Где она задерживается

Октябрь 1942 года Том поднимался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Каждая ступенька вверх усиливала боль в руке. Магия обета была древней, связанной кровью и абсолютной. И теперь она пронзала его нервы, словно огонь в костях. Это уже не было предупреждением. Это был просто ужасный крик. Он замедлил шаг. Сначала он ничего не слышал. Только стук пульса. Затем звук. Шепот. Имя. Его имя. «Том…» Он замер. Это был не тот привычный звук его имени, который она обычно произносила. Он был слабее. Слабый. Звучало как мольба. Как утопление. Он завернул за последний угол и увидел их. Уоррен была прижата к стене, ее маска и палочка валялись на полу, волосы были спутаны и растрепаны. Ее держал в ловушке мальчик. Высокий, в темных одеждах, наполовину расстегнутых, в глазах мелькнуло что-то искаженное. Лестранж. Его руки были на ее челюсти, жестоко сжимая, и Том видел, как под кожей уже появляется синяк. Она боролась, не силой, а отчаянием. Ее рот дрожал, и Лестранж рассмеялся. «Я просто хочу знать, милая, — пробормотал он, голос был хриплым от выпивки и яда, — стоишь ли ты всей этой суеты». Он наклонился и попытался поцеловать ее. Девушка резко вывернулась, оскалила зубы и укусила его. Сильно. Кровь выступила у него на губе. «Ты маленькая…» — прорычал он, и последовавшая за этим пощёчина пронеслась по коридору, словно выстрел. Её голова резко ударилась о камень. Она ахнула. И тут из носа хлынула густая, красная и внезапная кровь. Она слегка сползла по стене, ошеломлённая, руки безвольно опустились вдоль тела. Время словно раскололось. Факелы на стене погасли. Температура в коридоре мгновенно упала на десять градусов, тени неестественно удлинились. Температура отреагировала на него. Как и камень. Тишина между шагами стала абсолютной. Лестранж обернулся, уже ухмыляясь. «Что, пришёл за своим…» Он не закончил фразу. Том поднял руку. Никакой палочки. Коридор прогнулся. Стена невидимой силы ударила Лестранжа в грудь с такой жестокой точностью, что его тело оторвалось от земли и с хрустом рухнуло по коридору. Воздух треснул, как стекло. Камень раскололся позади него. Он рухнул на пол, дергаясь. Том шел к нему. Не торопясь. Не паникуя. Целенаправленно. Сдержанно. Смертельно. Лестранж попытался подняться, кашляя, и кровь теперь тоже была на его губах. «Это была просто шутка», — прошипел он, широко раскрыв глаза. «Я не хотел… я еще ничего не сделал!» Пока. Кулак Тома ударил его по рту, прежде чем мозг успел осознать это слово. Что-то разбилось, вероятно, зубы. «Вставай». Голос Тома был холодным. Лестранж не двигался, но дышал. Едва. Том снова поднял руку, магия потрескивала на кончиках его пальцев, та самая древняя магия, от которой сам замок дрожал от страха. Позади него Уоррен издала тихий звук. Едва слышный всхлип. Это заставило его обернуться. Ее новое платье было разорвано на рукаве, лицо окровавлено и искажено. Она выглядела как нечто драгоценное, разбитое. Как срезанный и выброшенный цветок. Его грудь поднялась и опустилась один, два раза. Он повернулся к Лестранжу. Избитый мальчик застонал, пытаясь подняться, из разорванного рта текла кровь. Один глаз уже начал опухать и закрываться. Том стоял над ним, совершенно неподвижно. В коридоре теперь царила мертвая тишина. Уоррен не двигалась. Она сидела, прижавшись к стене, как брошенная фарфоровая кукла, кровь все еще медленно сочилась из ее носа. И все же Том не мог снова посмотреть на нее. Он не был уверен, сможет ли оставить Лестранжа в живых. «Почему?» — спросил Том тихим, спокойным, холодным голосом. Лестранж закашлялся. Сплюнул кровь. Потом рассмеялся. Глупый, пьяный смех. Он попытался ухмыльнуться, но лицо было слишком опухшим. «Я подумал, может, она наложила на тебя заклятие. Или, может, ты наконец-то сорвался и переспал с какой-то жалкой девчонкой, чтобы почувствовать себя богом». Пауза. «Наверное, я просто хотел посмотреть, из-за чего весь этот шум». Том двинулся, не задумываясь. Он ударил Лестранжа головой об пол, сначала один раз, потом еще раз. Не настолько сильно, чтобы убить. Просто достаточно, чтобы мальчик задохнулся. Он присел рядом с ним, наконец опустившись до уровня глаз Лестранжа. Его голос был мягким, хирургическим. «Ты совершил ошибку». Лестранж всхлипнул в ответ. Палочка Тома плавно скользнула ему в руку, словно вызванная одной лишь мыслью. Он покрутил ее один раз, словно скучая. «Ты думаешь, что старинное имя и кровь в жилах дают тебе силу?» — прошептал Том. «Но я не просто имя. Я не кровь». Он наклонился ближе. «Я — то, что придет после них». Лестранж вздрогнул. Взгляд Тома опустился на палочку в его пальцах, а затем снова поднялся. «И когда я заберу всё, когда вся твоя семья преклонит колени, а твоё будущее сгниёт под моим, помни, что всё это было ради этого». Он слегка коснулся палочкой виска Лестранжа. «Я позабочусь о том, чтобы никто из твоего будущего, никто из твоей семьи или жизни не избежал меня. Все они будут склоняться передо мной, они будут поклоняться мне, начиная с тебя сейчас. Я сделаю себя прошлым, настоящим и будущим твоей родословной». Прошла секунда. «И ты, — тихо добавил он, — даже не вспомнишь, почему». Он произнёс это как проклятие. Как пророчество. Затем, наконец… «Стереть память». С кончика палочки вырвался тонкий клубок серебристого тумана. Лицо Лестранжа померкло, он потерял сознание. Том взмахнул палочкой. Тело Лестранжа медленно поднялось с пола, конечности обмякли, голова безвольно склонилась вперед. Кровь стекала из уголка рта, пачкая воротник мантии. Том вел его с жутким спокойствием, словно обращаясь с марионеткой или трупом. На краю коридора, прямо у лестницы, ведущей к башне, он остановился. Затем — фляга. Том заметил ее в нескольких футах от места начала драки, наполовину разлитую и с сильным запахом дорогого огненного виски. Он поднес ее к Лестранжу с помощью левитации. Быстрым заклинанием он стер свои отпечатки пальцев, затем осторожно вложил флягу в обмякшую руку Лестранжа, обхватив ее пальцами. Теперь эта сцена казалась почти жалкой. Пьяный чистокровный юноша, весь в синяках и сломленный, потерял сознание на холодных каменных ступенях после того, как слишком много выпил на Хэллоуинском балу и споткнулся в темноте. Никакого преступления. Никаких свидетелей. Никаких воспоминаний. Никакой Миртл Уоррен. Том еще мгновение смотрел на него, словно запечатлевая этот образ в памяти или, возможно, убеждаясь, что Клятва перестала гореть. Он стоял в тишине, оставленной Лестранжем, все еще держа палочку в руке. Коридор казался мертвым. Больше нет крови. Больше нет голосов. Только камень, свет огня и она. Только сейчас, наконец, он повернулся к ней. Она не двигалась. Сидела, сгорбившись, прислонившись к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывают живот, словно она пытается удержаться на ногах. Из носа все еще немного текла кровь, алые капли стекали по верхней губе. Том подошел ближе. Ее взгляд был направлен не на него. Ни на что. Только на дальнюю стену. Широкий, стеклянный и неподвижный. Он медленно присел рядом с ней, словно она могла разбиться, если он поторопится. «Уоррен», — тихо произнес он. Его голос дрогнул так, как никогда раньше. Ничего. «Все в порядке», — пробормотал он. «Я справился». Все еще ничего. Едва заметная дрожь пробежала по ее плечам. Он потянулся к ней. Осторожно, благоговейно, словно касаясь чего-то, что не предназначено для рук. Когда она слегка вздрогнула, он отстранился. Он снова посмотрел вниз по коридору, на ступеньки. Никто не пришел. Никто не видел. Но они увидят. В конце концов. «Нам не стоит здесь оставаться, хорошо?» Он повернулся к ней, его взгляд был прикован к её глазам. «Мне нужно отвести тебя в более безопасное место». Он попытался что-то придумать. Башня Равенкло? Нет. Слишком опасно. Подземелья Слизерина? Ещё хуже. Библиотека, туалет? Ни одно место в этой школе не принадлежало ей. Она не принадлежала никому, кроме него. У него сжалось горло, и она слегка пошевелилась, издав тихий стон, такой, какой издаёт тело, когда у него закончились слёзы, но не боль. Её руки всё ещё были сжаты на груди. Он снова потянулся к ней. На этот раз она позволила ему. Она прижалась к нему, когда он осторожно поднял её, её кровь запачкала плечо его мантии. Её голова упала на его ключицу. Он не торопился. Он ничего не говорил. Но он не знал, куда идти. Пока нет. И тут стена позади них сдвинулась. Она не скрипела и не стонала. Она просто изменилась. Древний камень переливался, словно лунный свет на воде, и в мозаике образовался шов, черные железные детали и плитка расходились, открывая дверной проем там, где его раньше не было. Комната. Она услышала его. Его потребность. Пространство безопасности. Уединения. Ее. Он шагнул внутрь. Дверь закрылась за ними, словно затаенное дыхание. И мир, на одно ужасное, прекрасное