Где она задерживается

Ноябрь 1942 года На следующий день в классе зелий царила тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем котлов и скрежетом перьев по пергаменту. Голос профессора Слагхорна уже начал затихать, он монотонно рассказывал о безоарах и противоядиях, когда Уоррен потянулась к оловянному котлу на краю общей полки. Она не заметила, как Лестранж двинулся за ней. Не почувствовала его, пока не стало слишком поздно. Его рука коснулась её руки, слишком внезапно, слишком близко, и она вздрогнула. Воспоминание нахлынуло прежде, чем мысль смогла его остановить. Его рука, сжимающая её челюсть, удар о стену, блеск его глаз за маской, которую она не могла забыть. Её собственная кровь на мраморном полу. Котел выскользнул из её рук и с грохотом упал на стол, его содержимое, молочный, пенящийся раствор асфоделя, перелилось через край и разлилось прямо на роскошные мантии Лестранжа. Последовавшая тишина треснула, как стекло. Он медленно, обдуманно посмотрел на себя. Затем на неё. «Ты глупая маленькая…» — он тихонько рассмеялся, достаточно громко, чтобы привлечь внимание. — «Конечно. Конечно, это будет грязнокровка». Несколько студентов подняли головы. Лестранж сделал шаг вперёд. «Мне следовало быть осмотрительнее и не приближаться к тебе», — усмехнулся он, повышая голос. — «Ты вообще можешь прочитать рецепт, не произнося его по слогам? Или твои очки всё ещё недостаточно большие?» Миртл не двигалась. Ее рот слегка приоткрылся, дыхание перехватило что-то невидимое. Руки дрожали по бокам. Она смотрела сквозь него. Том поднял взгляд от своего стола. Ее осанка была неправильной. Все было неправильно. Ее лицо было бледнее обычного. Пальцы слегка подергивались, под кожей проступал едва уловимый, слабейший проблеск паники. Застыло. Он сразу узнал это, по той ночи, когда у нее было кровотечение. Но Лестранж не остановился. «Или, может быть, ты просто подумала, что если прольешь на меня немного зелья, я уведу тебя, как какого-нибудь принца, из твоей жалкой, грязной маленькой…» Том встал. Тихо. Спокойно. Его глаза встретились с ее. «Уоррен». Она не моргнула. Он подошел ближе. Голос тихий, ровный, но властный. Мерцание железа под шелком. «Иди. Подожди снаружи». Что-то в том, как он это сказал, прорвалось. Не резко. Не мягко. Но твердо. Словно это было единственное, что имело смысл. Она резко повернулась, словно марионетка, лишённая нитей, и молча вышла. Её туфли едва слышно стучали по каменному полу. Дверь за ней щёлкнула. Том не сел обратно. Он медленно, методично повернулся к Лестранжу. Руки сложены за спиной. Тишина вернулась. Теперь она стала тяжелее, словно грозовой воздух. И Лестранж, всё ещё истекающий испорченным зельем, внезапно побледнел. Тому не нужно было повышать голос. Он никогда этого не делал. Он ни на секунду не двигался. Просто стоял там, высокий и неподвижный, как тени, затаившие дыхание перед началом чего-то. Затем он очень медленно повернулся, пока его взгляд не остановился на Лестранже. Мальчик беспокойно заерзал, а Том наклонил голову, голос его был тихим и чистым. «Мы действуем тихо, не перед всем этим чёртовым классом, Икар». В его голосе не было гнева. Но он резал, как нож. Лестранж тяжело сглотнул. «Хорошо. Я… извини». Он откашлялся. «Не хотел ничего нарушать». Несколько студентов моргнули, растерянные, не понимая, что именно произошло между ними. Напряжение всё ещё витало под поверхностью, словно что-то тёмное и незавершённое. Том медленно кивнул, словно проявляя милосердие. «Садитесь», — сказал он, больше не глядя на него. Затем вернулся к своему котлу со спокойствием, слишком точным, чтобы быть естественным. Профессор Слагхорн, который вернулся к своим записям впереди, даже не заметил. Когда Том плавно поднялся, что-то пробормотав Слагхорну о туалете, фраза была настолько заученной, что едва дошла до него. Слагхорн махнул ему рукой с доброй улыбкой. Никто не стал задавать вопросов. Никто не последовал за ним. И он не пошёл в туалет. Он повернулся к коридору за пределами класса, уже зная, где она будет. Уже чувствуя это болезненное, тянущее напряжение, словно горящую нить под кожей, стягивающуюся всё туже по мере приближения. Запястье болело и горело. И тут он увидел её. Свернувшись калачиком в углу коридора, наполовину спрятавшись между каменной аркой и стеной, Уоррен замкнулась в себе. Колени подтянуты. Плечи дрожат. Пальцы сжаты в кулаки, словно она могла вырваться наружу. Очки сползли, незаметно упав на пол. Рот открыт, но беззвучен. Она плохо дышала. Она тонула так же, как и той ночью. Теперь без крови, но не менее сломленной. Что-то в груди Тома сжалось. А потом разбилось. Он подошел к ней тремя длинными шагами. Сначала без слов. Только движение. Он опустился на колени, одной рукой схватив ее за запястье, другой потянувшись, чтобы убрать волосы с лица. Она резко вздрогнула, и он замер. Подождал. Понизил голос, едва слышно. «Это я». Все еще дрожа. Он опустил голову, попытался снова. «Уоррен. Посмотри на меня». Ее широко раскрытые глаза наконец встретились с его, влажные, дикие и невидящие. Она была потеряна. Он взял её лицо в свои руки. Крепко, но не жестоко. Успокаивающе. «Ты не одна», — медленно произнёс он. «Ты не там. Ты здесь». Всё ещё дрожа. Всё ещё слишком тихо. Он сделал единственное, что имело смысл. Он притянул её к себе. Прижал к своей груди. Позволил её кулакам ударить его по плечам один, два раза, прежде чем они обмякли и сжались. Её дыхание перехватило у него на воротнике. Он ничего не сказал, обнимая её и удерживая сквозь панику. «Я здесь», — прошептал он. «Ты в безопасности». Он ненавидел этот привкус во рту. Но он всё равно произнёс их. Потому что это была она. И она была его. И никто, ни Лестранж, ни её страх, ни даже он сам, не имел права снова так её уничтожить. Рыдания раздались внезапно. В одну секунду она дрожала в его объятиях, в следующую — разбилась, как стекло. В её голосе не было ни грации, ни сдержанности. Просто её лицо искажалось, прижимаясь к его груди, дыхание прерывалось, и тут из её горла вырвался первый крик. Звук был настолько пустым и надломленным, что даже Том, которого не пугала мысль об убийстве, почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Теперь она рыдала в его одежду, дрожа, яростно и несчастно одновременно. Его рука замерла на её спине. «Ты бросил меня», — прохрипела она, голос дрожал. «После всего. Ты…» Она не могла дышать. «Ты бросил меня, и я не знала, было ли это из-за того, что я сказала или сделала, или… или ты слишком сильно меня ненавидел. Ты просто исчез, Том. Как будто это ничего не значило». Он не ответил. Просто притянул её ближе, так близко, что она едва могла отличить его тело от камня позади него. Его руки обняли её с жёсткой, дрожащей точностью, словно она могла полностью раствориться, если бы он отпустил её. Он наложил заклинание «Муффлиато» , не отрывая подбородка от её виска. Теперь они были полностью скрыты. Уголок между двумя коридорами. Забытое и невидимое место. Место, достойное грехов и исповедей. «Я ждала тебя», — прошептала она, сломленная. «А ты не пришёл. Не в Башню. Даже в библиотеку. Я всё думала, может быть, ты что-нибудь скажешь, может быть, посмотришь на меня, может быть, тебе будет не всё равно. А я даже никому не могу рассказать. Каждый раз, когда Хелен спрашивала меня, и я хотела что-то сказать, моё запястье начинало невыносимо гореть, и я не могла! Я просто… Ты…» Она слабо ударила его кулаком в грудь. «Ты ушёл». Он всё ещё молчал. А потом она добавила тише, постепенно раскрываясь: «Я думала, может быть, я вызывала у тебя отвращение. Может быть, тебе не нравилось, как я к тебе прикасалась. А потом ты пришёл ко мне ночью, и я подумала, может быть, ты просто использовал меня, чтобы… чтобы…» Он издал звук. У него в горле раздался гортанный, сдавленный звук, и вдруг его рука снова оказалась в ее волосах, а лоб он прижал к ее макушке, словно это был единственный способ удержаться от полного изнеможения. «Прости», — сказал он. Так тихо, что она почти не услышала. Но потом он повторил. Громче. И снова. И снова. «Прости». У нее перехватило дыхание. «Прости», — прошептал он ей в волосы, касаясь губами макушки, его голос начал дрожать. «Я не знал… я не хотел… я думал, что смогу…» Его голос дрогнул. «Прости, Уоррен. Прости. Прости». Она не ответила. Просто крепче обняла его, уткнувшись лицом в его грудь, все еще рыдая, но теперь тише. Больше не била. Больше не ломалась. И Том, который никогда никому не извинялся искренне, повторил это снова. Снова и снова, как покаяние. «Прости». Он понятия не имел, что с ним происходит. Но он знал, что не позволит ей снова развалиться на части в одиночестве. Прежде чем заговорить, он крепко сжал её руки. Не сильно. Не жестоко. Но достаточно крепко, чтобы она почувствовала, как жар пронизывает его насквозь. «Хочешь знать, почему я ушёл?» — спросил он тихим, но резким голосом, словно заточенным до остроты. «Потому что я знал, что если не сделаю этого, то никогда не смогу остановиться». Его руки нежно скользнули к её запястьям. Затем одна из них поднялась, проводя тыльной стороной пальцев по мягкой коже её шеи до самой челюсти. Его прикосновение дрожало. «Я не должен так желать. Я не должен так сильно чувствовать». Он обхватил её лицо ладонями, словно её существование одновременно оскорбляло и успокаивало его. «Я должен быть чем-то большим. Сильнее. Острее. Неприкасаемым. И всё же…» Он замолчал. Его большой палец коснулся её нижней губы. «И всё же нет ни одного уголка этого замка, где бы я мог спрятаться, чтобы ты меня не нашла». Он поцеловал её. Крепко. Отчаянно. Словно ей нужно было молчание, чтобы заглушить правду в его собственных устах. Затем медленнее. Медленнее, пока его губы не смягчились на её губах, а лоб не прижался к её лбу. Его рука медленно скользнула вниз по её телу, собственнически, открытой ладонью. К спине. К талии. К бёдрам. Притягивая её ближе. Она дрожала, уже цепляясь за него, прижавшись к нему на коленях, их колени переплелись, когда он прижал её к себе. Её одежда задралась, и его руки вцепились в ткань её брюк на бёдрах, прижимая её к своему телу. «Я мог бы часами целовать тебя», — прошептал он, оставляя поцелуи от губ к шее, к ямочке на шее. «И всё равно жаждал бы большего. Ты вообще понимаешь, что ты со мной сделала?» Она тяжело дышала, глаза её были затуманены переполняющей её тоской. Он поцеловал край её челюсти, спускаясь к месту, где ключица соединялась с грудной клеткой. Его губы замерли там. «Я думаю об