Его счастливая концовка

Одиннадцать попыток. Двадцать три бесполезных чертежа. Сотня расчётов. Шесть сломанных приборов. Месяц стараний. Всё было просто бесполезно. С того момента, как Фриск заявилась к Альфис в её новую лабораторию и рассказала, что Чара очень хочет вернуться, началась усердная работа, которая не принесла ничего. Сначала он мирился с этим и относился спокойно. Что он мог поделать? Он не учёный, даже не близко. Откуда ему знать, сработает в этот раз или нет. Он каждый раз стоял рядом, глаза загорались надеждой, что «в этот раз уж точно сработает». Но с каждой чёртовой неудачной попыткой искра в его глазах гасла всё сильнее, а злости копилось всё больше. Не на Фриск, не на Альфис. На себя. На свою беспомощность. И когда в очередной раз всё пошло не так и Альфис обвинила неверные расчёты, он не выдержал. Взорвался от ярости. И направил её на окружение. Устроил в лаборатории настоящий кавардак: чертежи летали, карандаши влетали в стены и застревали, мусор разлетелся повсюду. Альфис носилась за чертежами, пытаясь их поймать. Фриск пыталась его успокоить. Когда он хотел схватить очередную бумагу, она встала прямо перед ним и посмотрела на него этим взглядом. Своим взглядом. И сказала: — Чара. Прекрати. Он остановился. Конечно, он прислушается к ней, как иначе. Посмотрел на беспорядок, который устроил. И стало стыдно. Захотелось просто исчезнуть. И он так и сделал. Испарился. — Чара! — крикнула она, желая остановить. Но было поздно, он уже куда-то делся. Она могла понять его. И всё же так неловко получилось перед Альфис. Фриск тут же помогла ей всё прибрать и извинилась за его поведение. — Прости его, пожалуйста, он не со зла, правда, — сказала она, надеясь, что после такого Альфис не захочет выгнать её из лаборатории и запретить делать сюда хоть шаг. Было бы справедливо. — Н-ничего, я понимаю, Фриск. Он просто… устал, — успокоила её Альфис. — Иди, я приберусь. Думаю, тебе сейчас стоит побыть с ним. — Да, я… я найду его. Прости ещё раз. Извинившись, как ей показалось, в сотый раз, она вышла из лаборатории. Где же может быть саркастичный злой призрак, который устроил огромный кавардак пару минут назад? Оу. Гадать не пришлось. Она увидела, как в отдалении, среди деревьев, летают листья. Будто их кто-то пинает. Конечно, он там. Она прошла по дорожке, которая привела её к одинокой скамеечке, окружённой деревьями. Он был здесь. Пинал листья, бубнил себе что-то злое под нос, насупился. — Чара, — тихонько окликнула она. — Что Чара? Что Чара!? Ещё не отошёл. Конечно. Она его в этом не винила. — Она не злится. — Круто. Это должно меня как-то порадовать? Я на седьмом небе от счастья. — Мы можем продолжить… Она хотела сказать «пытаться», но он перебил: — Это бессмысленно! Не будем мы ничего продолжать! Каждый раз одно и то же. Провал, провал, провал — и вау, очередной провал! — Чара, не говори так. Мы уже были близки раз. — Ага. Тот раз, когда я вернулся на пару секунд и сразу же растворился обратно? Да, невероятный успех. Надеюсь, она напишет по нему диссертацию. Он пнул листья ещё раз, запуская их высоко в воздух. Злость достигла пика, а когда потихоньку начала спадать, внутри осталась только грусть. Он присел у дерева и упёр голову в колени. Она сделала к нему пару робких шагов. Ей хотелось как-то утешить его — она же его девушка, его близкий друг, и видеть, как ему плохо, делает ей больно. Но она знала, как он не любит, когда его жалеют. — Чара, я знаю, ты злишься на нас. — Не на вас, Фриск, — перебил он. — На себя я злюсь. Что ничего не могу сделать. Опять. Всегда. — Но в этом нет твоей вины. Ты делаешь всё что можешь, этого уже достаточно. — Интересно ты описала погром в лаборатории как «делаешь всё что можешь». — Ты понял, о чём я. Просто пытаешься съехать с темы. Она подошла достаточно близко, чтобы их взгляды пересеклись, когда он поднял голову. Он мотнул головой в