мгновение, исчез. — Сегодня вечером было тепло. Пол был деревянный и бархатный. Стены глубокого бордового цвета. В богато украшенном камине мягко потрескивал огонь. В центре возвышалась высокая кровать с легкими занавесками, элегантная и достаточно широкая, чтобы вместить их обоих. Слабое, зачарованное свечение мерцало над тумбочкой, где лежала открытая волшебная аптечка. Она знала, что им нужно, раньше, чем он. Том уложил ее на кровать, словно она была сделана из стекла. Ее руки вцепились в его воротник до последнего момента, пальцы выскользнули только тогда, когда он осторожно освободил их. Она не говорила. Даже не двигалась. Ее глаза оставались открытыми, рассеянными. Он никогда не видел ее такой. Даже в ванной, плачущей из-за жестоких девушек и разрушенной самооценки. Даже когда она рассказывала ему о своей несчастной жизни. Не когда она лгала ему о Патронусе. Это была не печаль. Это была пустота. Словно что-то из нее вырвали. Он опустился на колени рядом с кроватью и потянулся к аптечке. Его руки двигались точно, почти механически. Марля. Охлаждающее заклинание. Нежная настойка на кончике палочки от внутреннего отека. Все было точно. Он воздействовал на нее, словно на заклинание, которое можно было бы снять, если бы он просто следовал всем шагам. Он вытер кровь с ее носа. Осторожно, так осторожно. Он пробормотал заклинание, чтобы притупить боль вдоль ее челюсти. Он коснулся линии роста волос, где образовывался синяк, его пальцы мягко, долго оставались на месте. И все же она не смотрела на него. Он медленно выдохнул, горло сжалось. «Уоррен», — повторил он, на этот раз почти умоляюще. Ничего. «Теперь ты в безопасности». Все еще ничего. «Я позаботился о нем. Он не вспомнит. Он больше не прикоснется к тебе. Никто не прикоснется». Он попытался отвести влажную прядь волос от ее виска. И все же ее взгляд не отвелся. Он встал. Начал ходить взад-вперед. Коротко. Резко. Его мысли метались, он анализировал происходящее. Что сказал Лестранж? Что он сделал? Неужели Том был слишком медлителен? Слишком отстранённо? Это он виноват? Она теперь его боится? Он обернулся. «Уоррен», — сказал он на этот раз твёрже. Не холодно, а отчаянно. «Мне нужно, чтобы ты что-нибудь сказала». Её губа задрожала. Но она не сказала. Он откинулся на кровать, рядом с ней. А затем, нежно, он скользнул рукой под её щеку и повернул её лицо к себе. «Мне нужно знать, что с тобой всё в порядке». Это что-то сломало. Она моргнула. Всего один раз. И её рука едва заметно дёрнулась к его рукаву. А затем, едва слышным, едва сформированным голосом, она наконец заговорила. «Не оставляй меня». Слова выпали из неё, как разбитая монета, как что-то потерянное и вновь обретённое. «Нет», — сказал он, и это прозвучало тише, чем он хотел. «Я никуда не уйду». Ее взгляд не отрывался от его ключицы. Она по-прежнему ничего не видела, словно не могла заставить себя посмотреть выше. Ее пальцы слегка сжались в складках его халата. Он сглотнул. Его рука все еще обнимала ее лицо, большой палец лежал чуть ниже скулы, слегка поглаживая. Ее кожа была теплой, это было хорошо. Тепло – значит, жизнь. «Они мне нравились», — внезапно прошептала она, все еще не глядя на него. Он не понял. «Что?» «Платье». Ее голос дрогнул. «Это была самая красивая вещь, которую мне когда-либо дарили». Том ничего не сказал. Она тяжело сглотнула. Ее глаза все еще не поднимались. «А теперь оно просто…» — ее пальцы потянули за порванную нитку, — «испорчено. Я его испортила». «Нет», — тут же резко сказал Том. «Больше так не говори». Она замолчала. Он сидел неподвижно рядом с ней, достаточно близко, чтобы его бедро касалось края ее юбки. «Ты ничего не испортила», — сказал он. «И уж тем более это платье». Она попыталась рассмеяться. Смех получился прерывистым. «На него даже смотреть нельзя». Затем он повернулся к ней, его глаза были темными, спокойными, настоящими. Том хотел вернуть ей то, что Лестранж пытался отнять. Смысл. Достоинство. Красота. Даже если не в нежной или сентиментальной форме, даже если просто по-своему, он хотел все исправить. Это было странное чувство, непонятное ему самому. «Я обожал тебя в этом платье», — сказал он, и его голос звучал как тихое заклинание. «Ты даже не представляешь, насколько. Ты была незабываема. И ничто из того, что он сделал, не изменит этого. И ты моя». Пауза. «Он не испортил этого». Она моргнула. Он продолжил. У нее перехватило дыхание. «Платье было твоим еще до того, как он его увидел. И оно никогда не будет принадлежать тому моменту». Ее глаза снова наполнились слезами. На этот раз она позволила одной слезинке скатиться по щеке. Он медленно потянулся за своей палочкой, и она посмотрела на него с замешанием. «Я могу сделать его другим. Чем-то мягче. На ночь. Тебе не нужно от него отказываться. Мы можем просто немного изменить его, пока тебе не станет лучше». Ее рот приоткрылся, но она ничего не сказала. Она только кивнула. Медленным, точным движением он прошептал заклинание трансфигурации себе под нос. Атлас замерцал, не исчезая, а складываясь, удлиняясь, переплетаясь сам с собой. Порванный подол зашили. Лиф стал свободнее и небрежнее драпироваться. Пятна крови растворились в глубокой серебряной вышивке, мягкой и цветущей, словно ночные фиалки, вышитые вдоль края. Платье все еще было ее. Но теперь оно выглядело так, будто в нем можно спать, чувствовать себя в безопасности. Сначала его руки были напряжены вдоль тела. Он не был уверен, можно ли ему прикасаться к ней. Не в этот раз. Не после того, что случилось. Не когда она и так держалась на честном слове. Но потом она потянулась к нему. Провела рукой по его груди. Вцепилась пальцами в его воротник. «Я боялась, что ты его убьешь». Ее голос был ровным. Честным. Том не ответил сразу. Он внимательно посмотрел на нее. Затем очень тихо произнес: «Я бы убил. Без сомнения. Если бы ты меня попросила». Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Испуганная. Но не им. А тем, насколько сильно она ему верила. Затем она закрыла глаза, положив голову ему на грудь. «Я должен был заметить раньше», — сказал он через мгновение. Его голос был ровным. Словно он произносил отрепетированное признание. «Я должен был последовать за тобой, как только ты ушла». Ее ресницы затрепетали, но она не отреагировала. Он продолжил тихо и размеренно: «Ты ни в чем не была неправа. Понимаешь? Это не твоя вина». Она не двигалась. Но ее губы слегка приоткрылись. Он видел, как у нее сжалось горло, словно она пыталась поверить ему, но что-то внутри нее все еще не могло. Он ещё больше понизил голос, бормоча ей в волосы, пока она застенчиво лежала у него на груди: «Ты ничего плохого не сделала. Это он сделал». Пауза. «И я позаботился о том, чтобы он забыл». Её брови слегка нахмурились. Голос был как пыль. «Забыть что?» Пальцы Тома нежно перебирали её волосы, отводя завиток за ухо. «Тебя. То, что ты значишь для меня. То, что, как ему казалось, он видел. Он не помнит твоего имени. Он не помнит, как прикасался к тебе. Он даже не помнит, что я был там. Просто огненный виски. Лестница. Ничего больше». Он наклонился ближе, ровно настолько, чтобы говорить прямо ей в ухо, тихо и уверенно: «Ты моя, чтобы помнить. Не его». Она закрыла глаза. По ней пробежала дрожь, маленькая и непроизвольная, словно что-то внутри неё одновременно ломалось и сжималось. Том оставался совершенно неподвижным рядом с ней. Он снова посмотрел на неё. Её дыхание наконец выровнялось, но она не отпускала его. Ни разу. Он говорил теперь тише, словно не хотел, чтобы кто-либо в комнате это услышал. «Мне нужно, чтобы ты хотела быть моей». Последовавшая за этим тишина показалась невероятно долгой. Но затем она слегка повернула к нему лицо. Достаточно, чтобы их взгляды встретились, мягкие и неровные в свете огня. «Хочу», — прошептала она. Что-то изменилось в нем. Что-то необратимое. Его рука скользнула с ее волос на изгиб шеи, и он наклонился, чтобы поцеловать ее в висок. Когда он отстранился, она все еще смотрела на него. Ее глаза теперь выглядели более бодрствующими. Словно она пыталась выбраться из того места, где была в ловушке. «Ты все еще дрожишь», — сказал он как можно тише, как будто это было неочевидно. Она не ответила. «Тебе следует отдохнуть», — пробормотал он, проводя большим пальцем по ее шее. Она помедлила. Затем медленно двинулась под одеялом, прижавшись к нему, а не отстранившись. Том снял хотя бы свою одежду и последовал за ней, снова опустившись рядом. Не нависая, не настигая. Просто там, неподвижно и молча. Ее дыхание шепнуло в ложбинку его ключицы. «Это тоже не твоя вина». Том замер. Ее пальцы, все еще лежавшие на его груди, слегка впились в ткань его рубашки. «Мне следовало остаться с тобой». В ее голосе не было горечи. Не было стыда. Только сожаление и что-то более теплое под ним. Что-то, что доверяло ему. Том медленно выдохнул. Его