этом, о твоей коже, о твоих звуках, о твоей дрожи, чаще, чем о славе. Чаще, чем о бессмертии». Его голос дрогнул, тихий и хриплый. «Ты заразила меня до глубины души. И я не могу это исправить». Он поднял голову. Посмотрел на неё. «Мне просто нужно было попробовать». Её губы дрожали, приоткрылись, но ничего не вышло. Только дыхание. Поэтому он поцеловал её снова. Снова. Снова. На этот раз слаще. Словно ему нужно было, чтобы она почувствовала, насколько он обречён. Его губы замерли над её губами, дыхание скользило по её рту, словно что-то невысказанное, пока он слегка не отстранился, словно слова в нём цеплялись за жизнь. «Я не могу обещать тебе никакого будущего», — хрипло сказал он. «Не того, которого ты должна желать. Даже ничего похожего». Его рука скользнула к затылку, удерживая ее там, едва-едва. «Я тебя уничтожу», — медленно произнес он. «Я действительно хочу тебя уничтожить». У нее перехватило дыхание. «Я же тебе уже говорила, что не против», — прошептала она дрожащим голосом. Его глаза горели, острые и яростные, и на секунду казалось, что он вот-вот разлетится на куски. «Нет», — пробормотал он, качая головой и надавливая большим пальцем ей под подбородок. «Ты не понимаешь. Ты не сможешь это вернуть. Если ты позволишь мне разрушить тебя, Уоррен, тебя больше не будет без меня. Не останется ничего, что не было бы моим». Эти слова прозвучали как проклятие. Сковывающее. Она не отвела взгляда. «Я знаю», — прошептала она. И это сломило его. Потому что, хотя она никак не могла понять, что он на самом деле имел в виду, что он планировал, кем он станет, она все еще говорила «да». Все еще выбирала его. Все еще хотела принадлежать. Он снова прижался лбом к ее лбу, почти дрожа. «Я так искусно тебя разрушу», — прорычал он, поклоняясь ее коже, — «ты никогда больше не захочешь быть целой». Его губы прижались к её губам, обещая что-то особенное. Одна рука обхватила её лицо, другая скользнула вниз по спине, притягивая её ближе, пока между ними не осталось ни пространства, ни воздуха. Она вздрогнула, едва заметно, но этого было достаточно. Его рука замерла, глаза сузились. Воспоминание поразило его, словно проклятие. Она, всего несколько мгновений назад, рухнула в коридоре, в панике, всё её тело сжалось. Его сердце резко и сильно заколотилось. Он вырвался из поцелуя, словно тот обжигал его, схватил её за плечи, осматривая её лицо, словно ища что-то сломанное. «Ты в порядке?» — спросил он низким, но резким голосом, полным тревоги. Его большой палец замер у её скулы, не касаясь её сейчас, просто ожидая, словно она могла развалиться на части, если он не будет осторожен. Она моргнула, глядя на него, губы всё ещё были приоткрыты, грудь всё ещё слишком быстро поднималась, а затем улыбнулась, робко и растерянно, переполненная эмоциями. «Да», — прошептала она. «Теперь да. Просто… пожалуйста, не оставляй меня снова». Что-то в его груди сжалось, жестокое и защищающее. Ее слова обрушились на него, как горе, как цель, как одержимость. Ее преданность была одновременно и короной, и проклятием. Миртл слегка повернула голову, оглядывая нишу, где они прятались, дыхание все еще перехватывало. «Нам, наверное, не стоит здесь быть», — сказала она с мягкой, нервной улыбкой, откидывая волосы с глаз. «Если кто-то пройдет мимо, я…» Ее голос затих, неуверенный. Она не хотела, чтобы он отпускал ее, это было ясно, но она также знала, что значит быть пойманной. Том медленно выдохнул через нос, слегка прижав руку к изгибу ее спины. Его брови нахмурились. Логика пробилась сквозь желание. Они не могли оставаться здесь. «Ты права», — тихо и отрывисто сказал он. Затем он двинулся. Быстро, плавно, решительно. Прежде чем она успела моргнуть, он поднял их обоих на ноги. Она ахнула от удивления, ее пальцы впились ему в плечи, когда он поднял ее за талию. «Но я не собираюсь тебя сейчас оставлять», — пробормотал он, уже двигаясь, уже скользя по коридору, словно тень. Она не стала спорить. Ее фигура уткнулась в его одежду под мышкой. От нее пахло чернилами, ландышом и чем-то более теплым, чем-то его. Он даже не понимал, как сильно по этому скучал. Он не повёл её в туалет. Он не повёл её в башню. Вместо этого он прошёл через дверь возле лестницы восточного крыла к забытому хранилищу трофеев, которое он преобразил, замок которого давно был заколдован его рукой и теперь отвечал только ему. Он пробормотал заклинание, и кресло превратилось в небольшой диванчик. Он помог ей сесть и лишь на мгновение отступил, наблюдая за ней. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами и прошептала: «Спасибо». Он не ответил. Не сразу. «Ты моя, я должен тебя защищать. Это не доброта, Уоррен. Это факт. Я был неправ, что не справился с этим. Я не позволю этому повториться». И он сел рядом с ней, притянув её к себе. Она больше ничего не спрашивала. Ей и не нужно было. Том был рядом, всё ещё напряжённый, всё ещё переполненный последними остатками гнева. На весь мир, на себя, на неё, за то, что она вырвала это из него. Но в тот момент, когда она снова прижалась к нему, маленькая и доверчивая, давление в его груди изменилось. Оно не исчезло, оно никогда не исчезало, но смягчилось. Словно чему-то разрешили отдохнуть. Её ноги поджались на диване, голова снова опустилась под его ключицу, и на этот раз руки обняли его, словно приковав к нему. Он долго смотрел вперёд, наблюдая за мерцанием свечи на стене. Ни слов. Ни требований. Только её дыхание, согревающее ткань его одежды. Только изгиб её тела, прижавшийся к его, устойчивый, присутствующий и настоящий. Одна из его рук нащупала её волосы. Он медленно провёл пальцами по ним, распутывая узел, который до сих пор не замечал. Она почти не отреагировала, лишь издала тихий стон удовлетворения, словно хрупкое существо, спрятанное в безопасном уголке. Он не отводил взгляда от теней. Он не целовал её. Он больше не прикасался к её груди, бёдрам или уголку дрожащих губ. Не сейчас. Сейчас не было желания обладать ею. Это было желание чего-то более тихого. Она заснула вот так. Прямо прижавшись к нему. А он остался неподвижным, наблюдая за покачиванием свечи. Он не хотел спать. Он не хотел уходить. Он хотел только обнять её. Даже если не понимал почему. Она медленно проснулась, словно туман, поднимающийся над озером, тяжелая и теплая. На мгновение она не понимала, где находится, лишь бархатное прикосновение его одежды к щеке, медленное, размеренное биение его сердца у уха. Он все еще здесь. Все еще обнимает ее. На этот раз он не ушел. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра у окон. Свеча почти догорела, ее пламя слабо мерцало золотистым, отбрасывая тонкие узоры на его лицо. Он почти уснул, глаза закрыты, брови не нахмурены, рот слегка приоткрыт, словно тяжесть, которую он всегда носил, на этот раз ослабла. Она изучала его так, как редко могла. Без его остроты. Без стольких стен. Он выглядел молодым. Боже, как он молод. Они оба были молоды. Но мир уже сделал его древним внутри. Ее рука нащупала его ключицу. У нее перехватило дыхание. А затем, нежно, словно проверяя что-то, она наклонилась вперед и поцеловала его. Сначала в щеку. Шепотом. Затем в край челюсти. Затем уголок его рта задержался там, мягкий и благоговейный. Он не шевелился. Пока нет. Ее губы коснулись нижней части его челюсти, затем горла. Его дыхание изменилось. «Целуешь меня во сне, Уоррен?» Его голос был хриплым и шелковистым. «Ты пытаешься разбудить меня, — пробормотал он хрипло, голос его раскатывался, как раскат грома, — или убить меня?» Миртл слегка замерла, но лишь на секунду. Темнота все еще окутывала их, как кокон, и что-то внутри нее пульсировало смелостью, которую она редко себе позволяла. «Ты на самом деле не спала». «Мм, я была в покое. Что гораздо опаснее». Она улыбнулась. Криво и нервно, но была. «А теперь?» Том сначала не ответил. Только протянул руку, одна длинная рука обхватила ее запястье, словно пытаясь успокоить или направить. Его большой палец коснулся ее пульса. А затем, тихо и медленно, он прошептал. «Теперь я не уверена, насколько я могу быть джентльменом». Она поцеловала его еще раз, на этот раз глубже, и он позволил ей это. Он позволил ей делать то, что она хотела, потому что в этот момент, в этой редкой паузе между их хаосом, его не преследовало чувство потребности. Он чувствовал себя обожаемым. И это, больше всего остального, заставляло его чувствовать себя сильным. Ее поцелуи становились глубже. Более насыщенными. Ее рука теперь прижималась к его груди, пальцы растопыривались, словно пытаясь почувствовать его ритм изнутри, словно она заново познавала его. Его дыхание перехватило, когда ее губы вернулись к его шее, теперь уже более мягкими. Она подвинулась рядом с ним, и его руки бездумно нашли ее бедра. Он снова притянул её к себе на колени. Она подходила. Всегда подходила. На этот раз он поцеловал её страстно, без малейшей нежности. Вся сдержанность прошлых дней рухнула под тяжестью её объятий, её губ на его коже, воспоминанием о том, как она рыдала в его одежде и как сказала: «Не оставляй меня снова». Он целовал её так, словно стирал всё, что удерживало его от неё. Он прижал её к себе ещё сильнее, одежда помялась, свет свечи отразился на её бледной коже. Она позволила ему снять одежду. Его руки скользнули по её бёдрам, затем по талии, запоминая её форму, словно убеждая себя, что она снова реальна. Её дыхание стало поверхностным. Слышимым и прерывистым. Он целовал её шею, затем ниже. Он не торопился. Он хотел почувствовать каждую дрожь, каждый пульс её дыхания. Он начал расстёгивать её рубашку и наконец добрался до её груди. Он целовал обнажённую кожу, и её спина инстинктивно выгнулась навстречу ему. «Том…» — прошептала она беспомощно. Он стиснул зубы. Всё его тело жаждало. «Остановиться?» Она быстро покачала головой. Он медленно, так медленно ласкал её, словно хотел развязать её одними руками. Затем он переместил губы к её ключице, а руку обхватил её грудь. Это сломило его. Вид. Звуки, которые она издавала. Осознание того, что она дарила это только ему. Он притянул её ближе, словно хотел утонуть в ней. Словно хотел этого. «Я хочу… нуждаюсь…» — начал он и не смог закончить. Слова вырывались из него, словно что-то недоразвитое, словно тайная цепляющаяся за слова ноша, слишком дикая для выражения. А Миртл, с широко раскрытыми глазами и покрасневшая, дрожащая в свете свечи, лишь нежно поцеловала его. Никакого колебания. Никакого страха. Просто она, снова сдающаяся ему. Том дрожащим вздохнул, словно её разрешение