся. Не широко, но достаточно тепло, чтобы она почувствовала, что, возможно, она слишком остро отреагировала. Как будто, возможно, все в порядке. Это нормально. «Видишь? Ты гораздо красивее, когда не беспокоишься о таких вещах», — добавил он, не отводя взгляда. «Оставь это мне. Для этого я здесь». Она моргнула, не зная, утешать её или ругать. «У тебя и так дел по горло». Он снова взял перо и перевернул страницу к схеме зелья Лакриморы. «Зелье. Твои картины. Это небольшое эссе по трансфигурации, с которым ты отстаёшь, я тебе помогу». Её глаза слегка расширились. «Ты… откуда ты знаешь, что я отстаю?» «Я всё знаю», — сказал он, не глядя на неё, мягким голосом. «Я обращаю внимание на то, что принадлежит мне». Этот тихий, собственнический оттенок повис в воздухе, словно туман. Она покраснела, но не возразила. Том написал одну строчку на пергаменте, затем сделал паузу и снова посмотрел на неё. Затем, не говоря ни слова, он протянул руку в воздух между ними и наколдовал один маленький сгусток дыма и света. Ландыш. Нежный, полупрозрачный, пульсирующий тихой магией. Он парил над пергаментом, словно воспоминание, слабо светясь в тусклом библиотечном свете. Его форма слабо мерцала, несовершенная и живая, словно сотканная из дыхания. «Теперь ты можешь сделать это без волшебной палочки?» Она восхищенно улыбнулась. «Конечно, могу». Его тон был непринужденным, но в глазах блестела гордость. «На самом деле, довольно упрямая вещь. Но это же твоя, не так ли?» Она уставилась на него широко раскрытыми глазами. Цветок медленно вращался, его сияние касалось ее лица, словно лунный свет. Том потянулся, чтобы осторожно коснуться цветка своей волшебной палочкой. На мгновение он закрутился быстрее, оставляя за собой тонкие серебристые ниточки света. Он позволил тишине воцариться. «Ты идеальна для меня, знаешь ли. Надеюсь, ты это понимаешь». Она опустила взгляд, смущенная. «Я не…» «Ты идеальна», — мягко перебил он. «Ты видишь то, что другие люди упускают. Ты помнишь все, что я говорю. Ты устанавливаешь связи, которые я еще даже не объяснил». То, как он это сказал, тихо и неторопливо, создавало ощущение правды. Словно секрет между ними. Ее губы приоткрылись, едва слышно. «Том…» Он снова улыбнулся, медленно и уверенно. Ландыш опустился, приземлившись посреди их записей, словно скрепляя что-то невысказанное. Медленно. Добровольно. Побежденно. Обожаемый. Том вернулся к схеме с тихим удовлетворением, его перо снова двигалось, как ни в чем не бывало. Но краем глаза он увидел, как ее пальцы осторожно и благоговейно потянулись к волшебному цветку. Хорошо. Она снова была его. — В замке было тише, чем за весь год. Ни приглушенных шагов, ни щебетания под окнами. Только отдаленный гул ветра, шелестящего в древних камнях, и изредка доносившаяся дрожь озера подо льдом. Том Риддл уже проснулся. Он всегда был бодр. Солнце еще не взошло, но его глаза открылись, вырванные из сна инстинктом, ритмом самодисциплины, которая сформировала его с несчастного детства. Он на мгновение замер под тяжелым зеленым балдахином своей кровати, прислушиваясь к тишине. Почти все ушли. Даже маглорожденные уехали, если у них были семьи далеко от бомбардировок или кузены в деревне, готовые их приютить. И чистокровные волшебники, конечно же, отправились в свои поместья, к мраморным каминам и к ледяным, далеким Рождествам. Теперь остался только он. И Она. Он внезапно сел, тяжесть воспоминаний легла на его место. Он потянулся к одной из книг, где Миртл до поздней ночи что-то набрасывала в своих последних заметках. Он открыл книгу. Сложенный пергамент выскользнул из-под страниц и упал ему на колени. Он нахмурился. Он развернул его, ожидая увидеть заметки о зелье или какую-нибудь глупую полузагадку, написанную ее изящным почерком. Но все оказалось проще. И гораздо более окончательным. «Том, мне очень жаль. Обещаю, я вернусь через два дня, первым же поездом после Рождества. Я тебе что-нибудь