взгляд был устремлен на нее не для того, чтобы задавать вопросы, а чтобы помнить ее такой. Произносящей эти слова. Выбравшей его. Он не знал, должен ли он благодарить ее. Он действительно не знал, как. Поэтому вместо этого он поднес ее руку к своим губам и поцеловал ее костяшки пальцев, медленно и благоговейно, словно скрепляя между ними что-то древнее и невысказанное. «Теперь ты со мной», — сказал он, прижимаясь к ее коже. Ее губы приоткрылись, но она ничего не сказала. Она посмотрела на него и просто наклонилась вперед. Едва заметно, неуверенно. И она поцеловала его. Это было не идеально. Это не было отрепетировано. Это был не поцелуй девушки, пытающейся произвести на него впечатление. Это был поцелуй только для него. Он был дрожащим, нежным, настоящим. И Том позволил себе почувствовать его. Он ответил ей поцелуем, осторожным, сдержанным, но полностью погруженным в происходящее. «Я все еще чувствую, что влюбляюсь», — прошептала она. «Всё в порядке», — пробормотал он. «Я останусь здесь, чтобы тебя поймать». Она закрыла глаза. И впервые с момента событий в башне она улыбнулась, едва заметно. Призрачная улыбка. Но она была настоящей. В этот момент больше нечего было сказать. Рука Миртл оставалась в его руке. Её тело естественно прижалось к его боку, дыхание стало медленнее. Он наблюдал, как дрожат её ресницы, а затем успокаиваются. Она засыпала. И Том не остановил её. Он просто остался, всё ещё не привыкший к весу другого человека рядом. Но её тепло было неоспоримым. Едва уловимое перехватывание дыхания, когда она начала видеть сон. То, как она цеплялась даже без сознания, словно её тело не доверяло безопасности. Он мог бы ускользнуть. Мог бы откинуться на спинку стула напротив и наблюдать за ней издалека. Но он этого не сделал. Он остался. Ей нужно было знать, что он всё ещё рядом, когда она проснётся. Поэтому он остался рядом с ней. Бодрствующий и тихий. В комнате слышен был только тихий ритм ее дыхания. И впервые за долгое время Том Риддл не думал о будущем. О власти. О секретах, заклинаниях и родословных. Он просто слушал ее. Где-то далеко за стенами Выручай-комнаты, несомненно, закончился бал в честь Хэллоуина. Музыка давно затихла, больше не было скрипок, шагов в коридорах, далекого смеха, эхом разносившегося по камню. Только тишина замка, вернувшегося в сон. Такая тишина, которая наступала только после Самайна, когда завеса истончалась, а воздух приобретал привкус дыма и чего-то более древнего. Даже тени казались тише. Словно самой ночи больше нечего было сказать. Внутри Комнаты огонь все еще горел. Теплый. Безопасный. Нетронутый. И где-то в самые темные часы этой тишины Миртл пошевелилась. Не совсем проснулась, не испугалась, просто снова присутствовала. Ее пальцы коснулись его ключицы, и он открыл глаза. «Ты не ушел», — прошептала она, в ее голосе звучала едва уловимая нотка недоверия. Он повернулся к ней. «Я сказал, что не уйду». Она медленно моргнула, привыкая к темноте. Ее лицо было очень близко к его, атлас ее ночной рубашки касался его груди там, где сползло одеяло. «Тебя это пугает?» — пробормотала она, — «находиться так близко к кому-то?» У него перехватило дыхание. «Нет». «Лжец». Он улыбнулся. Едва заметно. Он позволил ей сказать это и не стал ее поправлять. На этот раз у него не было сил лгать. Ее пальцы легко коснулись его подбородка, теперь уже рисуя небрежные круги. Не тянули. Не умоляли. Просто были рядом с ним, как будто это было самым естественным на свете. Том смотрел в потолок, на мягкое мерцание очаровательного сияния над ними. «Я даже больше не ненавижу тебя за это», — вдруг сказал он тихим голосом. Почти потерянным. Она замерла. Он чувствовал, как она смотрит на него. «Не знаю, как». Пауза. Он не хотел этого говорить. Он не хотел этого иметь в виду. Но это было правдой. Когда она впервые ворвалась в его жизнь, вся в слезах, нелепая и шумная, он возненавидел её. Возненавидел то, что она казалась такой жалкой, возненавидел то, что она замечала то, на что никто другой не осмеливался. Возненавидел то, что она не считала многие вещи важными. Возненавидел то, как она унижала себя перед ним. А теперь? Теперь она свернулась калачиком в его объятиях, в ночной рубашке, которую он переделал из платья, которое выбрал сам, доверяя ему обнять её после чего-то чудовищного. Всё ещё дрожала. Всё ещё дышала. Всё ещё была его. И он не ненавидел её. Он не знал, сможет ли. «Должен», — пробормотал он. Её пальцы скользнули вверх, коснувшись изгиба его брови. Он повернул голову ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. В ней не было самодовольства. Никакого триумфа. Только медленно тлеющее сияние человека, полностью преданного ей. Он смотрел на неё. И тихо, отчаянно хотел снова поцеловать её. Но он не двигался. Пока нет. Он не верил, что произойдет, если он это сделает. Она все еще прижималась к нему, подбородок упирался в его грудь, пальцы сжимали его бока под одеялом. Ее тело было теплым и маленьким, местами все еще дрожало, но уже не от страха. Теперь это было что-то более тихое. Что-то ближе к желанию. Он долго не двигался. Просто обнимал ее. Позволил себе почувствовать, что значит быть желанным. Затем медленно, осторожно, он провел пальцами по ее позвоночнику. Всего один раз. Проверил. Она не отстранилась. Ее дыхание слегка перехватило. Не от тревоги, а от предвкушения. Его рука замерла. «Ты, должно быть, устала?» — полуспросил он, и его голос звучал странно даже для него самого. Низкий, нерешительный, почти неуверенный. Она посмотрела на него, ее ночная рубашка слегка сползла с одного плеча, и она просто покачала головой. Медленно, с мягкой улыбкой. Его глаза искали в ее глазах малейший проблеск страха, колебания, но его не было. «Ты уверена?» «Уверена». На этот раз она потянулась к нему, не только к воротнику, но и к коже, ее рука скользнула под него, пальцы легли на его грудь. Ее прикосновение было невесомым. Он наклонился и снова поцеловал ее. Не страстно. Не жадно. Но полностью. Его губы двигались по ее губам, словно обещание, которое он не мог произнести вслух. Одна рука скользнула в ее волосы, другая легла на ее талию, чувствуя ее тепло под тканью. Ее тело слегка выгнулось навстречу ему. Но он снова остановился. Отстранился, ровно настолько, чтобы прошептать: «Скажи мне еще раз». Она моргнула, губы приоткрылись. «Скажи мне, что ты хочешь быть моей», — сказал он, теперь уже более напряженно. «Что это не потому, что ты боишься. Не потому, что я…» «Том». Ее рука скользнула к его подбородку, большой палец коснулся его щеки. «Я хочу тебя». И он снова поцеловал ее, на этот раз глубже, губы прижались к ее губам. Он двигался с большей нежностью, чем когда-либо прежде. Словно она была не просто девушкой, а тайной, реликвией, молитвой, которую ему не разрешалось произносить при свете дня. У нее снова перехватило дыхание. Но теперь она отвечала ему поцелуем. Он не мог перестать целовать её. Эта несдержанность была на него не похожа. Но что-то в том, как она теперь двигалась навстречу ему, как она отвечала на поцелуй без страха, без извинений, сбивало с толку все инстинкты, которые он годами культивировал. Его рука снова скользнула вниз по её позвоночнику, на этот раз более целенаправленно. Преображенная ночная рубашка сдвинулась с места, сползая с плеча и обнажая изгиб ключицы в свете огня. Он поцеловал и это место. И когда он отстранился, чтобы посмотреть на неё, покрасневшую, растрепанную и свою, его голос понизился до чего-то ещё более мрачного. «Я хочу…», — он даже не знал, чего хочет. Не знал, как назвать ту отчаянную потребность, которая горела у него в животе. У неё перехватило дыхание, но затем она внезапно направила его руки, и он осторожно, медленно, стягивал ночную рубашку с её рук, обнажая её дюйм за дюймом. Не раздеваясь. Просто показывая. Под ней она снова была в бежевой сорочке. Мягкой. Скромной. Но вид её в этом платье поверг его в шок сильнее, чем если бы она была обнажена. Потому что она доверяла ему это. Самой себе. Он отложил ночную рубашку, словно она была священной. Его пальцы коснулись её обнажённых плеч. Её взгляд не отрывался от него. «Ты неземная», — просто сказал он. Его голос был тихим, деловым. Не сладким. Не благоговейным. Просто искренним. И что-то внутри неё, казалось, прорвалось под этим. Она наклонилась, поцеловала его в шею, затем в ключицу, потом замерла. Её рука переместилась на его грудь. К краю его рубашки. Её пальцы дрожали. Он должен был остановить её, но не сделал этого. Она медленно, одну за другой, расстегивала пуговицы, осторожно, словно разворачивая что-то запретное. Она затаила дыхание, коснувшись его кожи. Прохладной на ощупь, гладкой, как мрамор. Он позволил ей. Его сердце бешено колотилось. Так быть не должно. Он не позволял этому, не позволял прикасаться, не позволял смотреть, не позволял видеть. Но ее