сломало что-то внутри него. Словно всё стало хуже и одновременно лучше. Он обхватил её бёдра, пальцы обхватили кость, и он медленно направил её. Прижимая её к тому месту, где у него самого всё болело под ней, позволяя ей почувствовать всё это. «Скажи мне остановиться», — прошептал он. Его голос был напряжённым, хриплым. «Ты должна сказать мне остановиться». Она ахнула, когда давление усилилось, мягкий и беспомощный звук, который снова заставил его потерять контроль. Он двигал её бёдрами в ритме, от которого его голова откинулась на диван. Едва заметное трение сквозь слои одежды, достаточное, чтобы заставить её вздрогнуть, достаточное, чтобы заставить его дрожать. Доверие к ней было невыносимым. То, как она отдалась ему, словно он знал, что ей нужно, даже когда она сама этого не знала. Его хватка усилилась. «Посмотри на меня». Она тут же открыла глаза. В тот же миг, как они встретились взглядами, он рванулся вперед и снова поцеловал ее. Грубо, страстно, отчаянно. Их губы двигались одновременно как борьба и мольба. Он прижал ее к себе, одной рукой скользя по ее спине под тканью рубашки, другой направляя ее бедра, пока она неуклюже и раскачивалась, неуверенно и подавленно. И она падала. Он чувствовал это. Ее дыхание учащалось, пальцы вцепились в его плечи, словно она могла утонуть, если отпустит. Он поцеловал край ее челюсти, затем мочку уха, шепча: «Ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь». Она всхлипнула в ответ, рухнув вперед, пока ее лоб не прижался к его плечу, дрожа. Он поддерживал ее. Не позволял ей остановиться. И когда она тихо вскрикнула ему в шею, ее тело содрогнулось от тихого, сокрушительного освобождения, он прижался поцелуем к ее виску, словно это было поклонение. Словно разрушение. Она цеплялась за него, обессиленная и измученная, все еще сидя на нем верхом, оба дышали так, словно их преследовали. Том дрожал. Он уткнулся лицом ей в плечо и позволил своим рукам скользить по ее позвоночнику, упираясь в ее вес. В то, что она чувствовала. В то, как она доверяла. Она ничего не сказала. Он тоже. В нем не осталось сил. Она все еще дрожала, губы приоткрыты, в них слышен был едва уловимый вздох, несущий его имя. Ее форма помялась между ними, его руки не переставали двигаться, да и не хотели. Ее кожа была теплой, покрасневшей от эйфории, после которой она рухнула, и Том крепко обнимал ее, тихонько прижимаясь к ее шее, словно только что вынырнул из воды. Он смотрел прямо перед собой, но не видел каменной стены. Все, что он чувствовал, — это она. Все еще слабо задыхаясь, она уткнулась лицом ему в плечо, ее маленькие руки цеплялись за расстегнутую рубашку. Ее дыхание щекотало его ключицу. Ее колени все еще стояли по обе стороны его бедер, а ее тело, покрасневшее, мягкое и послушное, все еще прижималось к той твердости, которая мучила его слишком долго. Так не должно было быть. Он должен был контролировать ситуацию. Позволить ей развалиться, а не себе. Но она слегка поерзала у него на коленях, пробормотала что-то сладкое, что-то полусвязное, и все закончилось. У него перехватило дыхание. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, крепко сжимая ее бедра и направляя вниз легким наклоном. Его лоб прижался к ее шее, и он сдался. Он позволил этому случиться. Позволил себе это. Позволил невыносимому жару вырваться наружу и захватить его. Низкий, сдавленный звук застрял у него в горле, наполовину ругательство, наполовину стон, когда он наконец позволил себе сойти с ума. Он впился зубами в ее плечо, слегка прикусив его, чтобы заглушить звук. Все его тело напряглось, и Уоррен, уже задыхавшийся и оглушенный, крепче прижался к нему, чувствуя, как дрожь прокатывается по его телу, словно что-то едва сдерживаемое. Затем тишина. Слегка дрожа, Том глубоко вздохнул и крепко зажмурил глаза. Он не хотел этого, он не планировал этого. Но это больше не имело значения. Он держал ее при себе, как сокровище, одна рука медленно скользила вверх по ее позвоночнику, другая все еще крепко держала ее за бедро, удерживаясь на земле, даже когда его грудь тяжело вздымалась. Он молчал. Он просто сидел, позволяя остаточным толчкам распространяться по его конечностям, ее тело все еще обнимало его, словно ей здесь самое место. Через минуту, может быть, две, он изменился. Один резкий вдох. Одно заклинание. «Осквернение». Он грубо прошептал это, быстро проведя палочкой по ним без комментариев. Миртл пошевелилась от этого ощущения, но не стала задавать вопросов. Она все еще была прижата к его груди, ее ресницы дрожали от усталости. Том не смотрел на нее. Он не мог. Если бы он посмотрел, ему пришлось бы столкнуться с тем, что только что произошло, как она сломила его. Как он позволил ей это сделать. Как это становится моделью поведения, которую он не может должным образом освоить. И как, хуже всего, он не хочет останавливаться. Диван под ними заскрипел, уже не выдерживая того, что они собой представляли. Том медленно пошевелился под ней, его рука все еще обвивала ее спину, другая скользнула к его волшебной палочке. Он пробормотал заклинание себе под нос, и маленький диванчик под ними словно растворился, слегка застонав, когда его ножки сжались, растянувшись и превратившись во что-то длинное, низкое и устойчивое. Узкая кровать, достаточно мягкая, чтобы прижать ее к себе, и достаточно прочная, чтобы держать их вплотную друг к другу. Миртл слабо подняла голову. Ее волосы были растрепаны у него на груди, щеки розовые, глаза мечтательные и мутные от того, что только что произошло. Она моргнула, глядя на него, губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но он лишь откинул ее волосы двумя пальцами и слегка покачал головой. «Спи», — тихо сказал он, и даже он сам удивился нежности в собственном голосе. «Я не уйду сегодня ночью». Она не стала спорить. Она просто снова свернулась калачиком рядом с ним, ее ноги переплелись с его, и она вздохнула ему в горло. «Ты очень хорошо владеешь трансфигурацией», — прошептала она с усталой улыбкой. И Том прижал её к себе ещё крепче, почти слишком крепко. Ещё одно мягкое движение его палочки опустило свечу, она погасла, превратившись в мерцание. Она уже была полусонной, когда он снова заговорил, его голос был почти неслышен в темноте. «Я тебя больше никогда не выдам». И он не знал, услышала ли она это, но, возможно, лучше было бы, если бы она не услышала. Потому что он имел в виду это в совершенно неправильном смысле. Она прижалась к нему с мягким, сонным звуком, одна рука сжата под подбородком, как у ребёнка. Её дыхание согревало впадину его ключицы, ровное и доверчивое, как будто ничто в её мире не могло обернуться против неё, пока она была так обнята. Том долго смотрел на неё. Это было невыносимо, то, как она прилегала к нему. Слишком настоящая. Слишком человечная. И всё же драгоценная. Это слово цеплялось, незваное, за края его мыслей. Он не хотел его. Не хотелось ничего мягкого. Но вот она. Теплая, хрупкая, уже истерзанная и разрушенная им, и все же она цеплялась за него, словно он был безопасностью, а не опасностью. Он прижал ее к себе еще крепче. Что-то грызло его изнутри. Не любовь. Том не думал, что когда-нибудь сможет почувствовать что-то вроде любви. Но все же что-то острое и опасное. Привязь, которой он не хотел, связывающая его с ней в этот ужасный, тихий, блаженный момент. Она пошевелилась, прижавшись к нему щекой еще сильнее, вздохнула во сне, и он медленно выдохнул. Он не хотел закрывать глаза. Всего на мгновение, сказал он себе. Просто пока не спадет стеснение в груди. Но она была теплой, близкой, настоящей, и ее присутствие оказывало то же самое действие, что и всегда, успокаивая его так, как он не понимал. Последнее, что он помнил, — это ощущение ее дыхания на своей коже и странное, пугающее спокойствие, которое оно приносило. А потом Том Риддл заснул . Утро наступило мягко. Свет проникал сквозь высокие узкие окна, касаясь преображенной постели с тишиной чего-то священного. Пыль витал в воздухе, словно снег. Свеча давно догорела, оставив лишь эхо своего свечения на каменном полу. Том пошевелился первым, хотя и не резко, не так холодно и скованно, как обычно просыпался. Его разум медленно поднимался на поверхность, переплетаясь с теплом, тенями и кожей. Она свернулась калачиком у него на груди. Все еще спала. Ее нога лежала на его бедре, пальцы вцепились в ткань его расстегнутой рубашки. Ее волосы были растрепаны каштановыми прядями у его руки. На мгновение он замер. Его рука бесшумно скользнула вверх по ее спине. Во сне она выглядела моложе. Менее грустной, менее преследуемой. Просто девушка. И все же ощущение ее присутствия прошлой ночью, такое реальное, такое близкое, такое целиком принадлежащее ему, все еще цеплялось за его кончики пальцев. Ее тихие всхлипы, то, как она шептала его имя, словно грех и обещание. Он не хотел заходить так далеко. Он не хотел засыпать. Но теперь она была здесь. Все еще здесь. Он чувствовал тепло ее кожи. Призрак ее духов витал в нем. Уоррен слегка пошевелился, затем моргнул от света, ресницы затрепетали. Она посмотрела на него. Ее голос был хриплым от сна. «Мы так попадем в неприятности…» «Сегодня суббота». «…Все равно». Он поднял руку и откинул прядь волос с ее лба, затем задержал пальцы на виске. Ее пальцы легко скользнули по его груди, даже не задумываясь. Он чувствовал это как огонь. Но он не остановил ее. Он вообще не двигался. «Можем мы остаться здесь еще немного?» — прошептала она с надеждой. Его пальцы слегка сжали ее волосы. «Ну, теперь ты испытываешь судьбу», — пробормотал он и странно расслабленно закрыл глаза. От этого она покраснела. Она улыбнулась ему в кожу, мягко и ошеломленно, и он ненавидел то, как сильно ему нравилось это ощущение. На этот раз не было необходимости исчезать. В голове не было тикающих часов, не было сценария. Только она, ее медленное сердцебиение под его ладонью и свет, льющийся по полу. Эта тишина была ужасающей. И он не хотел ее покидать. Он лишь посмотрел на нее, и что-то в его выражении лица изменилось. Линия губ, тяжесть в глазах. Он проснулся в тишине, в покое, но теперь, когда она была рядом, когда ее глаза открылись и ее дыхание коснулось его груди, он не мог сдержаться. Он приподнял ее лицо двумя пальцами под подбородком и поцеловал. Сначала медленно, затем глубже, дольше, пока ее пальцы инстинктивно не сжались под тканью его рубашки. Другая его рука нашла ее талию, притягивая ее ближе, словно она могла каким-то образом ускользнуть. Она тихонько ахнула, уже задыхаясь, и