сторону, как бы говоря: «Давай, садись». И она села. Тишина воцарилась между ними. Пока он не нарушил её. — Я просто боюсь, Фриск, — начал он немного неуверенно. Признавать очередной страх никогда не будет его любимым занятием, но он знал, что должен сказать ей это. Она промолчала, ждала. — Боюсь, что никогда не смогу тебя коснуться. Никогда. Я буду вечно висеть рядом и смотреть, как ты живёшь, как стареешь, а сам останусь… этим. Она слушала, не перебивая. А потом сказала то, что нужно: — Ты уже коснулся меня. Тем, что остался. Тем, что сказал всё это. Тем, что захотел вернуться. Остальное — просто техника. — Просто техника, — он усмехнулся, но усмешка вышла грустой. — Легко тебе говорить. Ты не та, кто висит над землёй сотню лет без тела, без голоса, без… — Без чего? — спросила она тихо. Он замолчал. Слова застряли в горле. — Без надежды, — наконец выдавил он. — Я думал, у меня её нет. А оказалось — она просто не моя. Она твоя. И ты каждый раз даёшь мне её, как… как дурацкий талисман, который я не просил. — И который ты каждый раз принимаешь, — заметила она. — Потому что не могу иначе, — огрызнулся он. — Потому что ты… — он запнулся, злясь на себя, на неё, на то, что она снова права. — Потому что ты не оставляешь мне выбора. — А ты хочешь выбор? — Нет, — выдохнул он, и в этом «нет» не было злости. Только усталость и… что-то ещё. — Не хочу. — Вот и хорошо, — она улыбнулась. — Не теряй надежду, Чара. Ты не можешь сдаваться. Мы с тобой никогда не сдаёмся. Ведь мы полны решимости. Мы всегда шли до конца, верно? — Да, — согласился он. На этот раз — без спора. — Верно. — Вот и хорошо, — сказала она и встала с земли. — А теперь давай вернёмся назад. Альфис там, наверное, ещё убирается. Не представляю, как она выдирает те карандаши. Ты их так сильно запустил, мне кажется, они останутся в той стене навечно. — Хэй, не так уж и сильно. Он хихикнул. Мило, что она пытается приободрить его. Не мило, что ему придётся столкнуться с последствиями своих действий. Пока она ждала, когда он поднимется, взгляд упал на бумажку рядом с мусоркой. — Смотри, даже здесь всё раскидал. Злое приведение, плохое приведение. Она подняла её. Но прежде чем выкинуть, ей почему-то захотелось посмотреть, что же внутри. И содержимое сначала не имело никакого смысла, но потом её будто током стукнуло, не хватало только лампы над головой. — Чара. Чара, смотри сюда! — Ну что там такое. Надеюсь, не фотка миленьких щенят. — Нет, — она развернула брошюру к нему. — Смотри. Это был вырванный из глянцевого журнала листок — из тех, что продают на кассах супермаркетов. Помятый, с загнутым краем, но текст на удивление сохранился. На обрывке красовался гороскоп на месяц. Фриск ткнула пальцем в колонку «Близнецы». — Ты серьёзно? — Чара скривился. — Мы тут страдаем, пытаемся вернуть меня к жизни, а ты читаешь гороскопы? — Прочитай, — она сунула брошюру ему под нос. Он нехотя пробежался глазами по строчкам. «Близнецы. В этом месяце вас ждёт встреча с прошлым. Звёзды говорят: то, что было разделено, может соединиться вновь. Не бойтесь отдать часть себя — взамен вы получите нечто большее». Чара фыркнул. — И что? Это какая-то общая фраза, которая подойдёт кому угодно. «Встреча с прошлым», ха. Я и есть прошлое. — Чара, — она посмотрела на него серьёзно. — «Отдать часть себя». «Разделено». Твоя решимость связана с моей. Мы всегда были двумя половинками одного целого. Что если… просто довести это до конца? Чара смотрел на неё. Потом на гороскоп. Потом снова на неё. — Ты хочешь сказать, что ответ на все наши проблемы пришёл из дешёвого журнальчика, который я разозлённый пнул ногой? — Похоже на то. Он хотел съязвить. Хотел сказать, что это глупо, что судьба не подкидывает ответы на помойке, что всё это — просто слова. Но слова уже крутились в голове. Разделено. Соединиться вновь. Отдать часть себя. — Альфис говорила что-то похожее, — сказал он