Тени сакуры

Он знал, как её зовут. Знал, где она живёт. Знал даже её секрет о тэссэндзюцу, которого больше не знала ни одна живая душа. Говоря начистоту, Микаса боялась всех немецких солдат. Если хоть один узнал бы, кто она такая, её жизни пришёл бы конец. Она боялась каждого человека в форме, ведь если бы кто-то из них захотел раскрыть её секрет, под угрозой оказалась бы и её мама, и в такие моменты Микаса была даже рада, что других близких родственников у неё не осталось: кого-то забрал голод, кого-то отправили на войну, а кто-то… кто-то самый близкий — выбрал исчезнуть ради спасения семьи. Не осталось и друзей: Сато была лучшей подругой Микасы, с которой она была знакома с детства и которая, как и отец, ассоциировалась у неё с самыми лучшими временами. Она была улыбчивой, бойкой, немного наивной, но при этом до ужаса приспособленной: Сато даже сама смастерила себе лук и стрелы, которые, конечно, использовала только в игре. Три года назад вместе с матерью, бабушкой и дедушкой она перебралась в сельскую местность, опасаясь бомбёжек. Первое время они с Микасой переписывались, а потом письма от Сато перестали приходить, и девушка старалась даже мысленно не допускать страшные догадки о том, что могло случиться, периодически продолжая писать ей и в глубине души надеясь на ответ. Кэндзи был соседским мальчишкой, с которым Микаса и Сато подружились в школе. Всегда было забавно смотреть, как Сато шутила над ним, называя коротышкой, и как, миновав шестнадцатилетний возраст, он перерос их обеих. Он был из бедной семьи, но своим друзьям всегда отдавал последнее, и впервые Микаса увидела слёзы Сато в то утро, когда Кэндзи, в последний раз помахав им рукой, отправился на фронт. Это было весной 1941-го года, а следующим летом к матери Кэндзи явился курьер с извещением о смерти. Сидя на полу перед зеркалом, Микаса медленно вытаскивала из волос красивые заколки, с помощью которых мама около часа сооружала ей причёску. На мгновение задумавшись о друзьях, она бросила взгляд на фото в рамке, висящее на стене за её спиной — там были она, Сато и Кэндзи — им всем около двенадцати — обычные счастливые дети, а до войны оставались считанные годы... Когда-то и у её отца было такое фото с друзьями — молодой супружеской парой, прибывшей вместе с ним Японию, которое Микаса частенько видела, пока им с мамой не пришлось сжечь все его документы и фотографии. Обернувшись, Микаса печально вздохнула, разглядывая запечатлённых на фото друзей. Она бы всё отдала, чтобы навек замереть в этом снимке, в образе той девчонки, довольно улыбающейся в камеру, но вместо этого ей оставалось переживать за маму — последнего близкого человека, что был рядом с ней, и бояться молодого обер-лейтенанта, знавшего о ней слишком много. Сняв все украшения, Микаса расчесала волосы и окинула заколки взглядом. Теперь в коробке с украшениями хранился и подарок Хидэо — тот самый гребень с карпом — и девушка знала, что будет дурным тоном, если она не станет его носить, особенно если не наденет на приём, куда Такахара пригласил её в качестве своей спутницы. Достав гребень из коробки, Микаса положила его на видное место, чтобы не забыть о нём к вечеру следующего четверга, и с тяжёлой, переполненной мыслями головой отправилась спать. Этой ночью она не пошла тренироваться. Уж слишком разыгрался страх быть снова пойманной немецким солдатом.

***

Спустя неделю Микаса облачилась в красное кимоно с вышитыми золотыми узорами — выходное, которое всегда ждало своего часа годами и использовалось крайне редко, но сегодня оказался именно такой случай. Это был официальный приём в честь японо-германского сотрудничества, и в ресторане в центре города собрались как японские, так и немецкие солдаты разных званий и должностей, а также их жёны. Эрен, приглашённый на приём неделей ранее, сначала не хотел идти, но на прошлой неделе его планы резко переменились. Прогуливаясь в день своего рождения по рынку и подбирая себе же символичный подарок, он увидел девушку… Микасу Адзумабито, и хотя сначала растерялся, пытаясь понять, почему черты лица этой невероятно красивой леди кажутся ему знакомыми, спустя пару мгновений всё же с удивлением осознал, что эта молодая госпожа и есть та самая ночная лазутчица с боевыми веерами, вот только выглядела она совершенно иначе. Неброское, но определённо дорогое кимоно из качественной ткани, замысловатая причёска и яркий макияж. Прибыв в Японию, Эрен заметил, что японские женщины практически отказались от косметики, считая подобные вещи неуместными во время войны, но Микаса была с мужчиной — с полковником Хидэо, Эрен его знал, хоть и недостаточно хорошо, чтобы делать выводы о нём, как о человеке. Похоже, это было свидание, но почему-то оба совсем не выглядели счастливыми. Полковник казался равнодушным, а девушка… девушка была глубоко несчастна, хоть и старалась этого не