прошептала ему на ухо. «Том… Уже утро. Наверное, я ужасно выгляжу…» Он не остановился. Он поцеловал её в подбородок, а затем в впадину чуть ниже уха. «Мне всё равно». «Правда, я…» «Мне всё равно», — повторил он, на этот раз более грубо, между поцелуями. Его руки скользнули к краю её рубашки, кончики пальцев коснулись её рёбер, словно ему нужно было почувствовать, что она всё ещё его. «Ты могла бы быть полумёртвой, и я всё равно…» Поцелуй в ключицу, «…хотел бы тебя такой». Её лицо покраснело. «Но…» «Заткнись, Уоррен». Слова не были жестокими. Они были почти благоговейными. Молящими. «Ты не понимаешь…» У неё перехватило дыхание, когда он расстегнул остальную часть её рубашки и снял её. Она инстинктивно попыталась прикрыться, но он схватил её за запястья, нежно, но крепко, и поцеловал внутреннюю сторону одного из них. «Что угодно. Ты ничего не понимаешь», — сказал он хриплым голосом, словно его морили голодом и наконец-то разрешили поесть. «Ты не знаешь, каково это». И тут он снова поцеловал ее: шею, грудь, живот. С благоговением. С отчаянием. Медленно, но не нежно. Уже нет. Он уложил ее на теплые, смятые простыни и наклонился над ней, проводя рукой по ее бедру сквозь ткань брюк. «Ты думаешь, я спал с той ночи?» — пробормотал он ей в кожу. «Я даже дышать без тебя не мог». Она всхлипнула, не от боли, а от того, насколько сильным было это чувство, и это только подпитывало его. Он целовал ее сильнее, словно пытаясь отменить все дни, когда он не прикасался к ней. Словно компенсируя боль в груди, которая все еще не утихла. «Я не оставлю тебя», — прошептал он, и она кивнула, уже потерявшись под ним. Том не терял ни секунды. Что-то внутри него разбилось, или, возможно, это было что-то, что наконец вырвалось на свободу. «Не буду», — он поцеловал её так, словно тонул, словно дни без неё были какой-то полужизнью, которую он молча переживал. «Не буду», — его руки скользнули по ней с намерением, почти насильственным в своём отчаянии, не для того, чтобы причинить боль, никогда не причинять боль, а чтобы знать, чувствовать, убедиться, что это реально. Что она здесь, тёплая и задыхающаяся под ним. Он медленно и тяжело покачал бёдрами, и она ахнула вслух. Этот звук, боже, этот звук лишил его сил. «Ещё раз», — прорычал он едва слышным шёпотом. «Сделай это ещё раз». Он выгнул бёдра навстречу её, твёрдо и собственнически. Она двигалась неуверенно, но её тело училось его, реагировало на него инстинктивно, как потребность. А он едва держался. Его губы скользнули вниз по её груди, язык скользнул по её бюстгальтеру, прежде чем взять его в рот, всасывая сквозь ткань. Её спина выгнулась, пальцы полетели к его волосам, и он тихо застонал. «Том…» — Ее голос уже дрожал, был молящим и безжизненным. «Пожалуйста… Я не знаю, что…» «Всё в порядке». Его голос был хриплым, надломленным. Она ахнула, когда он переключился на другую грудь, осыпая её таким же вниманием, целуя, посасывая и поглаживая, пока её бёдра не задрожали от его прикосновений. Она была слишком чувствительной, слишком отзывчивой, и он не собирался останавливаться. Не до тех пор, пока она снова не разлюбит его. Он прижал её к себе, её грудь прижалась к его полурасстёгнутой рубашке, и он снова прижался к ней. Она всхлипнула, уткнувшись лбом ему в плечо. «Всё в порядке, просто отпусти», — прошептал он, одна рука скользнула между ними, лаская её живот. Это было слишком. Слишком много его голоса, слишком много его прикосновений. А она уже была так близка к разрядке от того, как он её обожал, его губы, его руки, его дыхание на её коже. Затем она вскрикнула, издав тихий, сдавленный звук разрядки, когда её тело разлетелось на части в его объятиях, сильно дрожа, цепляясь за него так, словно иначе она исчезнет. Он уткнулся лицом ей в шею, шепча слова вроде «моя» и «неземная», прижимаясь к ее коже. На мгновение они замерли в этом хаосе, и он не отстранился. Он просто обнимал ее. И в своем молчании, в бешеном стучании сердца, он думал о том, насколько он уже сломлен. О том, что всего этого никогда не будет достаточно. Она слегка пошевелилась, все еще дрожа от остаточных толчков, ее голова была прижата к его подбородку. Его пальцы лениво поглаживали ее позвоночник под рубашкой, которую она не совсем успела застегнуть, обводя изгибы каждого позвонка, словно все еще запоминая ее тело. Ее голос прозвучал так тихо, что он едва расслышал его. «Разве это…» — она замолчала, нежно сжимая его грудь пальцами, — «…разве это не неправильно?» Он не двинулся с места. Она наклонила голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх, щеки раскраснелись от близости, глаза все еще были затуманены. «То есть… действительно неуместно? Люди вообще… делают это до свадьбы?» Том медленно вдохнул, на секунду закрыв глаза. Это было так похоже на нее. Только она могла позволить ему полностью разрушить ее, развалиться на части в его объятиях, чтобы кожа все еще покалывала под его губами, а затем моргнуть, глядя на него, моргнув обратно в мир, как девушка, чья душа все еще наполовину в сказке. Он мог бы солгать. Он был в этом хорош. Но что-то в ее тоне, мягкое замешательство, честность заставляли ложь казаться опаснее правды. «Да», — наконец сказал он, понизив голос, прижавшись к ее волосам. «Делают». Ее брови нахмурились. «Но я… я думал, что им не положено». Он усмехнулся, не жестоко, а просто тихо и тихо. Усталый, почти нежный звук. «Есть много вещей, которые люди делают, чего им делать не положено, мой дорогой». Ее губы приоткрылись, брови нахмурились еще сильнее. «Но если мы не… если это не… то есть, разве можно прикасаться к кому-то так, если ты не…?» «Не что?» — пробормотал он. Его рука замерла на ее спине. Она не ответила сразу. «Если ты не собираешься их оставить». Глаза Тома открылись. Оставить. Словно она была чем-то, что нужно сложить, бережно хранить и спрятать. Чем-то, что можно выбросить или убрать в ящик, и все же, то, как она это сказала, то, как она посмотрела на него… Он едва мог это вынести. Он знал, что обидел ее. Поэтому он наклонился, прижал губы к уголку ее рта, затем к челюсти. На этот раз не с голоду, не с наказанием. Просто медленно, почти нежно. «Я уже говорил тебе», — прошептал он. «Я не оставлю тебя». Она сглотнула, ее голос стал еще тише. «Даже если это неправильно?» — Том с улыбкой выдохнул сквозь нос. «Особенно потому, что это неправильно», — на его лице появилась самодовольная ухмылка, мрачная, но в то же время немного нежная. Он не сказал ей правду, что ничто в этом не вписывалось в мир, в котором они выросли. Что ей не место в этой постели, в его объятиях, вообще в его жизни. Что он никогда не собирался подпускать кого-либо так близко. Он смотрел на нее, как она снова прижалась к нему, ресницы касались щек, словно что-то слишком нежное для этого мира. И все же он коснулся ее, завладел ею, поглотил ее. На ней все еще оставались следы его губ. Воспоминание о том, как она разваливалась на части в его объятиях, врезалось в его кожу, в его кровь, и все же она все еще смотрела на него, как на нечто хорошее. Том закрыл глаза. Он бросил её. Несколько дней, дней, когда она ещё не переставала скорбеть, он уходил. Он уходил и погружался в холодное молчание, потому что это было проще, чем нуждаться в ней так, как он нуждался. Но теперь он видел это. Каждое дрожание в её руках, каждый вздрагивающий вздох, когда он отстранялся, каждое колебание в её голосе, когда она спрашивала, собирается ли он её оставить, словно она уже подготовилась к тому, что её снова бросят. Он ненавидел это. Не только потому, что это заставляло его чувствовать себя неудачником, но и потому, что это напоминало ему, что её вера в него всё ещё может пошатнуться. Он не мог этого допустить. Он не мог себе этого позволить. И он также не мог остановиться. Не от того, чтобы обнимать её вот так, или снова целовать её, или вспоминать нежный звук, который она издала, когда он впервые прикоснулся губами к её груди. Не от того, чтобы обводить ладони контур её рёбер, словно запоминание её строения должно было его укоренить. В этом было что-то ужасно, греховно притягательное. Это было нечто, чего он не планировал, чего не хотел, и от чего теперь не мог убежать. Желание к Миртл Уоррен не было похоже ни на что другое. Оно не делало его слабее, как он боялся. Нет, оно делало его опасным. Потому что это была не любовь. Не для него. Это была одержимость. Это было владение. Это была власть, мягкая, тихая, теплая от дыхания, ласкающая его горло. Самый интимный вид доминирования. Ее доверие к нему, ее подчинение не потому, что она должна была, а потому, что она хотела. Она позволила ему мягко уничтожить ее. Она хотела быть разрушенной, и это давало ему своего рода контроль, о котором он даже не подозревал, что жаждет его. Она была мягкой, неуклюжей и чувствительной, но под всем этим она полностью отдалась ему, и, Мерлин, помоги ему, он не хотел отдавать ее. Он никогда раньше не хотел ничего подобного. И вот она, в его объятиях. Дышит, словно ей здесь место. И он внезапно, с ужасом осознал, что что бы ни случилось дальше, он больше не уйдёт. Не только потому, что это сломит её. А потому, что это сломит его . Именно его живот заставил её снова взглянуть на него. Её улыбка была мягкой, немного сонной, но бесспорно искренней. «Ты голоден», — пробормотала она почти с насмешкой, услышав низкое, предательское урчание. Том нахмурился, словно мог заглушить этот звук силой воли. «Ты удивлена?» — пробормотал он, проведя рукой по лицу. «Я ничего не ел со вчерашних занятий». Выражение её лица изменилось, на месте насмешки расцвела тревога, и она уткнулась подбородком ему в грудь, в её голосе уже прокрадывалась вина. «Прости. Это моя вина…» Он напрягся. Опять это слово. Извини. Всегда так быстро берёт вину на себя, даже когда заслуживает её. «Не извиняйся», — резко сказал он, затем смягчился настолько, чтобы взглянуть на неё сверху вниз, отводя прядь волос с её щеки. Его голос стал более задумчивым, брови нахмурились. «Я в порядке. А ты, наоборот, последние несколько дней почти ничего не ела». Она слегка испуганно моргнула, глядя на него. Он изучал её взглядом. Легкая впадина под глазами, ощущение лёгкости в конечностях, когда она прижалась к нему. Боль, которая никак не была связана с прошлой ночью. Возможно, это урчал его желудок, но он знал, что она ничего не ела. С тех пор, как он отстранился. Он осознал это тогда, и это жгло его. Его отстранённость, его молчание, то, как он пытался похоронить её под амбициями и