куплю. Я тебя очень люблю. Твой, только ты, МВ» В комнате было так тихо, что он слышал, как шуршит пергамент в его руке. Его взгляд снова скользнул по словам. Не сердито. Пока нет. Но тишина внутри него сгущалась. Он медленно и аккуратно провел рукой по волосам, словно приглаживая что-то более опасное, чем челка. Затем взглянул на часы. 6:12. Как раз достаточно рано. Его челюсть напряглась, но лицо оставалось непроницаемым. Он аккуратно снова сложил записку и сунул ее обратно между страницами книги. Никакой реакции, по-настоящему. Ни хлопанья дверей, ни потрескивания заклинаний на кончиках пальцев. Просто тишина. Просто мысль. А затем он встал, как будто ничего и не произошло, и начал одеваться, медленно и быстро. Рубашка, жилет, плащ. — Поезд с низким механическим вздохом выехал со станции Хогсмид, прокладывая себе путь сквозь заснеженные поля и голые деревья, согнутые под тяжестью зимы. Внутри вагоны были тусклыми и полупустыми, в них эхом разносился приглушенный говор немногих студентов, которые еще не исчезли в каминах или не переместились с помощью камина в поместья и загородные дома. В некоторых вагонах сидели братья и сестры, укрывшись одолженными плащами. В других — молча, дрожащими руками сложенные магловские газеты. Заголовки о бомбардировках, о светомаскировке, имена, которые так и не вернулись домой. Он двигался сквозь все это, словно дым. Заклинание Разочарования слабо мерцало на его коже, и никто не заметил его. Он прошел по всей длине поезда размеренными шагами, невидимый, сосредоточенный, с холодным и неподвижным сердцем. Найти ее не составило труда. Она была в трех вагонах от конца, свернувшись калачиком у окна, шарф свободно обмотан вокруг шеи, а блокнот лежит у нее на коленях. Стекло запотело от ее дыхания, и она все время прислоняла голову к нему, словно пытаясь разглядеть проносящуюся мимо снежную метель. Ее глаза были широко раскрыты. Виновата. Она была одна. Конечно, была. Он не вошел. Он наблюдал достаточно долго, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, а затем повернулся, бесшумный, как тень, и исчез. Он снял заклинание только тогда, когда запер за собой дверь. Он сел в угловом купе. Ветер завывал у окон, и он дышал. Не от ярости. Даже не от горя. Просто молчание. Неудача. Он должен был это знать. Его пальцы были холодными, несмотря на перчатки. Он согнул их один, два раза, а затем сжал подбородок, как в молитве. Она умна. Ему это нравилось, он рассчитывал на это. Но не так. Не для того, чтобы лгать. Не для того, чтобы красться. Не для того, чтобы уходить. Он должен был заметить, как часто вчера ее взгляд скользил к окнам. Должен был увидеть легкую дрожь в ее руке, когда она размешивала зелье, как дрожал ее голос — не от холода, а от планирования. Он был уверен, что она этого не сделает. Больше всего он ненавидел именно это. Он прислонил голову к стеклу, наблюдая за размытыми деревьями вдалеке, за то, как мимо проносились в монохромном изображении истощённые леса. Слабая часть его шепнула, что это ничего особенного, что она вернётся, как и сказала, через два дня. Что она привезёт какой-нибудь глупый подарок, что-нибудь сделанное своими руками или слишком продуманное, и что её глаза расширятся от чувства вины, любви и какой-то жалкой потребности в прощении. Но Том не хотел прощать. Он хотел напомнить. Напомнить ей, что значит быть его. Что значит принадлежать ей целиком, без лазеек, без исключений, без поездов на рассвете. Потому что теперь он знал, что не было ни одной её версии, за которой бы он не следил. Больше нет. Неважно, как далеко едет поезд. Он наблюдал, как за окном сгущается туман, поля расплываются в дыму. Где-то впереди, под облаками и напряжением, радио и талонами на продукты, пульсом мира, который он презирал. И она направлялась в него без него. Только… на самом деле нет. Больше нет. Поезд с хрипом въехал на станцию ​​Кингс-Кросс под небом цвета дыма. Тонкий серый