медленно. — Про якорь. Про то, что я привязан к твоей душе. Что если… мы просто доведём это до конца? Фриск улыбнулась. Та самая улыбка — когда она знает, что он уже согласился, просто ещё не готов признать. — Идём доставать карандаши? — спросила она. — Идём, — вздохнул он, уже направляясь в сторону лаборатории. — Но если Альфис снова начнёт заикаться так, что я ничего не пойму, я сделаю вид, что меня здесь нет. — Договорились. И они побежали обратно, оставив за спиной разбросанные листья, помятый журнальчик и первый за долгое время огонёк надежды. Возвращение в лабораторию вышло не таким уж страшным. Альфис выслушала их теорию, и её будто осенило. — К-конечно! Как я сразу не догадалась. Разделить. Я когда-то читала об этом научную статью. — И о чём там было? — с интересом спросила Фриск. — Я сейчас всё расскажу. Пока эти двое обсуждали возможность и невозможность их с Фриск открытия, Чара стоял поодаль, наблюдая за остатками бардака, который оставил за собой. А он, оказывается, сильный призрак. Запустить пять карандашей в стену — и чтобы каждый остался. Он даже слегка гордился собой. Но и ругал. А ещё надеялся, что Альфис не стрясёт с него долг после воскрешения. Если оно, конечно, произойдёт. Но в нём вновь загорелась надежда. Из мыслей его вырвал голос Фриск, которая, кажется, уже с минуту звала его. — Чара. Чара. Хэй! — крикнула она громче, и он наконец услышал. — Что? Чего орёшь? Вы наконец нашли способ? — Ну… да, но… — О нет. Не, мне не нравится этот тон. В чём дело? — В общем, это сработает. У нас получится разделить мою душу. Но чтобы это прошло успешно, половинке понадобится что-то, к чему она сможет вернуться. — Фриск, может, тебе пора сменить имя на Сфинкса? Что вообще это значит? Я нихрена не понял, объясни всё нормально. — Нам нужны твои кости. Оу. Так вот что она имела в виду. Ну, это имело смысл. — Мои кости? — Да. Я знаю, это звучит ужасно, но если твоя душа привязана к телу, то для восстановления нужна основа. Та самая. И мы можем… — Бери лопату, — перебил он. На его лице появилась довольная улыбка. — Сегодня сыграем в расхитителей могил. Фриск подавилась воздухом. — Чара! — Что? — он выглядел невероятно довольным собой. — Я сто лет лежу в земле без дела. Пора уже размяться. — Это твоя могила! — возмутилась она. — Твои собственные кости! — Мои, мои, — кивнул он. — Я и распоряжаюсь. А распоряжаюсь я так: хватит мне там пылиться. Есть же более интересные места. Например, лаборатория. Или диван дома. Мягче будет. — Ты… ты собираешься шутить про это? — Фриск не знала, смеяться ей или плакать. — А ты хотела, чтобы я стоял с серьёзным лицом и говорил: «О да, давайте извлечём мои останки, это звучит как отличный вечер»? Она открыла рот, закрыла, потом всё-таки рассмеялась. — Ты ненормальный. — Это мы уже выяснили года два назад, — он пожал плечами. — Итак, идём грабить мою могилу? — Мы не грабим, мы… забираем законное, — поправила Фриск, всё ещё улыбаясь. — Звучит как грабёж с красивым названием. Альфис, которая до этого молчала, переводя взгляд с Фриск на пустоту, наконец подала голос: — Я… я приготовлю лабораторию. Чтобы всё было готово, когда вы… принесёте. — Не дрейфь, Альфис, — Фриск улыбнулась, пересказывая слова Чары. — Он говорит, это не самая безумная вещь, которую он делал. Он однажды съел цветы, зная, что они ядовитые. Альфис пискнула. — Это… это не делает меня спокойнее! — Привыкай, — Фриск похлопала её по плечу. — У нас теперь будет новая семейная традиция: раз в сто лет откапывать Чару и собирать заново. В воздухе рядом с ней что-то громко хлопнуло — Чара выразил своё отношение к этой шутке, заставив папку с бумагами шлёпнуться на стол. — Очень смешно, — донёсся из пустоты голос, который слышала только Фриск. — Иди быстрее, а то я передумаю. — Мы скоро вернёмся, — сказала она Альфис напоследок и уже побежала к выходу. — Всё будет хорошо. Правда. — Я… я