гордостью, значили гораздо больше. Даже если она пыталась заглушить это смехом или поцелуями. Это было больше, чем он хотел признать. Он ничего этого не сказал. Вместо этого он прижался губами к её лбу, задержался там и тихо пробормотал ей в кожу: «Мы это исправим. Я исправлю». Его рука скользнула по её спине, крепко обнимая её. «Я всё исправлю». Он помог ей одеться. Медленнее, чем нужно, его руки слишком завороженно рассматривали каждую пуговицу, каждый подол, то, как воротник блузки мягко облегал ключицу. Маленькая девочка поерзала под его вниманием, опустив глаза, но губы приоткрылись. Полузадыхаясь, полувопрошая. Он не говорил. Ему и не нужно было. Его пальцы скользили по ткани с каким-то благоговением, которое должно было ее напугать, но не напугало. Каждое движение было обдуманным, словно он переодевал что-то священное. Его губы коснулись ее виска всего один раз. На этот раз он не поцеловал ее в губы, словно теперь он действовал размеренно. Наслаждался, а не поглощал. Перед тем как уйти, Том остановился у двери и пробормотал серию заклинаний своей палочкой, плотно запечатав преображенную комнату за ними. Никаких следов произошедшего. Никакого открытого приглашения. Никакого приветствия. Только воспоминания, и они тоже принадлежали исключительно им. Замок еще немного спал, тихонько отдаваясь эхом субботнего ноябрьского утра. Свет проникал сквозь высокие окна, туманный и золотистый, отражаясь от краев доспехов и призрачных фигур, лениво плывущих по стенам. Том держал ее рядом. Одна рука зависла за ее спиной, не касаясь ее, но всегда рядом. Она беспрекословно следовала за ним, ее шаги были быстрыми и тихими рядом с его. Когда группа ранних студентов факультета Равенкло прошла мимо в дальнем конце коридора, Том потянул ее в ближайшую нишу, пока шаги не затихли. Миртл вцепилась в его рукав, сердце трепетало. Он лишь слегка усмехнулся, словно острые ощущения от прокрадывания сквозь тени доставляли ему больше удовольствия, чем следовало. Он подождал, пока снова не станет безопасно. «Пойдем», — прошептал он, прежде чем взять ее за руку. Всего на мгновение. Всего лишь до тех пор, пока они не дойдут до кухонного коридора. Картина с фруктовой вазой заерзала на месте, когда он протянул руку и пощекотал грушу. Она захихикала, превратилась в латунную ручку, и дверь со скрипом открылась, впуская теплый, дрожжевой воздух кухни. Внутри уже пошевелились несколько домовых эльфов, удивленно и поспешно моргая, глядя на них. Том ничего не сказал. Только взглянул на Миртл с нечитаемым выражением лица и повел ее к ближайшему маленькому столику, молча и решительно. Он смотрел на нее слишком пристально. Не так, как накануне вечером, не так, как сегодня утром. Это было по-другому. Она держала в руках теплый тост, слегка помедлив, прежде чем откусить еще кусочек, и краем глаза заметила, как взгляд Тома следит за каждым движением. Не голодно, не собственнически. Оценивающе. Рассчитывающе. Словно она была головоломкой со слишком большим количеством хрупких деталей, и он пытался решить ее, не сломав ничего еще. Она пожевала, сглотнула, затем слегка подняла брови. «Ты смотришь на меня». Том не моргнул. «Ты все еще ешь недостаточно». «Я не очень голодна». Она слегка пожала плечами. — Дело не в этом, — тихо и спокойно сказал он. — Ты будешь есть. — Я буду есть, — возразила она, слегка приподняв тост в качестве доказательства. — Три кусочка, — сухо ответил он. — Я считал. Она покраснела. Наступила пауза. Домовые эльфы тихо суетились позади них, принося выпечку, варенье и фрукты. Миртл снова посмотрела на свою тарелку, глаза слегка защипывали от тона его голоса. Не жестокого, просто с оттенком чего-то, что она не могла определить. Как будто беспокойство, если он когда-нибудь позволит себе сказать что-то подобное. Том наклонился ближе, положив руку на стол, и тихо произнес: — Не заставляй меня кормить тебя самому. Это заставило ее тихо рассмеяться. — Не стал бы. Он медленно и с улыбкой наклонил голову. — А разве нет? Она посмотрела на него, затем сделала еще один обдуманный укус тоста, щеки ее покраснели. Взгляд Тома не отрывался от нее. — Хорошая девочка. Миртл чуть не подавилась от этих слов. Ее пальцы дернулись на фарфоровой тарелке. Он слегка усмехнулся, ровно настолько, чтобы она снова заерзала. «Доешь фрукты», — спокойно добавил он. «Ты к ним даже не притронулась». «Ты теперь всегда будешь такой?» — пробормотала она, но вилка уже тянулась к ломтику яблока. «Да», — сказал он. «Особенно когда я — причина того, что ты несколько дней ничего толком не ела». Пауза. «Я все исправлю. Не спорь». Она и не спорила. Не тогда, когда он смотрел на нее так. Наполовину с убийственным, наполовину с чудесной нежностью. Не тогда, когда это звучало слишком похоже на привязанность в его собственном извращенном, собственническом языке. Он слегка откинулся назад, забыв вилку рядом с тарелкой, и наблюдал, как она доедает последний кусочек апельсина под его строгим присмотром. Долгое время он молчал. Достаточно долго, чтобы она подняла глаза, не зная, не сделала ли она что-то не так. Но выражение его лица было нечитаемым, челюсть напряжена, брови слегка нахмурены, словно он о чем-то напряженно думал. Затем его голос нарушил тишину. «Что бы ты хотела сегодня сделать?» Вопрос повис в воздухе, странный и незнакомый. Миртл моргнула. «Что?» «Я сказал», — повторил он теперь медленнее, словно проверяя слова, — «что бы ты хотела сегодня сделать?» Она выглядела ошеломленной. Ее рот открылся, а затем снова закрылся. «Я… разве тебе не нужно учиться или… что-то делать?» Она заерзала. «У тебя есть общежитие. Рыцари. Или книги. Или…» «Я не спрашивала, что мне нужно делать». Она застенчиво опустила взгляд. «Просто… я не привыкла к тому, чтобы кто-то спрашивал, чего я хочу». Взгляд Тома стал более острым. Его голос был тихим, но уверенным. «Хорошо. Ну, тебе когда-то нравилось у озера», — сказал он теперь уже тише. «Так что, если ты захочешь снова пойти на прогулку, мы можем это сделать». Она все еще была слишком удивлена, чтобы ответить. Ее глаза были широко раскрыты, она моргала, глядя на него, словно он предложил ей что-то невозможное. От этого у него сжалось сердце от тихой ярости на себя, на весь мир, на то, как такая, как она, может быть настолько непривычной к мягкости. А затем, после еще одной секунды колебания, он добавил, его тон был почти неловким, словно он не был уверен, правильно ли это говорить. «Мне не нужно учиться. Мы можем сделать это позже», — он слегка откашлялся, отводя взгляд. «Мне… тоже не помешал бы свежий воздух», — он замялся, стараясь не показаться глупым. Ее глаза расширились от чего-то близкого к радости. Он слегка пожал плечами, взгляд скользнул в сторону. На мгновение она замолчала. И впервые он ненавидел это молчание. Не потому, что это его тревожило, а потому, что он не знал, зашёл ли он слишком далеко или недостаточно. Но затем она наконец улыбнулась. Мягко, растерянно и трогательно, как могла только она. «Я бы с удовольствием, мне бы очень этого хотелось», — тихо сказала она. И он кивнул один раз, твёрдо, словно заключая договор. Не потому, что пытался быть милым. А потому, что это было единственное, что он мог дать ей в ответ на то, как она отдала ему всего себя . В субботние утра в залах замка было тише, но Том оставался начеку, когда они выскользнули из кухни. Их путь разветвлялся в тени, и Миртл замерла, уже вцепившись в концы рукавов, словно в щит. Она посмотрела на себя, на свою помятую форму, явно осознавая, как давно они оба не переодевались. Он остановился у развилки коридора и повернулся к ней. «Иди переоденься», — тихо сказал он. «Тебе будет холодно». Она посмотрела на него, ее глаза заблестели, словно она пыталась понять его настроение. «Ты…?» «Я встречу тебя у оранжерей». Она медленно кивнула, словно не совсем веря своим ушам. И затем она ушла, осторожно и тихо, словно если бы она двинулась слишком быстро, вся ночь рассыпалась бы в прах. Ноябрьский воздух пронизывал края двора, ветер прорезал каменные стены, словно ножи. Девушка из Равенкло появилась через несколько минут, закутанная в темно-синее пальто, с волосами, заплетенными в две косы, и щеками, уже покрасневшими от холода. Она шла неуверенными шагами, оглядываясь по сторонам в поисках его. Потому что какая-то часть ее все еще думала, что его там не будет. Вчерашняя ночь, растворившаяся в дневном свете… так ведь все и происходит, не так ли? Страсть утром становилась призрачной. Мечты растворялись в воздухе. Но потом она увидела его. Он стоял у каменной арки возле оранжерей, неподвижно и прямо, словно принадлежал утреннему холоду. Ждал. Дыхание, которое она, сама того не осознавая, задерживала, вырвалось из нее тихим вздохом. Она двинулась к нему, но, приблизившись, он издал тихий раздраженный звук носом и потянулся вперед, прежде чем она успела что-либо сказать. Не говоря ни слова, он размотал шарф Слизерина со своей шеи и туго обмотал им ее, заправив концы и спрятав ее подбородок под толстым зеленым шерстяным шарфом. «Ты замерзнешь», — пробормотал он. «Ты всегда что-то забываешь». «Не так уж и холодно», — начала она, слегка улыбаясь. «Мне не нравится, когда ты споришь», — сказал он, но его руки задержались на секунду дольше, чем нужно, коснувшись ее щек, пока он поправлял шарф. Это не была нежность. Не совсем. Но было недалеко от нее. Это был контроль, замаскированный под заботу. Или, может быть, забота, замаскированная под контроль. Он уже не был уверен. Она молчала. Она просто позволяла ему это делать, глядя ему в лицо, пока он сосредоточивался. Он повел их по тропинкам, которые изгибались, удаляясь от замка. Они держались по краям поля зрения, настороженно высматривая старост и профессоров. Но никто их не остановил. Никто даже не взглянул дважды. И на какое-то время они перестали быть тайной и грехом. Не грязнокровка и не будущий тиран. Просто… Почти. Почти как парень, который приглашает девушку на свидание. Почти то, кем они могли бы стать в другом мире. Если бы не было внутренней войны. Если бы ее имя не шептали за ее спиной. Если бы все не было разрушено еще до того, как началось. Почти. Путь к Черному озеру был тихим, мир застыл в той промежуточной тишине конца ноября. Снега еще не было, но тепла было еще далеко. Листья мягко хрустели под ногами, большинство деревьев теперь были голыми и ломкими, отбрасывая длинные, похожие на скелеты тени в сером свете. Озеро рябило под пронизывающим ветром, черное и бесконечное, словно поглощающее небо. Миртл