дождь хлестал по крыше платформы, когда студенты, окоченевшие от многочасового молчания, выходили из поезда, моргая в полумрак. Там были венки, потрепанные вещи. Полоски красных лент развевались на фонарных столбах, словно насмехаясь над горем города. Солдаты в выцветших пальто прислонялись к колоннам, матери с пустыми глазами провожали детей шепотом и предупреждениями, а где-то за стеклом низкое эхо сирены воздушной тревоги гудели, словно воспоминание. Лондон. Даже на Рождество город носил свои раны. И Том был в нем. Он вышел из поезда последним, незаметно сливаясь с потоком незнакомцев. Его школьную мантию сменило длинное темно-серое пальто, застегивающееся до шеи, одолженное у слизеринца на год старше, который не заметит его исчезновения до весны. Он шел так, будто он здесь свой. Словно он куда-то направлялся. Но его взгляд не отрывался от нее. Она была в пяти шагах впереди, миниатюрная фигурка в коричневом шерстяном пальто, шарф свободно свисал с воротника. Портфель ударялся о ногу при каждом шаге, и она шла быстро, словно пытаясь казаться храброй. Она не оглядывалась. Он знал, что она не оглянется. Вероятно, она убедила себя, что двух дней недостаточно, чтобы это имело значение. Она не понимала. Не совсем. Пока нет. Том двинулся за ней, плавно и бесшумно. Он умел растворяться в толпе. Годы игр в детском доме, инстинкт хищника. Ему не нужна была магия. Не для этого. Просто терпение. Просто правильный момент. Просто взгляд, который никогда не промахивается. Они прошли мимо разрушенной витрины магазина, на разбитых окнах все еще висели рождественские гирлянды. Миртл взглянула на нее и почти замедлила шаг, как это делают люди, когда узнают что-то и делают вид, что не видят. Он заметил это. Записал в память. Кингс-Кросс был темным и мрачным из-за мер светомаскировки, большинство окон были заколочены или закрыты ставнями. Несколько тусклых лампочек светились из-за плотных занавесок. Плакаты, обклеенные плиткой, висели на стенах: « Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе», «Копайте ради победы», лозунги, повторявшиеся, словно мантры мертвых. Миртл исчезла в билетном зале, и он подождал пару мгновений, прежде чем последовать за ней. Она быстро купила билет, плотно сжав губы. Он наблюдал за ней из-за колонны. Ее рука слегка дрожала, когда она перебирала монеты. Она нервничала, чувствовала себя чужой. И все же она без колебаний села в местный поезд. Он был старее, шумнее. Не для комфорта. Это был поезд для рабочих. Для бедных. Том последовал за ней. Он не сел. Он стоял в коридоре, спрятавшись за запотевшим стеклом двери, наблюдая, как ее отражение мелькает в окне, словно призрак. Дождь усилился, когда поезд с грохотом двинулся вперед, размывая все в угольный и световой поток. Его руки были в карманах, пальцы сжимали пустоту. Он не мог использовать магию, не здесь, но она ему и не была нужна. У него был он сам. Этого всегда было достаточно. Теперь она смотрела в окно, подперев подбородок рукой, с портфелем у ног. Ее дыхание запотевало стекло. Выражение ее лица было нечитаемым. Задумчивым. Возможно, виноватым. Поезд снова рванулся вперед, колеса с визгом ударялись о рельсы, въезжая в недра военного Лондона. Том неподвижно стоял в коридоре, холодный воздух проникал сквозь щели в двери. Он все еще не сел. Ему не нужно было отдыхать. Он предпочитал стоять, наблюдать. Вагон был наполовину заполнен, маглы в потертых пальто, их лица были измождены холодом и рутиной. Они сжимали в руках изношенные пакеты, корзины с нормированной едой, потертые шарфы, пропахшие угольной пылью и жиром. Их голоса были глухими, движения — еще более глухими. Он смотрел на них с тихим отвращением. Они были повсюду. Жужжащие насекомые в плоти. Дышащие, размножающиеся, выживающие по ошибке. Они не знали, кто бродит среди них, кто стоит всего в нескольких шагах от них, невидимый, гораздо более загадочный, чем они могли себе представить. Они не