руки были благоговейными. Не жадными. Не собственническими. Просто любопытными. Осторожными. Она сбросила рубашку с его плеч. И он позволил ей. Воздух обдал его ледяным холодом, не потому что он был холодным, а потому что он сам был холодным. Он всегда был таким. Неприкасаемым. Самодостаточным. Совершенным в форме и тени. Она не вздрогнула. Она коснулась его, словно он был чем-то, что стоило обнять. «Ты замерзаешь», — прошептала она, ее руки скользнули по его груди, словно она не была уверена, разрешено ли это. «Я же говорил тебе, я всегда замерзаю», — тихо сказал он и снова поцеловал ее. На этот раз медленнее, рука скользнула под одеяло, вдоль бедра к бедру. Теперь кожа к коже. Ее дыхание дрожало. «Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности», — пробормотал он ей в кожу, голос был хриплым. «Хочу», — прошептала она. Ее рука легко легла на его грудь, замерла там, ладонь раскинулась по его грудине, словно пытаясь понять ритм под ней. Его сердце не колотилось так сильно, как во время драки. Теперь оно билось тише, но не менее напряженно. Сильнее. Она подняла на него взгляд. Комната была полумраком, золотистым от огня. Ее волосы падали на глаза, губы были слегка приоткрыты. Сорочка слегка сползла с плеча. Он подумал, что она может что-то спросить. Она не спросила. Вместо этого она двинулась. Медленно, очень медленно наклонившись, она прижала губы к его груди. Не к губам. Не к горлу. К груди. Прямо над сердцем. Его тело напряглось. Ее губы были теплыми. Сначала едва заметное прикосновение, словно она боялась сделать что-то не так. Словно он мог ее отругать, но он просто лежал неподвижно. Дышал поверхностно. А потом она сделала это снова. Второй поцелуй, чуть ниже первого. И третий, еще ниже, чуть у края ребер. Том не хотел закрывать глаза, но он закрыл. Его пальцы вцепились в простыни. Он не осознавал этого, пока не почувствовал, как они дрожат. Никто никогда этого не делал. Никто. Они прикасались к нему. Профессора, опекуны, иногда однокурсники, но всегда с намерением. Всегда с холодом. Клинически. Отстраненно. Любопытно. Она прикасалась к нему, словно к теории, которую нужно доказать. Словно к артефакту. Она целовала его, как человека. Его челюсть сжалась. Он не мог говорить. Не мог, не разрушив то, что его держало вместе. Она снова двинулась, еще один поцелуй, на этот раз выше, ближе к ключице. Ее руки все еще были легкими на его коже, словно она не знала, как далеко ей позволено зайти. Он хотел сказать ей остановиться. Он хотел сказать ей продолжать. Он хотел ничего не говорить и просто чувствовать. Ее губы снова коснулись его кожи, теперь уже возле плеча, и наконец он повернулся к ней. Его рука нашла ее щеку, и он посмотрел на нее так, словно что-то треснуло. «Ты даже не представляешь, насколько я опасен, насколько опасным я стану», — прошептал он, замявшись. «Думаю, ты и не хочешь, чтобы я это понимала», — тихо и просто сказала она. Он молчал. Он не знал, как говорить. Потому что часть его, та часть, которая запомнила силу как священное писание, хотела взять ее дрожащие руки и показать ей, что значит целовать такого парня, как он. Но другая, более тихая, просто хотела, чтобы она осталась. Он наклонился и снова поцеловал ее в губы. Ее рука снова обхватила его ребра. Его рука поднялась выше, раскинувшись по ее спине, прижимая ее к себе. Он поцеловал ее шею. Ее плечо. Край ее челюсти. Он не стал пытаться больше. Не сейчас. Ему было достаточно чувствовать ее вот так. Открытую, задыхающуюся, свою. «Если ты когда-нибудь попросишь меня остановиться, я остановлюсь. Ты должна это знать». Она прижала лоб к его лбу. «Я знаю». И в тот момент Том не знал, боготворит он ее или ненавидит еще больше из-за этого. Но он все равно поцеловал ее. А потом снова. И снова. — Огонь почти погас. Остались лишь тлеющие угли, слабо мерцающие красным в очаге. За стенами Комнаты замок был окутан той странной тишиной, которая наступала после Самайна. Не совсем тишиной, но такой неподвижностью, которая ощущалась как будто за ней наблюдают. Той, которая сохранялась после того, как маски снимались, заклинания рассеивались, а мертвые возвращались в свои места. Было воскресенье. И школа продолжала спать. Пьяные семиклассники уснули в бархатных мантиях. Забытые туфли валялись в коридорах. Едва уловимые следы тыквенного пряника и пепла все еще витали в воздухе, как едва уловимые воспоминания о празднике. Но здесь, в этой комнате, предназначенной только для них, было тепло. Одеяла запутались вокруг их тел за ночь. Одна ее нога была перекинута через его, голова прижата к его подбородку. Ее полусжатая рука легко покоилась на его ребре, словно она забыла, что имеет право отпустить его. Том не двигался. Он и не хотел, что было для него непривычно. Его глаза были открыты, хотя её глаза были закрыты. Она всё ещё спала. Мягкая, тёплая и уютная, она была в свете огня, который окрашивал её бледную кожу золотом и тенями. Её сорочка была помята на одном плече, сползла достаточно низко, чтобы обнажить едва заметную линию ключицы. Он видел фиолетовый след, который оставил там. Не жестокий. Не грубый. Просто его. Давно он не оставался таким неподвижным ради кого-то. Он ещё не понимал, что это значит. Просто хотел. Ещё немного. Она пошевелилась. Слегка, изменение дыхания, подёргивание пальцев, крепче сжимающих его бок. Затем медленно моргнула. Её голос всё ещё был наполовину сонным, наполовину реальным. «Ты всё ещё здесь». Он посмотрел на неё. «Конечно, я всё ещё здесь». Он изучал её. В её лице теперь было что-то другое. Всё ещё мягкое, всё ещё усталое, но менее сломленное. Менее испуганное. Она смотрела на него так, словно не знала, что он скажет. Затем она слабо улыбнулась. Это была не самодовольная улыбка. Не полная надежды. Просто тихая. Такая улыбка, какую можно получить, когда еще не решил, позволено ли это вообще. Внезапно она моргнула и посмотрела в окно. «Который час?» «Рано». «Насколько рано?» «Достаточно рано, чтобы все остальные еще были без сознания». «Кроме тебя». «Я не сплю», — сухо ответил он. Она тихонько промычала, не совсем от радости, не совсем от недоверия. Последовала долгая пауза. Ее брови слегка нахмурились. Она о чем-то думала. О коридоре. О холодном камне, где Лестранж… Она вздрогнула. Едва заметно. Но он это почувствовал. Рука Тома скользнула вниз к ее талии. «Ты в безопасности», — сказал он. Она кивнула, но ничего не сказала. Он поднял руку и провел большим пальцем по ее щеке. «Он ничего не помнит». Она встретилась с ним взглядом. Когда же она наконец заговорила, ее голос оказался тише, чем он ожидал. «Я всё ещё так думаю». Он замер. Она не обвиняла. Не то чтобы. Просто говорила. Называла правду между ними. «Ты знаешь, что я могу…» — «Нет», — быстро перебила она. — «Пообещай мне, что никогда не заставишь меня ничего забыть». Том сглотнул горькое и кивнул. Долгое время они молчали. Просто лежали. Слушая тихое потрескивание огня о камни. Наконец, он нарушил молчание. «Тебе нужно что-нибудь съесть. Мы можем что-нибудь украсть из кухни позже». «Ты собираешься и меня покормить?» — саркастически усмехнулась она. «Если придётся», — сухо ответил он, потому что, вероятно, так бы и сделал. Из её уст вырвался едва слышный смех. Это застало его врасплох. Затем она снова заговорила, более мягко. «Совсем другое дело, когда мы одни». Он ничего не ответил, просто заправил выбившуюся прядь волос за её ухо и сел. Простыня сползла с его туловища. Ее взгляд скользнул по его обнаженной коже, бледной и холодной на вид в утреннем свете, гладкой, словно мрамор, высеченный в чем-то живом. Его ключицы были острыми, а мышечные складки на животе едва заметно очерченными. Скульптура, которая дышала. «Ты действительно прекрасна». Он замер. Затем медленно повернулся к ней, словно убеждаясь, что правильно ее услышал. Она не дразнила. Даже не краснела. Она просто смотрела на него с тем мягким, слегка задумчивым выражением лица, которое иногда появлялось у нее, когда она о чем-то думала, с невинным сосредоточением, словно изучая очертания его лица для последующего использования. Он моргнул. Ничего не сказал. «Извини… уверена, ты часто это слышишь», — добавила она тише. Он открыл рот. Затем закрыл. В его жизни его называли по-разному. Талантливым. Блестящим. Опасным. Впечатляющим. Даже красивым, да, но не так. Не как факт. Не как комплимент, произнесенный в утренней тишине девушкой, которая в свете камина выглядела как потертый шелк. Он не ответил. Просто отвернулся, потянувшись к рубашке, брошенной на пол. Но его руки замерли в ткани. И затем он заговорил, не глядя на нее. «Ты единственный, кто когда-либо говорил это и действительно имел это в виду». Затем она потянулась к ночной рубашке, сложенной на краю кровати. Той самой, которую он превратил для нее, и сняла ее. Заклинание исчезло за ночь, и теперь она снова