шла рядом с ним, ее дыхание окутывалось мягкими облаками. Ее ботинки оставляли маленькие, аккуратные следы на обледенелой тропинке, и время от времени ее тело слегка дрожало. Том не произнес ни слова, когда это произошло, не отругал, даже не взглянул. Он просто взмахнул палочкой вниз, тихо пробормотав себе под нос. Согревающее заклинание. Тонкое и точное. Оно прилипло к ней, как невидимый шелк, тепло, которое она не видела, но чувствовала почти мгновенно. Она украдкой поглядывала на его руку, пока они шли. Длинные, бледные пальцы едва касались края ее пальто. Она не знала, разрешено ли ей взять это. Сможет ли она это сделать. Ее колебание было деликатным, но очевидным. И на секунду Том ничего не сделал. Затем, небрежно, почти пренебрежительно, он огляделся. Никого. Замок остался позади, и озеро было безмолвным. Не говоря ни слова, он протянул руку и взял ее за руку. Никакой театральности. Никакого объявления. Просто его рука обхватила ее руку, словно она всегда была здесь. Собственническая. Спокойная. Неоспоримая. Миртл чуть не споткнулась от толчка в груди. Он не смотрел на нее. Он просто продолжал идти, его большой палец один раз коснулся ее костяшек пальцев, словно безмолвный приказ дышать. И она дышала. Они остановились у озера, как раз там, где на камнях у берега начал оседать иней. Легкий ветерок развевал пальто Миртл, запутывая пряди волос в очках. Она не откинула их. Она смотрела на него, тихо и вдумчиво, в ее глазах читались одновременно неуверенность и смелость. Том медленно повернулся к ней, слегка приподняв брови. «Что?» — спросил он тихим, нечитаемым голосом. Она помедлила. Затем, едва слышно, сквозь шепот ветра, пробормотала: «Можно… поцеловать тебя?» На мгновение он замолчал. Просто смотрел на нее. И она подумала, что, возможно, спросила неправильно. Возможно, сам вопрос был оскорбительным, слишком наивным, слишком ребяческим. Но затем, без единого слова, его рука протянулась, обхватила ее талию одним движением и притянула к себе с такой уверенностью, что у нее перехватило дыхание. Она поскользнулась и упала на его пальто, на него. Он посмотрел на нее сверху вниз. Покрасневшие щеки, крошечные веснушки по всей длине губ, то, как она слишком часто моргала, когда нервничала, как сейчас. «Ты так мило спрашиваешь», — пробормотал он с почти мрачной иронией. «И выглядишь такой испуганной». Она покраснела еще сильнее, открывая рот, чтобы объяснить, но он не позволил ей. Он медленно наклонился, не для того, чтобы поддразнить, а чтобы наблюдать за ее дрожью. Чтобы почувствовать ее предвкушение, словно статическое электричество между ними. Ее дыхание перехватило прямо перед тем, как их губы соприкоснулись, и он это почувствовал. Он поцеловал ее целиком, с намеренной медлительностью, которая была отнюдь не нежной. Поцелуй был темным и глубоким, его пальцы впивались ей в талию сквозь пальто. Она растаяла, едва держась на ногах, сжимая кулаки в его пальто. Ее ноги уже даже не касались земли . Крыша теплицы тихонько скрипела под их тяжестью, согреваемая снизу тропическим теплом волшебной флоры, а сверху — ленивыми прикосновениями ноябрьского солнца, все еще тонкого и холодного, пробивающегося сквозь облака. Том наложил достаточно заклинаний, чтобы стекло не треснуло, но оно все равно иногда стонало, словно помнило, что никогда не предназначалось для них. Миртл сидела на изгибе стеклянного склона, спиной к холодному ветру, с открытым блокнотом на коленях. Ее волосы были небрежно заплетены в косу, и одна прядь распустилась на конце. Том лениво потянулся и поиграл с ней, проводя пальцами по завитку, прежде чем обернуть распущенный кончик вокруг костяшки пальца. Он даже не осознавал, что делает это. Ему просто нравилось это ощущение. Ей нравилась она больше в таком виде, когда она не знала, что за ней наблюдают. Когда она была слишком поглощена своим рисунком, чтобы думать о том, как он мог изучать изгиб ее шеи, маленькую морщинку между бровями, мягкое приоткрытие губ, когда она сосредотачивалась. Она немного пошевелилась, прижавшись к его теплому боку. Затем ее угольная краска замерла. «Странно…» — пробормотала она, прищурившись. Том проследил за ее взглядом. Во дворе между теплицами номер два и четыре низко склонилась крупная фигура, явно пытавшаяся, но безуспешно, передвигаться незаметно. Он что-то прятал в пальто. «Этот мальчик, — сказала Миртл, наклонив голову. — Ты знаешь, кто это?» Том без колебаний покачал головой. Рубеус Хагрид. Третьекурсник Гриффиндора. Полувеликан. В последнее время часто прячется возле подземелий. Глаза Тома слегка сузились. Голос у него прозвучал ровно. «Наверное, никто важный». Миртл тихо рассмеялась. «Ну, он выглядит так, будто собирается провезти контрабандой детеныша дракона». Том ничего не сказал и просто откинул косу ей на плечо. Он не хотел, чтобы она проявляла любопытство. Она повернулась к своему листу, признавая молчание, но он чувствовал искру ее вопросов под тишиной. Он медленно поднялся, стряхивая воображаемую пыль с брюк. «Мне нужно идти». Уоррен быстро подняла взгляд, в ее карих глазах сразу же отразилась грусть, уголь все еще был у нее в руке. «О… конечно, я…» Он посмотрел на нее. Вечерний свет бликовал на ее очках, на веснушчатом носу — след от угля. Что-то защемило его в груди, острое и нежелательное. Он наклонился, край его пальто задрался вокруг нее, когда он приблизился. «Встретимся после ужина», — сказал он достаточно тихо, чтобы его голос был только ее. «Пятый этаж. Я тебя найду». Затем, прежде чем исчезнуть, он быстро, успокаивающе и обнадеживающе поцеловал ее в макушку. «Не забудь про обед » , — пробормотал он ей в волосы, оставляя воздух на крыше наполненным магией, секретами и тихим напряжением девушки, которая будет ждать вечно, если он попросит. Перемены произошли быстро, как всегда. Она смотрела на него с такой непринужденной легкостью, что это почти сломило его. Почти. Но Том Риддл не был мальчиком, созданным для того, чтобы долго греться в тепле. Когда он спускался по ступеням обратно в замок, холодные каменные коридоры встретили его, словно возвращение домой. Привязанность сгорела, как туман на солнце. Его походка выпрямилась. Выражение лица стало более резким. Мягкость исчезла с его лица, сменившись чем-то более жестким, чистым, бесконечно более точным. Он снова стал Наследником Слизерина. И кто-то пробирался в его подземелья. Теперь от мальчика на крыше остался лишь слабый запах угля и девичьих духов на его рукаве. Подземелья были холодными, воздух влажным и густым от стойкого запаха камня. Том двигался по коридору, словно тень, каждый шаг был выверен, бесшумен. Тишину нарушал лишь тихий шорох чего-то, что кто-то сдвигал впереди. Шелест ткани, звон металла, слишком громкое дыхание. Незваный гость. Мальчик был крупным для своего возраста, весь из конечностей, неуклюжий и неуклюжий, отчаянно пытаясь пронести что-то в боковой проход возле старых кладовых. Он стоял спиной к Тому. Это была его первая ошибка. «Хагрид». Имя пронзило тишину, словно заклинание. Третьекурсник замер. Он резко поднял голову, волосы упали на его широко раскрытые глаза. «Сэр?» — пробормотал он. Том вышел из тени, скрестив руки за спиной, мантия осталась неповрежденной, несмотря на сквозняк, который последовал за ним, словно дым. Хагрид и так был выше его, но принца Слизерина это не волновало. Сила уже давно не в росте. «Нет. Не совсем». Он подошел ближе. «Но я староста, а ты… кажется, уже давно перерос свой возраст». Хагрид попытался одной ногой отодвинуть мешок с чем-то дальше за спину. «Я… я ничего не делал. Просто убирался, вот и все». Том наклонил голову. «В подземельях. В субботу. С контрабандой в сумке, которую ты явно не хочешь показывать никому?» — «Это не контрабанда», — слишком быстро произнес Хагрид. — «Это просто… просто объедки». — «Для чего?» — «Для моего кота?» — Хагрид растерялся. — «У тебя нет кота». Последовала пауза, достаточно долгая, чтобы напряжение растянулось до невыносимой степени. Том сделал еще один шаг вперед. Его голос понизился. — «Мне обыскать? Или ты предпочтешь объяснить сейчас?» Лицо Хагрида покраснело от паники. — «Пожалуйста, не доноси на меня», — выпалил он, широко раскрыв глаза от ужаса. — «Это никому не причиняет вреда, честно…» — «Этому?» — тихо повторил Том. Его взгляд опустился на сумку и вернулся обратно. — «Хагрид…» Он улыбнулся, худой и безрадостной. — «Чем ты кормишь?» Тишина. Глаза Тома сузились, но он не стал расспрашивать дальше. Пока нет. Вместо этого он подошел еще ближе, вторгшись в личное пространство младшего мальчика. «Мне не нужно об этом сообщать», — сказал он. «Не если ты скажешь мне правду. Но если ты снова солжешь…» Он оставил фразу висеть в воздухе. Намек на происходящее обжигал их. Хагрид сглотнул. «Не могу. Он… он безобиден, правда. Он всего лишь ребенок». Том моргнул. Что-то сжалось у него в груди. Ребенок. Он. Затем старший мальчик снова улыбнулся, на этот раз мягче, с расчетливой уверенностью. «Понимаю. Что ж, Хагрид… секреты в этом замке — опасная вещь. А подпитывать их только усложняет их хранение». Он помолчал, затем наклонился чуть ближе. «Ты пока не в беде. Но я наблюдаю». И с этими словами он повернулся. Ни слова больше. Ни взгляда назад. Потому что ему это не нужно, пока нет. На сегодня с него достаточно. — Когда Том вошёл в гостиную Слизерина, там царила сумрачная зелёная тишина, озеро отбрасывало мерцающий свет сквозь высокие окна, словно подводный огонь. Он бесшумно вошёл, плотно закутав мантию. Тишина, царившая в комнате, тут же нарушилась с его появлением. «Королевская особа вернулась», — усмехнулся Малфой, выпрямляясь с места, где он развалился у камина, лениво перебрасывая между ладонями Клыкастого Летуна. «Ты вообще спал здесь прошлой ночью?» — спросил Блэк с шахматной доски. Нотт сидел на подлокотнике рядом с ним, его учебник по трансфигурации был наполовину открыт, но он был сосредоточен на шахматной партии. Он поднял бровь. «Ты исчез после зельеварения. На весь день… и ночь». Том не ответил. Он прошёл мимо них в сторону коридора общежития, не обращая на них внимания, но не оставаясь незамеченным. «Что это за запах?» — спросил Нотт, внезапно понюхав воздух. Он слегка повернул нос в сторону следа Тома. «Весна, цветы. Или что-то в этом роде. Может быть, женские духи». Нотт откинулся назад, забавляясь. Том помолчал. Достаточно долго. «Я следил за Хагридом», — сказал он ровным, тихим голосом. «Он крадётся по территории. По периметру оранжереи. Там много цветов». Мгновение