показать. Завидев Эрена, она, судя по всему, тоже его узнала и тут же поспешила скрыться с его глаз, словно боясь, что он раскроет её ночной секрет. Пожалуй, именно это и сподвигло его пойти на приём. Отчего-то ему хотелось показать этой печальной и, кажется, ужасно одинокой девушке, что он не станет на неё доносить. Признавать, что он питает искренний интерес к чужой женщине, Эрен пока не был готов. В зале было темно: шторы плотно задвинули, таковы были правила, к которым всё ещё приходилось привыкать. Чтобы избежать американских бомбардировок, в Японии действовала система затемнения, и вечерами свет в окнах тщательно маскировали. Освещение создавали керосиновые лампы, расставленные вдоль длинного стола, а в воздухе смешались ароматы жареной рыбы, рисовых шариков онигири и тушёных овощей. Кто-то уже вовсю пил саке, кто-то довольствовался пивом. Эрен, откинувшись на спинку своего стула, держал в руке бокал с виски, но пока не сделал ни глотка. В другом конце стола рядом с полковником сидела она. Сегодня макияж был ещё ярче: она выглядела даже несколько жутко. Выбеленное, словно фарфоровое лицо, не выражающее эмоций, тонкая черная линия подводки, удлиняющая взгляд, который даже так выглядел иным, нежели у других японцев — её тёмные глаза казались больше из-за этого макияжа, пронзая своей металлической мрачностью на белоснежном лице. Ярко-красные губы, казалось бы, единственная деталь, пылающая цветом, лишь создавала ужасающий контраст с напудренной кожей, напоминая до страшного аккуратную каплю крови на безжизненной маске. Словно это всё было чем-то инородным, чем-то, что девушке совсем не подходило и ощущалось как нечто чужое. И всё же, даже сквозь слой макияжа, было видно опасение в её глазах, появившееся, как только она заметила Эрена среди сидящих за столом людей, отдельные из которых, к слову, уже были изрядно пьяны. Генерал Накамура, сидящий во главе стола, был слишком упитанным для текущей ситуации мужчиной, что говорило о явной нетерпимости к лишениям, с которыми многие столкнулись из-за войны. Подоткнув под воротник салфетку, он уплетал уже вторую тарелку овощей с рыбой и заливал съеденное спиртным, громко хохоча и раскидываясь непристойными шутками, чем вызывал лишь молчаливые упрекающие взгляды сидящей рядом жены. — Хидэо, а каково это — брать в жёны полукровку? — усмехнулся Накамура пьяным голосом, повернувшись к полковнику. — Знаю, она из почётной семьи, а ты уже стареешь, но неужели не было варианта связать узы с японкой? — И правда, совсем другая, даже косметикой не скроешь, — поддакнул майор Като с набитым ртом, а оттого брызжа слюной. — Глаза навыкат, — резюмировала госпожа Накамура, жена генерала, женщина лет пятидесяти, оценивающим взглядом окинув Микасу. — Смотри, Хидэо, как бы дети в неё не пошли. — Микаса-сан, а скажите, ваш отец, он кто? — вмешалась броско одетая госпожа Танака, жена майора, с нескрываемым любопытством в глазах разглядывая её. — Немец, ведь так? Фамилия-то японская… — Фамилия принадлежит её матери, — хмыкнул Накамура. — Отца-то я видел, европеец он. Пропал без вести, как только война началась. Небось сбежал, трус. — Со всем почтением, прошу вас прекратить этот разговор, — спокойно произнёс Хидэо, не отрывая взгляда от тарелки с запечённой скумбрией. — Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать заслуги наших собратьев и закрепить союз с немецкими товарищами. Разве вы считаете уместным в такой день, да ещё и в столь уничижительном тоне обсуждать молодую женщину и её семью? А, господин Накамура? — подняв взгляд, он холодными, не выражающими ни обиды, ни ярости глазами, уставился на мужчину. — Прошу, прощения, Хидэо, я вовсе не собирался расстроить тебя, — Накамура подавил улыбку и коротко кивнул ему. — Я не расстроен. Только лишь хотел напомнить о правилах приличия. Микаса, всё это время молча изучающая свои ладони и старающаяся абстрагироваться от бестактных фраз, летящих в неё, словно невидимые пули, наконец подняла глаза, начавшие предательски блестеть, и тут же столкнулась взглядом с Эреном. Он смотрел то ли с сочувствием, то ли… с пониманием? Так ей показалось. И вдруг, как только она поспешно отвела взгляд, осознание, словно гром среди ясного неба, поразило её: прежде Микаса не разглядывала молодого офицера, но теперь, даже в свете керосиновых ламп, ей стало отчётливо видно, насколько его кожа была смуглой для немца, а черты лица казались куда утончённее и экзотичнее, чем у сослуживцев, сидевших рядом. Он действительно понимал, потому что и сам был полукровкой, но не мог поддержать, ведь это было бы как нарушением субординации в сторону старших по званию, так и унижением достоинства полковника Хидэо. Иностранец, защищающий чужую женщину, заставил бы других думать, что японский мужчина не способен сам за неё постоять, да и слухи бы поползли моментально, что непременно ударило