держала в руках черное платье. Оно все еще было элегантным. Все еще красивым. Но теперь оно хранило воспоминание о прошлой ночи. Пятна, которые нельзя было отстирать с помощью заклинаний. Она посмотрела на него, замялась. Он заметил. «Тебе оно все еще нравится», — сказал он, почти вопросительно. Она не подняла глаз. «Да». Пауза. «Но оно испорчено». «Нет», — сказал он. «Не испорчено». Она посмотрела на него, пытаясь найти иронию на его лице. Ее не было. Он провел рукой по своим черным волосам, откидывая их назад, голос стал тише. «Ты была прекрасна в нем. Это не изменится от того, что кто-то другой посмотрел на тебя неправильно». Она моргнула, удивленная прямотой. Том встал и взял свою палочку, грациозно, точно. Затем он повернулся. «Позволь мне это исправить». Одним движением ткань в ее руках заблестела, кровь исчезла, слезы растворялись стежок за стежком, пока ткань снова не стала цельной. Затем медленно она изменилась еще больше. Атлас стал мягче, тоньше, бледнее, превратившись во что-то ближе к льну, в нечто, предназначенное для комфорта, для тепла. Длинная ночная рубашка, мягко перетянутая на талии. Она держала ее в руках, ошеломленная. «Тебе не нужно было…» «Я хотела». Снова тишина. Затем она тоже встала. Бежевая сорочка сдвинулась вместе с ней. Ее волосы рассыпались по плечам. Она отвернулась ровно настолько, чтобы снять новую ночную рубашку, и на мгновение, когда она подняла руки, Том отвел взгляд. Не потому, что ему было стыдно. А потому, что он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Когда она повернулась обратно, она молчала. Тихо. Ее лицо было нечитаемым. А он смотрел на нее с уверенностью. Он шагнул к ней, она не двинулась с места, но как только он подошел ближе, она потянулась к его руке. Их пальцы переплелись. Огонь погас. Снаружи замок начал оживать. Но здесь, в этом помещении, сформированном потребностью, страхом и чем-то еще, время замерло. Мир ещё не проснулся. За стенами Комнаты тьма всё ещё окутывала замок, словно влажный дым. Несколько зачарованных тыкв-фонарей всё ещё горели в высоких окнах, мерцая за матовым стеклом. Миртл шла рядом с ним молча. Она не знала этого пути, не знала ни одного из коридоров, по которым её вёл Том. Они спускались ниже уровня подземелий, мимо коридоров без портретов, где не стояли рыцарские доспехи. Место, которого не было ни на одной карте. Он молчал. Ему это было не нужно. Она следовала за ним, не спрашивая. Когда они остановились перед тем, что казалось просто очередной картиной, Миртл замерла. «Кухня», — коротко сказал он, уже поднимая руку. У неё не было времени спросить, как, прежде чем он пощекотал грушу на картине. Прошло мгновение, затем появилась латунная ручка. Она сверкнула, словно что-то вырванное из воспоминания. Том без колебаний открыл дверь. Тепло разливалось повсюду. Тепло и нежно. Внутри кухня сияла. Медные кастрюли выстроились вдоль стен. Железные печи тихонько гудели, наполняя помещение чарующим звуком. Домовые эльфы суетились туда-сюда, их движения были настолько размеренными и тихими, что больше напоминали хореографию, чем работу. Том вошел, словно ему принадлежало это место, а Миртл шла следом. «Я не знала, что студенты могут сюда приходить», — прошептала она, словно слишком громкий голос мог лишить ее этой привилегии. «Ты не обычный студент», — сказал он, не глядя на нее. Это на секунду заставило ее замереть. Затем один из домовых эльфов, едва доходящий до пояса Миртл, появился рядом с ними, аккуратно поклонившись. Том посмотрел на него, не улыбнулся, не совсем. «Завтрак. Что-нибудь теплое», — твердо сказал он, и эльф исчез. Уоррен переступила с ноги на ногу. Комната была освещена так ярко, что она ощущала каждую свою часть. Скованность в плечах, затяжная боль в челюсти, то, как рукава платья плотно облегали плечи. Она не садилась. До тех пор, пока не принесли поднос. Две миски каши, дымящейся и темной от меда. Небольшая корзинка теплых булочек. Масло. Гвоздичный чай. Маленькая баночка чего-то, что, возможно, было черничным вареньем. Том отодвинул стул и слегка кивнул. Она послушалась. Но когда перед ней поставили миску, она уставилась на нее. Ее пальцы теребили ложку. В животе неприятно сжался. «Я не очень голодна», — пробормотала она. Том сначала не ответил. Но она чувствовала это. Перемену в нем. Его внимание, острое и пристальное, внезапно устремилось на нее, словно скальпель. Она уже знала это чувство и не поднимала глаз. Том вспомнил голос Хорнби, одновременно сладкий и кислый, с каким-то язвительным замечанием о фигуре Миртл, ее талии, ее руках. Он вспомнил, как Уоррен сжалась в кучку. Он тихонько сделал себе заметку, такую, какую хранил в запертом шкафчике за глазами, и отложил ее в сторону. Она мало ела. Она не ела и накануне вечером. Он протянул руку через стол, не без доброты, и слегка придвинул миску ближе к ней. «Тебе нужно поесть», — сказал он. Это было не мягко. Это было окончательно. Она моргнула, глядя на миску. Потом на него. «А ты тоже что-нибудь съешь?» — тихо спросила она, не встречая его взгляда. Том замер. К этому вопросу он не был готов. Он не любил есть на людях. Обычно он этого не делал. Это было ненужно. Неконтролируемо. Обыденно. Но она не просила о представлении. Она просто не хотела быть одна. Поэтому он кивнул. И взял ложку. Миртл начала есть, сначала медленно и неуклюже, словно ее тело не было уверено, хочет ли оно позволить ей насладиться этим. Еда была теплой. Мягкой. Слегка приправленной. После нескольких укусов она уже не выглядела так, будто ей это не нравилось. Они сидели тихо. Том делал размеренные укусы, наблюдая за ней, когда она не смотрела. Она съела достаточно. Не много. Но достаточно. Через некоторое время она подняла на него взгляд. «На вкус немного как Рождество», — тихо сказала она. Он не поднял глаз. «Это просто гвоздика». Но на уголке его рта появилась легкая улыбка, ему это не понравилось. Она подвинула ему кусочек булочки через стол. Он поднял бровь. «Попробуй», — сказала она робким, но настойчивым голосом. Он попробовал. Ради нее. Кухня оставалась теплой вокруг них. Домовые эльфы работали молча. Где-то наверху замок наконец-то начал просыпаться, но здесь, внизу, в этом забытом уголке камня и утра, он еще не нашел их. И на какое-то время этого было достаточно. За завтраком они почти не разговаривали. Не потому, что больше нечего было сказать, а потому, что теплота между ними, какой бы хрупкой она ни была, не нуждалась в словах. Пока нет. Когда они выходили, он все еще дважды бросал на нее взгляд, поднимаясь по лестнице, проверяя, не ступает ли она. Проверяя ее тень. Словно что-то все еще могло пробить камень и отнять ее у него. Коридоры оживились. Факелы снова замерцали, запах далекого дыма витал в лестничных пролетах. Остатки Бала едва уловимо витали, словно забытые заклинания и сахар. Но студенты все еще спали. Большинство из них, во всяком случае. Никто не пересекал их путь, когда они двигались молча, тень за тенью. Они достигли развилки в коридоре: один поворот на запад, долгий медленный подъем к башне Равенкло. Другой поворот — обратно в темное подземелье. Миртл замедлила шаг. «Я могу пройти остаток пути», — тихо сказала она, поправляя юбку. «Тебе не обязательно идти за мной. Это же смешно, правда. Тебе все равно придется спускаться обратно». Том не ответил. Она взглянула на него и тихо вздохнула. «Том». Он слегка повернулся. «Я в порядке». Он ничего не ответил, поэтому она подошла ближе. «В порядке. Правда. Уже день. И я знаю, у тебя дела. Людей нужно отругать. Портреты нужно пригрозить». Это вызвало у него тихий фырк. Едва вздохнув. А затем, прежде чем он успел ответить, она неуверенно поднялась на цыпочки и поцеловала его в уголок рта. Не совсем в губы. Не совсем «нет». Поцелуй был мягким. Коротким. Но незабываемым. Ее голос последовал за ним, словно по волшебству. «Со мной все будет в порядке». Его рука дернулась, словно он хотел дотянуться до нее, но остановился. «Мне не нравится, когда ты ходишь одна». «Я делала это всю свою жизнь». «Это не делает это безопасным». — Никогда и не было, — сказала она. — Но теперь я знаю, где тебя найти. Ему не понравился этот ответ. Но это был единственный, который она дала. Он помедлил еще мгновение. Затем шагнул обратно в коридор, тени снова окутали его. Она повернулась, чтобы уйти, но его голос застал ее врасплох, как раз перед тем, как она завернула за угол. — Уоррен. Она оглянулась. Он уже был наполовину в темноте, но голос был резким и уверенным. — Просто чтобы ты знал… с этого момента я буду следить за тем, чтобы ты нормально питался. Она моргнула. Затем немного посмеялась, один раз, с легким весельем. — Это угроза? — Только если ты этого хочешь. И затем он исчез, его плащ бесшумно развевался на камне внизу. К тому времени, как он вернулся в общую комнату, факелы погасли, превратившись