молчания. «В ноябре?» — губы Малфоя изогнулись в улыбке. Том медленно повернулся к нему, взгляд его был холоден, как стекло. «Мне предположить, что вы все сейчас изучаете продвинутую травоведение?» Блэк тихо фыркнул. Нотт ничего не сказал, но Том уловил движение его пальцев. Он отбивал ритм чего-то по краю шахматной доски. Нервный тик, который он никогда не признавал. Терпение Тома иссякало постепенно. Он чувствовал это сейчас: притяжение запаха Уоррен, въевшегося в его пальто, фантомная тяжесть её присутствия с прошлых часов. Это вызывало у него зуд, не от стыда, а от разоблачения. Они не знали. Но они смотрели. А Том ненавидел, когда на него смотрят. «Я буду в общежитии», — коротко ответил он, снова поворачиваясь. «Подожди, — окликнул Малфой, — разве ты не остаешься на занятие? Нам нужна твоя помощь с трансфигурацией!» Том остановился у лестницы, его рука уже лежала на резной каменной арке. Его голос был мягким, резким, как бритва. «Вы справитесь. Я вернусь, когда вы все решите перестать меня расследовать и начать приносить пользу». Он исчез в коридоре, единственным звуком, который последовал за ним, был шелест его ботинок. Позади него Рыцари переглянулись. И где-то, едва уловимо, витал аромат ландышей. Страница слегка потрескивала, когда его перо двигалось плавно и размеренно. Не торопливо, никогда не торопливо. Его почерк с тихой элегантностью извивался по толстому, кремовому пергаменту, по дневнику, который она ему дала. «Он безобиден. Просто ребенок». Том долго смотрел на последнюю строчку, словно она могла превратиться во что-то понятное. Просто ребенок. И все же глаза Хагрида сверкали слишком сильным страхом, когда Том задал ему вопрос. В огромных пальцах мальчика дрожала дрожь, когда он запинался, защищаясь. Как ребенок может спрятать кровоточащую птицу под кроватью и назвать ее питомцем. Он закрыл дневник, пальцы задержались на коже. Запах ее все еще слабо ощущался. Однажды он подумывал оставить его в покое. Но вместо этого он обнаружил, что пишет в нем чаще, чем признавал. Было что-то… приятное в том, чтобы записывать это исследование в то, что она ему дала. Словно сам дневник молчаливо свидетельствовал о его способности управлять и ею, и своим будущим. Это две разные вещи. Запретный раздел на этот раз оказался разочарованием: большая часть информации была слишком расплывчатой, слишком древней или слишком ориентированной на мифологию. Поэтому теперь он сидел, сгорбившись, в задней части основного зала библиотеки, перед ним были разложены тома, посвященные существам, с такими названиями, как «Бестиарий Забытых Земель». Его пальцы скользили по полупереведенным рунам на полях, но мысли блуждали. Не только о Хагриде. В замке было слишком много секретов. И вдруг Том начал подозревать, что он не единственный, кто их ищет. Появились шепотки. Даже Дамблдор в последнее время проявлял к ним слишком большой интерес. Что-то менялось. А Том, который ненавидел быть вторым, намеревался оставаться далеко впереди. К тому времени, как наступило время ужина, он почти не двигался. Спина болела от жесткого стула, перед глазами все расплывалось от света свечей и пыли. Он не был голоден, по-настоящему. Его организму требовалось питание, да, но о голоде он мог легко забыть. Однако он не мог забыть образ того, как она тихо сидела напротив него на кухне тем утром, нервно моргая, когда он просил ее поесть еще. Острое ощущение ее впалости, изгиб ее запястья, слишком тонкий в свете свечи. Он лишь ненадолго прошёл через Большой зал. Его тарелка осталась почти нетронутой. Но прежде чем уйти, он завернул яблоко и два мягких печенья в салфетку и сунул их во внутренний карман. Не для себя. Для неё. Не потому, что он был добрым, он им не был. А потому, что мысль о том, что она худеет от его пренебрежения, теперь наполняла его чем-то, близким к отвращению. Не для неё. Для себя. Он поправил галстук, выходя в задний коридор, его мантия развевалась за ним, словно тень. Когда он подошёл, она уже ждала его. Её руки были прижаты к груди, пальцы сжимали друг друга, не от холода, а от чего-то более тихого и неуверенного. Увидев его, она расслабила плечи, на её лице явно читалось облегчение. Он не подвёл её. Он остановился прямо перед ней, изучил, как она слегка покачивалась на каблуках, как её взгляд скользнул вверх, чтобы встретиться с его взглядом, а затем снова вернулся к каменному полу. Свет свечи от кронштейна на стене отразился в линзах её очков, на мгновение сделав её неземной. Словно она не принадлежала этому десятилетию. Словно она выпала из какой-то книги, которую он когда-то читал при свете одолженной лампы в приюте. Том слегка наклонил голову. «Пойдем со мной». Больше ни слова. Он просто протянул руку, слегка коснувшись тыльной стороной пальцев ее запястья, достаточно, чтобы она последовала за ним. В замке постепенно воцарялась тишина. Том повел ее по знакомому маршруту, мимо статуи в перчатках на неправильных руках. И тут они остановились перед деревянной дверью. «Ванная префектов?» Уоррен недоуменно моргнула. Том не посмотрел на нее. Он провел палочкой по замку и пробормотал пароль себе под нос. Щелчок был тихим, послушным. Дверь со скрипом открылась, теплый пар окутал их, словно начало чего-то интимного. «Тебе здесь понравилось», — сказал он обманчиво легким тоном, входя внутрь. «В прошлый раз». Миртл последовала за ним, осторожная, но любопытная, и в тот момент, когда она прошла через дверной проем, замерла. Она помнила их ссору, мокрые волосы, тот момент, когда он повернулся, чтобы уйти. То, как он впервые поцеловал ее, словно пытаясь заставить замолчать весь мир. Она резко посмотрела на него, щеки покраснели. «Я не хотела тебя расстраивать… в тот день», — пробормотала она. Он подошел достаточно близко, чтобы сократить расстояние между ними. Его голос был тихим. «Знаю. Ты никогда не расстраиваешься, дорогая». Он откинул выбившуюся косу с ее плеча и положил пальцы на основание ее шеи. Ее пульс участился под его пальцами. Том снова наклонил голову, наблюдая за ней, записывая каждое ее движение, словно алхимик, определяющий траекторию пламени. Она покраснела, руки все еще были сжаты вдоль тела. И все же она не отходила. Она никогда этого не делала. Он тоже всё это помнил. В прошлый раз, когда они были здесь, всё было не так. Тогда царил хаос. Эмоции кипели под кожей, словно яд, раздирая его на части. Она пыталась защитить его. Вот с чего всё началось. Этот абсурдный, раздражающий момент, когда она унизила себя во время оценки Патронуса, защищая его, словно он нуждался в защите. А потом она потянулась к нему. Своей маленькой ручкой, слишком боясь, что он её покинет. Он сорвался, повернулся, и они упали. В воду. Это было то, как она смотрела на него сквозь мокрые ресницы, её грудь поднималась и опускалась, словно она не могла решить, рыдать ей или кричать. То, как он больше не мог, не мог сдерживаться. Не тогда, когда она предлагала ему свою погибель на серебряном блюде. ​​И он не смог остановиться. Не тогда. Ни разу. Он поглотил её. Вода плескалась по фарфоровым краям, ее тело дрожало под ним, кулаки вцепились в промокшие лацканы его одежды. Поцелуй был диким. Опасным и удушающим. Ничто не сравнится с тем, что могло бы быть в этом чистом, теплом месте с его мраморными и золотыми кранами и нелепыми горками пузырьков. Он помнил, как она таяла, словно не знала, как теперь расстаться с ним. В тот момент он понял, что уже слишком поздно. Он не собирался переставать желать ее. Ни со временем, ни с усилием. Даже не с ненавистью. Он уже обнял ее. Поцеловал. Промокшую, яростную, собственническую, и все же она позволила ему. И она все еще здесь. Все еще его. Может быть, дело было не только в воде, в которой они утонули в тот день. Наблюдая за ней, он вдруг вспомнил о еде. Рука Тома скользнула во внутренний карман мантии, пальцы сжали небольшой сверток, который он взял из Большого зала перед уходом. Яблоко и два печенья. Все аккуратно завернуто в сложенный платок, конечно же, не для себя. Он повернулся к ней. «Ты сегодня обедала?» — тихо спросил он. Она кивнула, почти слишком быстро. «Ммм». Он слегка прищурился. «А ужинала?» Еще один кивок. На этот раз тише. Ее руки вежливо сложились на коленях. Избегая его взгляда. Он замер. «Ты лжешь», — сказал он безэмоционально. Девушка невинно посмотрела на него. Ее голова слегка дернулась от удивления, словно она не ожидала, что он скажет это так прямо. «Я… я просто…» «Не оскорбляй меня, Уоррен», — перебил он, внезапно понизив голос. Она покраснела. «Я не пыталась…» «Тогда не надо». Он не повысил голос. Ему это было не нужно. Температура в комнате всё равно изменилась. Он подошёл ближе, вытащил салфетку и начал разворачивать её с той же точностью, словно снимая заклятие. «Съешь». Она подняла на него взгляд, колеблясь. «Уоррен, — сказал он, тон теперь был напряжённым от тихой угрозы, — я приношу тебе еду не для того, чтобы она гнила». Её плечи поникли. Она сначала потянулась к печенью, отломила кусочек, откусила его и села на мраморную скамью. «Хорошая девочка», — пробормотал он. Но его взгляд не смягчился. Не совсем. Он всё ещё наблюдал за ней, оценивал её. Убедился, что она проглотила. Убедился, что она откусила ещё кусочек. Он помолчал немного, только опустился на колени перед ней, достал яблоко из свёртка и сам протянул ей. «Тебе больше нельзя так поступать, — сказал он. — Тебе нельзя морить себя голодом и думать, что я этого не замечу». Её глаза опустились. «В следующий раз, — тихо сказал он, — не лги. Я всегда всё знаю». И она действительно поела. Потому что всегда ела, когда он говорил. Потому что даже в своей холодной, собственнической манере он заботился. Или что-то вроде того. Он наблюдал за движением её челюсти во время жевания, за тем, как время от времени трепетали её ресницы, словно ей было неловко от того, что её видят так близко, так нежно. И что-то в его груди снова запульсировало. Опасное и непонятное. Такое маленькое. Он ненавидел то, как легко она помещалась в его руках. И как сильно он готов был гореть, чтобы удержать её там. Они некоторое время сидели молча. Пар лениво вился над ванной, забиваясь в её волосы и смягчая края очков. Её ноги слегка покачивались, свисая с края скамейки, туфли легко постукивали по плитке. «Ты когда-нибудь заходил в ванну?» — внезапно спросила она, бросив взгляд. «В смысле, как следует», — она покраснела. Его взгляд скользнул по поверхности ванны. Вода мерцала, слегка пахла бергамотом и шалфеем, прозрачная и неподвижная, как