бы по репутации Микасы. Поэтому одним лишь взглядом Эрен пытался показать, как сильно ему жаль. После слов Хидэо, вечер продолжился в прежнем спокойном темпе: военные говорили о своём, а их покорные жёны либо молчали, либо перебрасывались светскими поверхностными фразами. Про Микасу все будто моментально забыли, и она сидела, опустив взгляд и сильно стиснув зубы, не притрагиваясь к еде и выпивке, словно после услышанных слов считала себя недостойной этой трапезы. Руки, лежащие на коленях были так сильно сжаты в кулаки, что ногти болезненно впивались в ладони, но эта боль приносила успокоение и чувство некоего заземления. Ей было тяжело находиться здесь: в этой показательно нарядной одежде, с яркой маской на лице, в этом чужом для неё обществе, которое не смолкало, давя на голову сильнее, чем гильотина, готовая вот-вот обрушить свой праведный гнев. Отчего-то сердце Микасы билось пуще прежнего, и ускорившийся пульс заставлял дышать чаще, наполняя туманом все органы чувств. Окружающий девушку шум сдавливал, душил, сковывал, а на ладонях образовались следы в виде полумесяцев — она увидела их, когда разжала руки, и тут же её оглушило громким воющим звуком. Он раздавался снаружи, издалека, но всегда заставлял дрожать от внезапности и инстинктивного страха. Это была воздушная тревога, уже знакомая всем японцам, но от того не менее пугающая. Все замерли, кто-то поднял голову, а спустя пару секунд раздался чей-то голос: «В убежище! Быстро!», и офицеры начали слаженную работу: подхватив испуганных женщин под руки, все, кто сидел за столом, почти синхронно поднялись и бросились к выходу из ресторана. Но даже сквозь отлаженные, выученные действия прорывалась толкотня и паника: половина служащих были пьяны, а некоторые женщины кричали о том, что должны бежать домой, к детям или пожилым родителям. Осторожно придерживая Микасу за плечи, Хидэо быстро вывел её в общей толпе, пока она оглядывалась, ища глазами Эрена. Уж слишком много вопросов у неё было к этому парню, поэтому обеспокоенность за него как-то сама собой появилась на подсознании. Возможно, именно из-за её отвлечённости толпа отделила её от Хидэо, и ей оставалось только следовать за остальными бегущими: людьми, с которыми она только что сидела в ресторане и прохожим, присоединившимся по дороге к ближайшему бункеру. Добравшись до него за несколько минут под непрекращающийся вой сирен и резкие порывы прохладного ветра, запыхавшиеся люди вваливались в открытую дверь, толкаясь падая, как попало занимая места. Женщины жались друг к другу, офицеры предотвращали опасную давку, а Микаса, уже давно потеряв глазами Хидэо, оказалась у самой дальней стены, в тени, где практически не было света ламп. Тяжело дыша, она оглядывала людей, оказавшихся в этом тёмном пространстве, в запахе сырости и всеобщей панике. Генерал Накамура грузно приземлился на деревянный ящик, стоящий в углу, абсолютно игнорируя стоящую рядом перепуганную жену, кого-то из женщин с детьми усадили на скамьи, расположенные вдоль стен. Микаса провела долгим взглядом по собравшимся людям и, прислонившись спиной к холодной стене, закрыла глаза. В её голове смешалось всё: и страх перед бомбардировкой, и нелепое чувство чужеродности в высшем обществе, и обидные слова людей, которые перед страхом смерти внезапно оказались с ней абсолютно на равных. Ком в горле, душащий ещё на приёме, становился всё больше, и игнорировать его становилось всё труднее. Она до боли сильно закусила нижнюю губу, но слёзы всё равно потекли — горячие, подлые, унизительные. В этот момент она порадовалась, что скрыта от чужих глаз в тени, да и в целом никто не обращал на неё внимания: гражданские замерли — кто в молчаливой панике, кто в смиренной усталости; некоторые женщины и дети тоже плакали, а японские и немецкие офицеры, разбившись на группы, говорили о своём. Микаса плакала молча, ни на кого не глядя, совершенно одинокая и чужая в своей печали, как вдруг почувствовала, как чья-то тёплая рука ложится на её руку и неуверенно, но крепко сжимает. Всхлипнув, она быстрым движением вытерла лицо рукавом, наплевав на уже испорченный слезами макияж, и повернулась к человеку, стоявшему рядом. Это был Эрен, смотрящий не на неё, а куда-то вперёд, не подавая виду, что он прямо сейчас небольшим, но всё же интимным для японского менталитета действием, утешает чужую для себя женщину. Глядя на его профиль, Микаса снова всхлипнула и зашлась в рыданиях, а он лишь сжал её руку крепче — в такой толпе и панике этого небольшого жеста никто не заметил, и Эрен это прекрасно понимал. Плача, девушка сжала его руку в ответ в молчаливой благодарности и отвернулась, глядя так же, как и он, в пустоту. В тот вечер она перестала бояться. Стоя там, в сыром, переполненном людьми бункере, и чувствуя тепло чужой руки, Микаса без лишних слов поняла, что он никогда не причинит ей вреда.