в тусклый зелено-голубой свет. Никто так и не проснулся как следует. Он обнаружил Розье и Эйвери, развалившихся у камина, с переплетенными конечностями и растрепанными волосами, один из них тихонько похрапывал. Маска лежала смятой под сапогом Розье. Возле рукава Эйвери виднелась лужица чего-то дорогого. У них был потенциал. В теории. У Розье было то красноречивое обаяние, которое действовало и на девушек, и на губернаторов. У Эйвери были родословные и ловкая рука с волшебной палочкой, когда он удосуживался ею воспользоваться. Но это говорило само за себя. Слабость. Беспечность. Излишество. Том не остановился. Он переступил через них, как через мебель, и снова спустился. Может быть, в другой раз… В спальне было холодно и тихо. Его кожа была чистой. Его мысли — нет. Кровать Малфоя стояла справа, большая кровать с балдахином, слегка сдвинутая от центра. Абраксас все еще был в своих мантиях, галстук-бабочка сдвинут набок, наполовину свернувшись под изумрудным одеялом, одна бледная рука тянулась к подушке, словно что-то ища. Хорошее лицо. Идеальная осанка. Определенное происхождение, на которое можно опереться. Но как-то потерян. Как всегда. Нотт же, аккуратно укутанный одеялом своей кровати, с полузадернутыми шторами, с волшебной палочкой, бережно покоившейся под подушкой, выглядел как персонаж с портрета знатного особы. Тихий. Чистый. Целеустремленный. Он прошел мимо них бесшумно, взгляд скользнул к пустой кровати рядом с комодом. Кровать Лестранжа. Все еще не заправленная. Все еще пустая. И ярость снова вспыхнула в нем. Хорошо. Он был рад, что этого ублюдка там нет. Потому что, если бы он был там, свернувшись калачиком под шелком, спокойно дыша, без крови, синяков и удушающего запаха собственного страха, Том не был уверен, что смог бы удержаться от того, чтобы разбудить его заклинанием. Ему следовало убить его. Эта мысль была не мимолетной искрой, а твердым пламенем. Пальцы у него подергивались. Вместо этого он повернулся к своей кровати. Сел. Заставил себя замереть. Он был спокоен, но разум не мог замолчать. Он вспомнил ухмылку Лестранжа, даже сквозь окровавленные губы. «Наверное, я просто хотел посмотреть, из-за чего весь этот шум». То, как он прикасался к ней. То, как она плакала, умоляя его спасти ее. Он сильно прикусил внутреннюю сторону щеки. Его взгляд скользнул к потолку. Пустой камень, едва заметные вены. Молчание. Наконец его взгляд опустился на пустую кровать Блэков. Том был уверен, что Орион, должно быть, покинул бал с Вальбургой, остроумной, невозмутимой, чистокровной до мозга костей. Это было неизбежно. Их имена однажды будут подписаны рядом друг с другом на гобелене семьи Блэков, вышиты золотой нитью и запечатаны воском. Будущее, написанное еще до их рождения. И почему-то это вызвало у Тома чувство, которое он не мог точно определить. Не ревность. Не совсем. Он презирал высокомерие Ориона. Хрупкую гордость Вальбурги. То, как они цеплялись за свои имена, словно за доспехи, будто сделали что-то, чтобы их заслужить. Но простота, простота обладания кем-то. Принадлежность к наследию, которое приветствует тебя, а не пробивается к нему силой. В этом было что-то такое, от чего у него сжались челюсти. Если бы Миртл Уоррен родилась другой, в знатном роду, в шелковых перчатках, с учителями и семейными поместьями, он мог бы потанцевать с ней как следует на балу. Он мог бы проводить ее на виду у всех в зале, чтобы она нежно держала его за руку, а ее губы были накрашены именно тем цветом, который он себе представлял. Он мог бы поклониться ей, наклониться, чтобы поцеловать ее пальцы в перчатках под мерцающими свечами, наблюдать, как ее платье переливается на свету, словно драгоценный камень, которым он владел безраздельно. Но это была не их история. Нет, он покинул бал, чтобы найти ее, и ее кровь в конце концов пропитала его мантию. Он нес ее, как что-то сломанное. И вместо медленного вальса он опустился на колени рядом с ней и дрожащими руками вытер синяки с ее шеи. Она не была благородной. Она не была никем. Не для них. И все же она была его. Он даже не понимал, что это значит. Часть его, холодная, древняя часть, ненавидела эту мысль. Ненавидела то, что провела ночь, играя в спасителя. То, что позволила себе страдать из-за ее боли. То, что не убила Лестранжа за то, что он поднял на нее руку. Но другая часть, более тихая, жестокая и гораздо более эгоистичная, наслаждалась этим. Наслаждалась тем, что она нуждалась в нем. Наслаждалась тем, что она шептала его имя, словно это означало безопасность. Наслаждалась тем, что только он мог все исправить. В ее крови не было благородства. Никаких гобеленов. Никакого золота. Ничего, что он мог бы использовать. Но она плакала у него на груди, словно это имело значение. Цеплялась за него, словно он был чем-то большим, чем миф. Он должен был испытывать отвращение, но не испытывал. Он должен был держаться отстраненно, но не сделал этого. Ему следовало взять то, что он хотел, и уйти. Но вместо этого он остался. Потому что хотел, чтобы она хотела его. Даже сейчас. Даже после. Он долго смотрел в стену. Затем он встал. Он больше не мог сидеть. Он бесцельно пересек комнату, словно преследуемый собственной тенью. Общежитие казалось слишком маленьким, слишком тихим. Его мысли были слишком громкими, слишком осязаемыми. Он толкнул дверь ванной и закрыл ее за собой с четким щелчком. Зеркало отражало его по частям. Ключица, челюсть, впадина на шее. Он не излучал света. Темнота ему шла на пользу. Том постоял немного. Просто дышал. Затем его руки потянулись к застежке халата. Он снял его. Мягкая ткань упала на скамейку. Затем на него надела рубашку, каждая пуговица которой была расстегнута, словно невысказанное проклятие. А потом – обнаженное тело. Он посмотрел на себя в зеркало. Его кожа была бледной под тусклым светом, четко очерченной. Ключицы, ребра, длинные сухожильные линии сдержанной силы. Его руки подергивались по бокам. Она коснулась его там, поцеловала. Это было даже не воспоминание. Это было чувство. Ее пальцы, нерешительные, но уверенные, скользнули под воротник его рубашки. Взгляд ее, наполовину разбитый, наполовину благоговейный. Ее губы слегка приоткрылись, когда она обвела контуры его тела. Ее дыхание на его груди. То, как ее рот нашел впадину под ключицей и поцеловал ее, словно священное место. Он не мог вырваться. Он уперся руками в холодный мрамор раковины и склонил голову. Камень впился в ладони. Это было хорошо. Но образы не покидали его. Свет огня позади нее. Ее каштановые волосы, рассыпанные по подушке. Край ее сорочки, слегка задравшийся. Жар ее дыхания на его шее. Звук, который она издала, когда он глубоко поцеловал ее, ее пальцы, переплетающиеся с его черными волосами. То, как она цеплялась за него, не от страха, а от желания. Боль снова сжалась внизу живота, невыносимая, и он ненавидел это. Он ненавидел то, что хотел большего. Что воспоминание о ней так глубоко засело в его душе. Что это была она. Уоррен, плаксивая девушка, которая теперь занимала самые сокровенные уголки его души. Он медленно, осторожно выдохнул, но это не помогло. Затем он шагнул к душевой кабине. Ручки были латунными, и он поворачивал их с точностью. Трубы заскрипели, жар усилился. Вода лилась потоками, шипя о камень. Том шагнул под воду и на несколько мгновений просто стоял там. Пусть жар обжигает его позвоночник, плечи, шею. Но никакое количество обжигающей воды не могло заглушить воспоминание. Она дрожала. Прижавшись к нему на кровати, словно дыхание, которое не могло утихнуть. Ее сорочка сползла с одного плеча. Ее голос был тихим и спокойным, она произносила его имя. Он сжал челюсти. Это не слабость. Он повторял это про себя, словно оберег от чего-то, ползущего внутри него. Это естественно. Реакция. Функция потребности. Просто биология. Мужественность. Желание. Не ее. Его. Это не означало, что она имеет над ним власть, совсем наоборот. Он мог использовать это. Формировать это. Перенаправлять это. Позволить этому сгореть там, где никто не увидит. Его глаза закрылись, рука уперлась в кафельный пол. Другая опустилась ниже. Контроль, снова сказал он себе. Образ ее губ, приоткрытых в свете огня, ее руки на его груди, ее бедер, прижатых к его бокам, дрожал за его веками. Он выдохнул один раз, низкий и прерывистый. Она была только его. Он позволил ее имени беззвучно эхом отозваться в пустоте своего сознания. Не как слабость, а как собственность. С последним, сдавленным вздохом, полувздохом, полурычанием, ее имя вырвалось из его горла, прежде чем он успел его заглушить. Не крик. Не произнесенное вслух. Просто заявленное. И только тогда невыносимый жар внутри него начал утихать, словно огонь, наконец-то лишённый воздуха. Он стоял под паром, грудь тяжело вздымалась, дыхание перехватывало. Все еще дрожал, но не от вины или стыда. Уверенность в том, что