стекло. «Нет», — наконец сказал он. «Никогда?» Она теперь повернулась к нему, удивлённая. «Не видел смысла». Он едва заметно пожал плечами. «Но это…» — она неопределенно указала на комнату, мягкий свет свечей отражался в зеркальной плитке, — «это чудесно». Он забавно промычал, как будто «чудесно» было для кого-то вроде него поводом. Хотя, когда он посмотрел на нее… может быть, так оно и было. Он ничего не сказал. Теперь она смотрела на него с чем-то странным в глазах, с какой-то тихой дерзостью. «Нам пора войти», — сказала она после паузы. «Сейчас». Он повернулся к ней. «Подожди…» Прежде чем он успел закончить, она уже встала и отложила в сторону свою мантию. Ее пальцы медленно, но решительно потянулись к пуговицам рубашки. Он смотрел, слегка приоткрыв губы от недоверия, как ее блузка расстегивалась дюйм за дюймом, пока не обнажилась ее бледная кожа и мягкий бюстгальтер. Затем она подняла на него взгляд, все еще теребя край рубашки, щеки горели, но взгляд был непоколебим. «Пойдешь со мной?» — Она тихонько попыталась сказать. — Уоррен, это неуместно… — предупредил он. В его голосе прозвучала резкость. Предупреждение, или, может быть, мольба. Его взгляд скользнул по обнаженному животу, кружевному краю нижнего белья. Ее доверие поразило его, словно проклятие. Она неуклюже подняла бровь, пытаясь обрести смелость. — Значит, ты видел меня без рубашки, — сказала она, с легкой улыбкой на губах, — но теперь мне нельзя плавать в нижнем белье? Он уставился на нее. И она стояла перед ним. Обнаженная. Предлагая. Ждущая. Доверяющая. Его молчание на этот раз ее не испугало. Ее грудь поднималась и опускалась от тихого волнения, но подбородок оставался поднятым, пальцы не дрожали. А Том Риддл, темноволосый, расчетливый и невозмутимый, мог только сидеть, каждый сантиметр его тела был напряжен, пульс гудел в ушах. Ее невинность была самым опасным, к чему он когда-либо прикасался. Он сглотнул. И медленно поднялся. Она не двигалась. Ни отошла, ни приблизилась. Она стояла у края ванны, блузка прилипла к локтям, словно забытая вещь. Ее волосы уже немного вьлись от пара, губы были слегка приоткрыты, а ноги, впервые обнаженные перед ним, бледные, нежные и настоящие, заставляли что-то внутри него замереть. Том не заметил, как задержал дыхание, пока она не посмотрела на него, и он выдохнул, словно она наложила заклинание. Не говоря ни слова, он потянулся за халатом. Ему следовало остановиться. Должен был сказать ей, чтобы она снова оделась, ушла, вернулась в мир, где она все еще была немного не тронута темными тенями, которые он носил в себе. Но вместо этого он расстегнул первую пуговицу. Потом еще одну. Его руки двигались, словно отдельно от разума, методично, целенаправленно. Он поймал себя на том, что снова смотрит на ее ноги. Стройные и бледные, легкий изгиб коленей, то, как пальцы ног цеплялись за край плитки. Он представлял себе тысячу способов увидеть её такой, и всё же ни один из них не подготовил его к тихой опустошительной боли. Какой она была прекрасна в полумраке, какая открытая, какая его. В ней не было самодовольства, никакого расчёта. Только желание. Только смелость человека, отдающего себя целиком, не зная, чего это будет стоить. И Мерлин помогал ему, он хотел поклоняться этому. Он шагнул к ней. Достаточно близко, чтобы у неё перехватило дыхание. Достаточно близко, чтобы дотянуться. Он двигался бесшумно, словно попавший в заклинание, сотканное между её дыханием и светом свечи. Рубашка соскользнула с плеч, обнажив худощавое тело под ней, элегантное в своей сдержанности. Сложенное не как грубиян, а как клинок, острые углы и безмолвное обещание. На предплечьях виднелись едва заметные, зажившие морщины, возможно, ожоги от защитных заклинаний, и тень от рёбер, видимая под гладкой кожей. Даже сейчас он держался как изгнанный принц, одновременно поверженный и почитаемый. Миртл молчала. Она лишь наблюдала, нервно сжимая руки перед собой, как он снял брюки и предстал перед ней в одних лишь обтягивающих черных трусах. Его тело было стройным, но выточенным, словно высеченным длинными линиями, как нечто из мифа. А его лицо… даже сейчас, даже наполовину в тени, он был сокрушителен. Но дело было не только в этом. Дело было в нем. Дело было в том, как он смотрел на нее в тот день и обещал не уходить. Дело было в том, как он прижался к ее виску поцелуем, прежде чем исчезнуть, в невысказанной ярости, когда кто-то осмеливался прикоснуться к ней, в тихом хаосе за его сдержанностью. Дело было в боли в груди, которая подсказывала ей, что она узнает его по присутствию, по молчанию, по запаху, в любой темной комнате. Ее рот открылся прежде, чем она успела подумать. «Ты прекрасна». Том замер. На секунду ему показалось, будто она прокляла его. Его челюсть напряглась, руки сжались в кулаки. Словно это слово потревожило что-то глубоко внутри. Словно оно означало нечто большее, чем она могла понять. Он лишь смотрел на нее, его темные глаза горели, как последний луч перед бурей. «Не говори так», — тихо произнес Том. Его голос не повысился, но что-то в нем потрескивало, словно затаенное дыхание на грани разрыва. Его взгляд не отрывался от нее с тех пор, как эти слова слетели с ее губ. Миртл выглядела удивленной. «Но… ты прекрасна», — тихо сказала она, нахмурившись, покачала головой, теперь уже почти упрямо. Она стояла перед ним, слегка дрожа в зачарованном свете, руки были свободно скрещены не для того, чтобы спрятаться, а словно пытаясь удержаться. Бледная кожа отражала голубое мерцание витражей, а ноги казались слишком хрупкими, чтобы удержать ее. Она была всё ещё в нижнем белье, и всё же никогда не выглядела такой смелой. Её преданность не была кокетливой или соблазнительной, она была полной. Незаслуженной, непоколебимой, невозможной. И она предлагала её так, словно это было самым естественным на свете. Он смотрел на неё. Молча. Желание нахлынуло на него, как прилив, густой и удушающий. Не просто желание прикоснуться к ней или попробовать её на вкус, а желание завладеть этим моментом. Проглотить его целиком. Заточить её в нём. Держать эту невозможную, сводящую с ума, идеальную девушку в свете свечей и тишине вечно, где никто другой не мог бы видеть её такой. Даже луна. Он медленно шагнул к ней. «Уоррен…» — произнёс он, и это имя прозвучало у него во рту как гром. Но она не двинулась с места. Не вздрогнула. Она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами и ждала, готовая. Он хотел потрясти её. Он хотел упасть на колени. Он хотел зарыться в её горло и сказать ей, что она не знает, что делает. Вместо этого его пальцы поднялись, откинули прядь волос с ее щеки и скользнули вниз по склону шеи, словно мужчина, пытающийся осмыслить собственную гибель. Затем она медленно повернулась и подошла к краю ванны. Пар поднимался мягкими вихрями от зачарованной поверхности, наполненный едва уловимым цветочным ароматом, вероятно, тем, что оставил после себя последний староста. Маленькая девочка сначала опустила палец ноги, затем остальную часть стопы, лишь ненадолго задержавшись, прежде чем скользнуть в воду. Она слегка вздохнула от неожиданной жары, но затем зашла глубже, инстинктивно обняв себя руками. Вода обвивала ее бедра, словно тайна. Ее кожа блестела от тепла, капли отражали свет свечи, когда она двигалась в пене. Она заколола волосы и оглянулась на него, моргая за запотевшими очками. «Ты не зайдешь?» Том все еще не двигался. Он стоял там, в одних только трусах, с тяжелыми веками и жгучим взглядом. Его руки были сжаты по бокам, челюсть напряжена. Он не мог говорить, поначалу. Он мог только смотреть. Он наблюдал, как вода обволакивала её рёбра, живот, плескалась о бёдра, словно желая удержать её. Он почти завидовал. Не теплу. Не тишине. А тому, как вода касалась её. Как она кружилась вокруг её тела, не спрашивая разрешения. Без дрожания. Без стыда. Она обволакивала её, словно возлюбленная. И самое ужасное было то, что она выглядела умиротворённой в этой ванне. Мышца на его челюсти дёрнулась. Наконец он шагнул вперёд, голос его был тихим и резким. «Ты выглядишь ужасно комфортно, когда тебя что-то касается, в то время как мне это запрещено». «Это вода». Она растерянно подняла бровь. «Я знаю, что это», — резко ответил он. Миртл моргнула, не понимая, злится ли он или что-то ещё. Но тут вмешался Том. Тихо, медленно, сдержанно. Он опустился в ванну, не отрывая глаз от её глаз. Тепло разлилось вокруг него, но он не вздрогнул, не вздохнул. Он медленно приближался к ней, пока они не оказались лицом к лицу, и он смог дотянуться до нее, не поднимая руки. Его ладонь поднялась к ее подбородку, влажные пальцы скользнули по ее коже. Она не двигалась. Просто стояла там, мягко прижимаясь грудью к его, губы приоткрылись в паре. Капли воды стекали по ее рукам, горлу, ключицам, и Том чувствовал каждое прикосновение воды к себе. И он поднял руки. Он не хватал. Не командовал. Просто на секунду замер над ее ребрами, словно проверяя тяжесть момента. Словно предупреждая воду, чтобы она расступилась. Затем он коснулся ее. Только кончиками пальцев. Едва ощутимо. Сначала до талии, легко скользя от бедра к ребрам, следуя изгибу ее бока под водой. Она вздрогнула, но не остановила его. Затем по спине, его руки скользили по ее коже, словно читая ее. Запоминая что-то священное. Обладая чем-то безмолвным. Ее дыхание перехватило, и он чувствовал это у себя на груди, в горле, повсюду. Он позволил своим пальцам скользнуть вверх по ее позвоночнику, обводя хрупкие позвонки один за другим под водой, словно она была чем-то выгравированным рунами, чем-то написанным для тайного прочтения. Затем по лопаткам. По затылку. Вниз по рукам. И все это время ее дыхание становилось все более неровным. Тише. Она даже не смотрела на него. Ее голова оставалась опущенной, губы приоткрыты, глаза стеклянные от того, насколько неподвижным и ошеломляющим было это прикосновение. Такое изучение. Он провел одной рукой ниже, снова за талию, вниз по бедру. Не торопясь. Даже не давая четких указаний. Просто чтобы почувствовать, как далеко она опустилась. Как низко она была его. Другая рука снова поднялась, большой палец коснулся чуть ниже линии ее бюстгальтера, скользя взад и вперед, медленно и ритмично, словно успокаивая ее и заставляя позволить ему получить все. Ее дыхание резко перехватило. Наконец она подняла голову, глаза блестели, глаза были ошеломлены и задыхались. Рот дрожал. Том слегка наклонил лицо. Его взгляд не отрывался от ее глаз. Его рука все еще не останавливалась.