видели и Уоррена. Не девушку у окна с длинными волосами, спрятанными под кепкой, и чернилами на пальцах. Не видели, как некоторые её веснушки были светлее других. Не видели шрам на левом костяшке пальца от инцидента с Хорнби на первом курсе. Никто из них не видел, как она прижимает ладонь к стеклу, словно пытаясь дотронуться до дождя. Они ничего не видели. Но он видел. Она была другой, другой по-своему. Тихая и проницательная, замкнутая, непостижимо странная. В её позе, в её глазах было что-то, что говорило о долгом молчании и мечтах, оставленных гнить. Никто больше этого не замечал. Никто никогда не замечал. Кроме него. Его видеть. Его понимать. Его хранить. Рядом кашлянул ребёнок. Губа Тома слегка скривилась. Женщина напротив тихонько похрапывала, прижавшись к плечу мужа. Кто-то уронил жестяную кружку. Неуклюжие руки. Неуклюжие мысли. И Уоррен, мечтающий, глядя в окно, нетронутый всем этим. В ней было что-то почти прекрасное. Почти священное. Он смотрел на нее, как голодный человек смотрит на свет огня сквозь запертую дверь, слишком голодный, чтобы постучать, слишком озлобленный, чтобы уйти. Она не принадлежит этому месту, подумал он, наблюдая, как ее грудь мягко поднимается и опускается под пальто. Она не принадлежит им. Она принадлежит ему. И если ему придется следовать за ней по каждой затуманенной туманом улице Лондона, чтобы напоминать ей об этом, пусть так и будет. К тому времени, как Миртл сошла с поезда, небо уже превратилось в чернила. Платформа была скользкой от недавнего дождя, и фонари едва отгоняли темноту, их стеклянные купола были приглушены из-за приказа о светомаскировке. Ее туфли тихо стучали по мокрому камню, когда она шла, одной рукой она держала ручку чемодана, другой глубоко засунула в карман пальто. Том следовал за ней на определённом расстоянии. Улицы за станцией зияли пустотой. Ряды кирпичных домов чёрных и серых оттенков сутулились под дымоходами, покрытыми угольной пылью. Окна были закрыты ставнями или тёмными, шторы плотно задернуты. Время от времени откуда-то из укромного места доносился слабый отголосок музыки или смеха. Включённое радио, семья, делающая вид, что войны нет, хотя бы на одну ночь. Миртл шла, слегка сгорбившись, не от холода, хотя он был пронизывающим, а от чего-то более тихого. От чего-то тревожного. Он наблюдал, как она замедлила шаг возле ряда террасных домов, двери которых были похожи на зубы в искривлённой челюсти. Она посмотрела на дорожный знак под умирающим фонарным столбом, затем повернула налево. Ветер подхватил ее шарф и сдул его вбок. Он тут же поправит его, она — нет. Том бесшумно двигался между дверями, проскальзывая в ниши и переулки, когда это было необходимо, его шаги сливались с ритмом города. Он не тяжело дышал. Он не думал о том, что скажет, если она обернется. Он даже не думал о том, что будет делать, когда она будет со своей семьей. Она подошла к дому, скромному двухэтажному строению с облупившейся синей краской и цветочными горшками, превратившимися в пепел. На двери висел одинокий венок, вялый и мокрый от дождя. Она замерла. Ее рука зависла над звонком, опустилась, снова зависла. Том прищурился. Затем она нажала на него. Это заняло почти минуту. Он подумал, что, возможно, никто не придет. Но затем дверь приоткрылась. Там стояла женщина. Не старая. Возможно, слишком молодая, чтобы быть её матерью. Тёмные круги под глазами, волосы, заправлённые в платок. Миртл сказала что-то, чего он не расслышал, слегка опустив голову, голос был слишком тихим, чтобы до него дотянуться. Но он увидел, как изменилось выражение лица женщины. Не радость. Не приветствие. Удивление и настороженность. Миртл продолжала стоять, плечи напряглись, руки слишком крепко сжимали чемодан. Женщина что-то сказала, и Миртл вздрогнула. Едва заметно, но достаточно. А потом дверь закрылась. Не захлопнулась. Просто… закрылась. И Миртл стояла там. Не двигаясь. Том не двигался. Он не совсем