теперь ее имя будет жить под его кожей, и ничьим другим, хотела она этого или нет, была достаточной. Он вытер руки. Застегнул рубашку. Пришел в себя. И, выйдя в холодный зеленый свет подземелий, он не оглянулся . Рыцари собрались поздним вечером, запах прошлой ночи все еще слабо витал на их мантиях. Большинство сумели прийти в себя. Волосы причесаны, форма поправлена, похмелье прошло под действием чар. Том сидел в дальнем конце длинного стола, нетронутый происходящим. Он еще не произнес ни слова. Ему это и не было нужно. Лестранж вошел последним. Поздно. Бледный. И изможденный. Даже с помощью целительных чар и заклинаний очарования, повреждения было невозможно скрыть. Левая сторона его челюсти была слегка опухшей, уголок губы расколот и медленно заживал. На нем была свежая мантия, но, вероятно, он не принимал душ, и когда он отодвинул стул рядом с Нотт, у него перехватило дыхание, словно что-то в ребрах все еще треснуло. В комнате воцарилась тишина. Затем раздался смех. «Черт возьми, что с тобой случилось?» — рявкнул Малфой, ухмыляясь. «Ты дрался с гиппогрифом?» — добавила Нотт, уже хихикая. «Или какая-то ведьма наконец-то отшлёпала тебя за попытку дотронуться до её задницы?» — спросил Блэк с дальнего конца, слабо улыбаясь над шахматной доской. Лестранж попытался отмахнуться от них. «Не знаю. Не помню». Это вызвало ещё больший смех. Но Том не двинулся с места. Лестранж осторожно опустился в кресло, делая движения, словно стараясь не поморщиться. Левой рукой он потянулся за стаканом воды. «Я проснулся в больничном крыле», — пробормотал он. «Сказали, что префект нашёл меня без сознания возле Астрономической башни. Понятия не имею, как я туда попал». «Ты не помнишь?» — недоверчиво спросил Нотт. «Я же тебе уже говорил, что не помню! Помню, как пил», — сухо сказал Лестранж с оттенком раздражения. «Но не… так уж много. Не знаю. У меня голова кружится всё утро». «Ты, наверное, упал с лестницы, как полный идиот», — пробормотал Блэк. «Я бы, наверное, помнил, как упал с целой башни». «Ты даже имени последней ведьмы, с которой переспал, не помнишь», — усмехнулся Малфой. Лестранж нахмурился. Он легонько надавил рукой на бок. «Что-то должно было случиться. Я просто не знаю, что именно». Смех возобновился, на этот раз громче, мальчишки качали головами, забавляясь и пренебрежительно. Еще один богатый чистокровный волшебник, растрачивающий деньги на виски и неудачные поступки. Только Том молчал. Он не улыбался. Он не говорил. Он просто смотрел. Том постучал пальцами по краю бокала и принялся за дело. «У Розье и Эйвери есть… потенциал», — наконец произнес он мягким, почти беззвучным голосом. «Но я бы не назвал их надежными. Пока нет». Малфой поднял на него взгляд. «Эйвери получил высшие оценки по магическому бою на своем курсе». «А еще он потерял сознание на полу в общей гостиной», — сказал Том, не глядя на него. Пауза. Малфой фыркнул. «Справедливо». Затем тон изменился, и он повернулся к Ориону с ухмылкой. «Ты исчез сразу после вальса. Вальбурга с тобой, очевидно». «Уверен, у них была благородная причина», — усмехнулся Нотт. «Кровная линия и все такое». «Вероятно, просто пошли подтвердить брачный контракт», — снова пробормотал Малфой. «С помощью языков». Том молчал. Но образ руки Ориона на талии Вальбурги мелькнул в его голове. А затем, сам того не желая, он подумал о Уоррене. Её дрожащее тело в его объятиях. Кровь на её воротнике. Её отчаянный голос. Не оставляй меня. Он подавил это чувство, словно лезвие, поджигающее пламя. Он не был похож на них. Ни на кого из них. Нотт откашлялся. «Если мы закончили рассказывать о любовных историях, — сказал он, с лёгким весельем взглянув на Тома, — есть новости поважнее». Взгляд Тома обострился. «Продолжай». «Подозрительный уходящий третьекурсник Гриффиндора. Рубеус Хагрид». «Кто?» — спросил Малфой, не впечатлённый. «Мальчик-полувеликан, — сообщил Нотт. — Ведёт странную компанию, редко говорит. Он тайком сбегал. В подземелья. Не раз во время бала». «Это не этаж его гостиной, — нахмурился Том. — Почему?» «Не знаю, — холодно ответил мальчик. — Но у него там нет друзей. Во всяком случае, ни у кого из наших. Если он рытся там, где не должен, кто-то должен это заметить». Хагрид. Гриффиндор, третий курс. Бедная родословная. Изолированный. Крупный, но рассеянный. Легко пропустить. Легко упустить из виду. Он откинулся на спинку стула, снова сложив пальцы в стопку. «Продолжайте следить за ним», — тихо сказал Том. «И мы по-прежнему следим за Дамблдором. За всеми. Но мы не вмешиваемся. Пока нет». Нотт кивнул. Лестранж неловко заерзал на стуле. Он снова потер висок. Том перевел на него взгляд. «Ты помнишь что-нибудь еще?» — спросил он, прекрасно зная ответ. Лестранж посмотрел на него, затем отвел взгляд. «Просто… коридор. Потом темнота». Том ничего не сказал. Ему это было не нужно. Заклинание сработало. Воспоминание исчезло. Но его угроза осталась. « Я сделаю себя прошлым, настоящим и будущим твоей родословной». Остальные разошлись. Том остался сидеть, наблюдая за тем, как все уходят. Кроме одного. Нотт не сдвинулся с места у шахматной доски. Он не играл на протяжении всего собрания, но в центре доски стояли конь и слон, фигуры слегка перекошены, словно застывшие посреди битвы. Он лениво и молча водил большим пальцем по волокнам древесины. Том не смотрел на него. «Ты не уйдешь», — спокойно сказал он. «Нет», — ответил Нотт, все еще не поднимая глаз. Наступила пауза. Тишина. Тяжелая, но не враждебная. Комната потускнела, поздний свет лился сквозь витражные окна, окрашивая пол в зеленый и золотой цвета. Нотт наконец поднял глаза. «Ты очень молчишь о Лестранже». Том поднял бровь. «Что бы ты хотел, чтобы я сказал?» «Что ты ему веришь», — просто ответил Нотт. «Или что ты ему не веришь». Еще одна пауза. «Пьянство меня не интересует». «Меня тоже», — ответил Нотт. «Но мне действительно интересны пробелы в памяти». Том теперь полностью сосредоточил на нём своё внимание. «Ты думаешь, что-то случилось?» «Думаю, что-то всегда случается», — ответил Нотт, спокойный, как священник. «Просто интересно, почему никто этого не помнит». Том ничего не ответил. Нотт передвинул слона на одну клетку вперёд по доске. «А ещё мне кажется, это удобно», — добавил он почти небрежно. Затем Том улыбнулся. Едва заметно. «Для кого? » — «Вот что я пытаюсь выяснить», — мягко сказал Нотт. Он снова опустил взгляд, поправил положение коня. Взгляд Тома обострился, и он медленно и обдуманно поднялся. Два мальчика смотрели друг на друга, словно две противоположные ипостаси слизеринской королевской крови. Один — воплощение отточенной амбиции и безупречного контроля, другой — сдержанная проницательность, окутанная бесстрастной отстраненностью. Спустя долгое время Том обошел стол. Ближе. Его тень упала на шахматную доску. Пальцы Нотта замерли на коне. Едва заметно дрожа. Том задержал взгляд еще на секунду, затем протянул руку через доску и выпрямил одну из смещенных фигур. Король. Черный. «Верность, — пробормотал он, — это не значит знать все. Это значит знать, о чем не следует просить». Нотт выдохнул, не испугавшись, но затихнув. И Том повернулся, чтобы уйти. Он подошел к тяжелым дверям комнаты и положил руку на резную ручку. Прежде чем открыть их, он снова заговорил. «Держи глаза открытыми, — сказал он через плечо. — Но не настолько широко, чтобы забыть, как моргать». Нотт не ответил. Но когда Том вышел из комнаты, он услышал, как передвинули шахматную фигуру, один резкий щелчок по мраморной доске. Упавшая пешка. — «Мне нужен способ связаться с тобой», — сухо сказал он на следующий день в библиотеке. «Ты связываешься со мной сейчас». «Я имею в виду, когда я не знаю, где ты». Она обернулась. «Том…» «Нет». Он встал и начал расхаживать взад-вперед. Ему сразу стало труднее думать, когда она произнесла его имя. «Когда ты мне нужен, я имею в виду, что ты мне нужен . Не тогда, когда это удобно, не тогда, когда я случайно натыкаюсь на тебя, не если тебе этого захочется. Когда я говорю, что ты мне нужен, Уоррен, ты придешь». Что-то в его голосе заставило ее вздрогнуть. Не от страха, а от тяжести. От остроты желания. «Но я приду», — тихо сказала она. «Для этого не нужно заклинание». Она посмотрела на него с тихой, дрожащей уверенностью, ее голос был прекрасным и невинным. «Я всегда буду там, где ты во мне нуждаешься». Это чуть не сломило его, но он покачал головой. «Я не люблю обещания», — сказал он. «Я что-нибудь найду. Способ». Библиотека пустела. Ночь, длинная, темная и бархатно-тихая, окутала замок. Люстры погасли, оставив лишь слабый янтарный свет, а фонари над читальными столами мерцали, словно полусгоревшие свечи. В углу отдела арифмантики, спрятанная между пыльными полками и резными колоннами, сидела Миртл Уоррен, окруженная открытыми томами, развернутыми свитками и заметками. Ее волосы были небрежно