понимал. Не до конца. Она ни о ком другом не говорила. Она сказала, что едет домой. Что скучает по родителям. Что должна их увидеть. Но теперь она стояла перед закрытой дверью, моргая на потрескавшуюся краску, словно забыла, как стучать. Она не плакала. По крайней мере, пока. Она выглядела очень маленькой. Том выдохнул, тихонько выдыхая воздух на холодный камень, на котором он стоял, прижавшись к дверному проему через улицу. После этого момента он почти ни о чем не думал. Он последовал за ней сюда с твердым намерением остаться незамеченным. Чтобы учиться. Чтобы наблюдать и вернуться с тем знанием, которое она ему не дала. Но теперь она не делала того, что должна была. Она не была в опасности. Ее тоже не обожали. Она не улыбалась и не смеялась со своей семьей. Она не была внутри. Она была одна. И почему-то это казалось еще хуже. И все же он не двигался. Миртл резко обернулась, пальто развевалось на ветру, и Том бесшумно скрылся в тени. Ее шаги были быстрыми, она возвращалась по той же улице, крепко сжимая чемодан в одной руке. Она не оглядывалась. На этот раз она не колебалась, просто шла. Быстро, почти панически, словно убегая от чего-то, чему не знала, как дать название. Том последовал за ней. Что-то было не так. Дверь, женщина, ее поза… Он мало что знал о семьях, но был уверен, что рождественская встреча не должна проходить таким образом. Она пошла обратно к вокзалу, в сгущающуюся темноту. Ночь сгустилась во влажный туман, пропитанный дымом из дымоходов и запахом города. Окна слабо светились за занавесками. Далекие сирены завывали и затихали. Где-то лаяла собака, злая и одинокая. Вокзал вырисовывался впереди, притаившись в кирпичной кладке и грязи. А рядом, словно вырванный из грязи самой судьбой, стоял один из тех пабов, которые появляются в местах скопления людей и в момент отчаяния. Маленькие грязные окна. Липкие стены. Нарисованная от руки вывеска, безвольно висящая на мокром воздухе. Она замедлила шаг. Том тоже остановился у края навеса платформы, в тени заброшенного газетного киоска. Он чувствовал ее нерешительность. Видел, как она смотрит на дверь паба. Ее рука поднялась. Совсем чуть-чуть. Но прежде чем она успела дотянуться до ручки, кто-то опередил ее и вышел изнутри. Она быстро сделала несколько неуклюжих шагов назад. Мужчина был пьян. Не спотыкался, не буйствовал, просто был в саже. Уже там. Уже слишком близко. У Тома перехватило дыхание. С этого ракурса он не мог четко разглядеть их лица, только очертания. На мужчине было коричневое пальто, испачканное на манжетах. Шляпа была низко надвинута. Он покачивался, наклоняясь внутрь, как собака, вынюхивающая что-то, чтобы проверить, дышит ли оно еще. «А что такая красотка, как ты, делает здесь совсем одна?» — пробормотал мужчина. Том замер. Голос Миртл был едва слышен, но до него донесся. «Я… я просто…» Она не договорила. Не знала, как закончить. Том понял, что она плачет. Он слышал это в ее дыхании. Тихое, прерывистое, сдавленное в конце, словно она пыталась не издать ни звука. «Ой, ну же, не волнуйся», — сказал мужчина, наклоняясь. Его голос понизился. «Холодная ночь, правда? Наверняка тебе хочется тепла, милая». Миртл сделала еще один шаг назад. Ее портфель ударился о ногу. «Пожалуйста», — тихо сказала она. «Ой, не будь невежливой», — усмехнулся мужчина, снова пробормотав, улыбка в его голосе стала влажной. «Такая маленькая, как ты? Не должна быть на улице в темноте. Может быть опасно». Она попыталась отойти. Еще один шаг. Еще один. Том увидел, как она, дрожа, попыталась вытереть лицо рукавом. Ее голос стал тише, надломленнее. «Я просто… я жду поезда… пожалуйста…» Мужчина подошел ближе. Он протянул руку. И Том двинулся. Не быстро, не с яростью. Но целенаправленно. Спустился по ступенькам из тени. Вышел из-за укрытия. В грязный свет, его лицо было гладким, спокойным и смертельно точным. Она его еще не видела. Но этот человек увидит. И вскоре он пожалеет об этом.