собраны, чернила размазаны по одному запястью. На пергаменте перед ней расцвел глиф, нарисованный ее тонкой, аккуратной рукой. Но внимание Тома давно переключилось. Он сидел рядом с ней в их укромном уголке библиотеки, поздно, тихо, забытый, и смотрел на нее так, словно она была единственным заклинанием, достойным изучения. Миртл пыталась сосредоточиться, бормоча что-то о резонансных маркерах и ритуальных последовательностях, но Том не перевернул ни одной страницы уже двадцать минут. Его рука скользнула с пергамента к ее колену под столом, положив его там без движения, а большой палец мягко поглаживал ткань. Затем он медленно наклонился. Так близко, что она чувствовала его дыхание у себя на шее. «Том, — сказала она нервно, — ты сказал, что нам нужно учиться…» «И я учусь, — пробормотал он тихим голосом, нежно откидывая волосы с ее плеча. — Я изучаю твои ответы». У нее перехватило дыхание, когда его губы едва коснулись ее уха. «Это совсем не похоже на учебу, — прошептала она, уже дрожа от его прикосновения. — Ты удивишься, чему я могу научиться, — сказал он почти задумчиво, словно проводил эксперимент. Одна рука скользнула к ее талии, другая зарылась в волосы. — То, как ты наклоняешься ко мне. То, как у тебя перехватывает дыхание, когда я делаю это…» Он поцеловал место чуть позади ее уха, тепло и медленно. Она вздрогнула. «Том, — прошептала она, — ты хотел найти заклинание…» «Да, — ответил он бархатным голосом с ноткой мрачности. — Но я могу сделать это завтра». Ее руки слабо вцепились в его одежду. Он снова поцеловал ее: шею, челюсть, щеку, а затем, наконец, губы, с восхитительной медленностью. Ее рот открылся под его губами без всяких раздумий. Он не пожирал ее. Он не спешил. Он утверждал. С терпением. С жаждой. Как будто у него было все время на свете. Книга лежала забытой на столе. Ее ноги теперь наполовину лежали у него на коленях, одна из его рук обвивала ее поясницу, крепко прижимая к себе. Он сжал ее бедро поверх брюк и ослабил галстук, чтобы с благоговением поцеловать обнаженную кожу. «Ты принадлежишь мне», — прошептал он ей в горло, не спрашивая, не сомневаясь. Заявляя. И Миртл, задыхающаяся и согретая в его объятиях, только кивнула. Он думал, что боль утихнет, как только он прикоснется к ней. Когда он поцеловал ее таким образом. Когда он спустил мягкий шелк ее ночной рубашки с плеч в комнате и прижал ее дрожащее тело к своей груди. Но этого не произошло. Наоборот, стало еще хуже. Этого никогда не было достаточно. Чем больше он прикасался, тем сильнее жаждал. Чем больше он обнимал ее, тем глубже становилась пустота. Это была не обычная похоть, он научился контролировать ее, отрицать. Но сейчас все по-другому. Это было что-то вплетенное в него, потребность не в освобождении, а в обретении. Раньше было достаточно поцеловать ее в тени, представить ее, когда он лежал в своей постели, заколдованные шторы. Но теперь? Теперь, когда он почувствовал ее обнаженные ноги под одеялом, теперь, когда ее мягкие губы прижимались поцелуями к его груди, словно благословение, теперь, когда она произнесла его имя, как будто оно было священным, казалось, что в нем что-то перестроилось. Если он и хотел ее раньше, то это было непреодолимое желание. Теперь это была потребность. Зависимость, которая пугала его больше, чем он когда-либо смог бы сказать. Он обнимал ее, полусидящую у него на коленях в тени библиотеки, и уже чувствовал, как она снова нарастает. Боль, потребность притянуть ее ближе, быть внутри нее. Он ненавидел эту потребность. Презирал то, как она жила под его кожей. Но когда у нее перехватывало дыхание от одного прикосновения, когда она таяла от прикосновения его губ к ее пульсирующей точке, это была сила. И сила делала это терпимым. Власть делала это его. Сначала они не услышали шагов, только тихий шорох изношенных кожаных туфель по каменным плитам, слабо эхом разносившийся среди книжных стеллажей. Том напрягся. Уоррен слегка отстранился, дыхание было прерывистым. Его рука инстинктивно обняла ее за талию. «Шшш», — прошептал он ей на висок. Она кивнула, покрасневшая и дрожащая, все еще наполовину у него на коленях. Мгновение спустя знакомый голос тихо раздался из рядов книг. «Кто-нибудь еще здесь?» — спросила мадам Скрибнер. Глаза Тома сузились, он снова поставил перед ними открытую книгу, один раз провел большим пальцем по щеке Миртл, прежде чем помочь ей перевернуться. Она поспешно поправила галстук. Он встал как раз вовремя, чтобы встретить появление библиотекаря из-за угла, как всегда, спокойного и бесстрастного. Скрибнер подняла бровь, осматривая разбросанные тома, полный пергаментный свиток, открытую чернильницу. «Уже поздно. Вы двое достаточно умны, чтобы это знать». «Мы изучали определённую руническую структуру», — спокойно произнёс Том, уже убирая палочку обратно в мантию. «Время, должно быть, ускользнуло от нас». Девушка из Равенкло быстро кивнула. «Мы правда не хотели…» — «Всё в порядке, мисс Уоррен», — вздохнула Скрибнер, поправляя шаль. «У вас обоих больше академического авторитета, чем у тех, кто прячется за полками с арифмантикой, чтобы целоваться». Миртл покраснела. Том не улыбнулся, но его глаза слабо заблестели. «Идите спать. Пожалуйста, в свои комнаты». — «Да, конечно», — пробормотала Миртл, сжимая сумку. Они подождали, пока шаги снова не затихнут. Затем Миртл посмотрела на него, наполовину с улыбкой, наполовину смущённо. «Ты ей нравишься». «Ты ей нравишься», — сухо поправил Том. «Она меня уважает». «Она нас выгнала». «И она не сняла ни одного балла». Миртл рассмеялась, откидывая волосы назад, и Том мысленно отметил, что нужно найти ещё способы услышать этот звук. Они дошли до конца коридора, где от главной лестницы отходила дорожка к башне Равенкло. Она повернулась, чтобы пожелать спокойной ночи, но Том не сбавил темп. Он последовал за ней молча и безразлично. Она посмотрела на него. «Но нам, наверное, следует…» — Том взглянул на неё холодным взглядом. «Как будто я когда-нибудь позволю тебе идти одной в темноте». Они остановились под аркой, ведущей в общежития Равенкло, коридор был окутан глубокой синей тенью. Орлиный дверной молоток спал неподвижно. Миртл нерешительно повернулась к нему, нервно теребя рукав мантии. «Том… ты случайно не просмотрел мой альбом для эскизов?» Она переступила с ноги на ногу, и его глаза слегка сузились. «Нет. Почему?» «Мне кажется, что рисунка не хватает. Может быть, одна из страниц порвана». Пауза. Он прекрасно помнил этот рисунок раковины в туалете. Маленьких змей, которых она набросала, сама того не зная, как её линии перекликались с архитектурой, более древней, чем сам замок. Он вырвал его, как только взял её альбом для эскизов в Выручай-комнате. Сложил его. Запер в задней части своей тумбочки. Его голос не дрогнул. «Может быть, ты нарисовала его на чём-то другом и оставила где-то. Ты часто так делаешь». Она явно не была уверена, прикусив губу так, что это выглядело душераздирающе искренне. Поэтому он подошёл ближе. Откинул её волосы за ухо. «Иди спать», — прошептал он низким, шелковистым тоном. «Не переживай из-за этого. Я уверен, ты сможешь нарисовать ещё один так же хорошо». Она открыла рот, может быть, чтобы возразить, может быть, чтобы спросить ещё раз. Но он не позволил ей. Он поцеловал её. Как следует. Глубоко. Словно наказание и награда в одном флаконе. Её спина коснулась холодной каменной стены, когда его руки скользнули к её талии, притягивая её ближе. Её губы автоматически приоткрылись для него. Тихий, беспомощный стон застрял у неё в горле. Она ответила ему поцелуем, словно тонула в нём, словно его рот был единственным настоящим в мире. Он поглотил её, как тайну, которую ему не положено было желать. Его руки скользнули под край её кардигана, длинные пальцы скользнули по её бледной коже. Она глубоко вздохнула, и он наклонил её голову, целуя её челюсть, шею, впадину под ухом. «Том», — выдохнула она, глаза её затрепетали. И ему не нравилось, как сладко это звучало. Его имя. Он прижался губами к её пульсу, слегка задев её зубами, и она застонала, её бёдра едва заметно двигались навстречу ему. Трение заставило его замереть. Дыхание перехватило, оно стало прерывистым и тяжёлым. Он отстранился, прежде чем потерял контроль над собой. Она выглядела ошеломлённой, волосы растрёпанные, губы красные. Он проклинал боль в крови. Она медленно моргнула, словно во сне, и тяжело дышала. «О чём мы говорили?» Он слабо улыбнулся. «Ничего важного». Последнее прикосновение пальцев к её талии, затем он отступил. «Иди спать, Уоррен». Она слабо кивнула, её глаза всё ещё были прикованы к его губам, словно она пыталась вспомнить, что хотела спросить изначально. Она не вспомнила. И когда она проскользнула за дверь и исчезла в башне, Том стоял один в коридоре, замёрзший, голодный и наполовину обезумевший от чего-то, что он не хотел называть.