верю, — тихо сказала Альфис, глядя на пустой дверной проём, за которым скрылась Фриск. Она постояла секунду, потом посмотрела на пустой стол, где совсем скоро предстояло совершить невозможное. — Господи, — выдохнула она, поправляя очки. — И как я вообще на это согласилась? Но улыбка не сходила с её лица. Поляна лютиков. Здесь всё началось, здесь, кажется, всё и закончится. Они пришли туда только вдвоём, что делало эту ситуацию более личной, что ли. В руках у неё лопата. Кажется, копать придётся ей. Как-то тяжело от мысли, что сейчас она раскопает останки своего парня, которого каждый день видит целым и невредимым, хоть и призраком. — Мне как-то… — Не по себе? Я уже заметил. Надеюсь, ты не обедала. Не хочу, чтобы твой обед оказался на моих костях. Отмывать тебе придётся. — Боже мой! Как ты вообще можешь говорить что-то такое? Это ужасно. Почему я вообще согласилась встречаться с тобой? — Потому что любишь. И потому что я красивый, полон сарказма, дерзкий и самый крутой парень на свете. — У меня был другой ответ, но думай что хочешь. Их шутливый разговор слегка сбавил напряжение. Оттягивать больше нельзя. Пора встретиться с этим лицом к лицу. И она начала копать, осторожно откладывая кучки земли неподалёку. — Только не сломай ничего. Не хочу возвращаться со сломанным ребром, — пошутил он. Как он вообще находил юмор в этой ситуации? — Замолчи. А то сломаю не только ребро. — Уф. Жестоко. Совсем меня разлюбила. — Хэй, не придумывай, я… Она не успела договорить. Лопата во что-то упёрлась. — А вот и они. Мои дряблые костяшки. — Чара! Хватит, пожалуйста. — Ладно, ладно. Просто достань их уже. Она раскопала остатки земли руками. Они действительно были здесь. Конечно, куда они денутся. Фриск осторожно переложила все кости в коробку и принялась закапывать то, что совсем недавно было могилой. — Да брось ты это. Оставь так, какая разница. Он не видел смысла тратить на это время и закапывать теперь пустую яму. Но у неё на это было другое мнение. — Я так не могу. Неправильно это. Дай мне минутку. Много не займёт. — Угх. Ладно, как скажешь. Всё равно тебе нести кости. Когда дело было закончено, они вернулись в лабораторию. Коробка с костями заняла своё место на столе. Альфис смотрела на неё с благоговением, смешанным с ужасом. — Я… я никогда не думала, что буду держать в руках чьи-то останки, — прошептала она. — Тем более… того, кто стоит рядом и смотрит. — Скажи ей, что я тоже никогда не думал, что буду стоять и смотреть, как мои кости достают из земли. Но жизнь — штука странная. — Он говорит, что жизнь странная, — перевела Фриск. — Это… это точно, — Альфис нервно поправила очки. — Что ж. Теперь, когда у нас есть основа, нужно построить машину для разделения души. Я уже набросала примерные чертежи, но… Она замолчала, что-то прикидывая в уме. — Сколько времени займёт? — спросила Фриск. — Если работать каждый день… — Альфис закусила губу. — Три недели. Может, месяц. Нужно всё рассчитать до миллиметра. Одна ошибка — и… Она не договорила. Не нужно было. — Мы подождём, — сказала Фриск. — Мы уже столько ждали. Ещё месяц — не проблема. — Легко тебе говорить, — буркнул Чара, но в его голосе не было злости. Только усталость и… что-то похожее на надежду. — Ладно. Месяц так месяц. — Он согласен, — улыбнулась Фриск. Альфис выдохнула. — Тогда… я начинаю. Дни тянулись медленно. Чара перестал психовать — злость ушла, оставив место тихой, сосредоточенной надежде. Он приходил в лабораторию каждый день. Сидел в углу, наблюдая, как Альфис что-то чертит, спаивает провода, перепроверяет расчёты. Фриск приносила кофе и иногда задерживалась допоздна. — Ты идёшь? — спрашивала она, стоя в дверях. — Иди, — отвечал он. — Я побуду здесь. Посмотрю. Она не спорила. Знала: ему нужно было быть рядом с этим местом, с этой коробкой, где лежало то, что когда-то было им. Ториель приходила реже — ей было тяжело смотреть на останки сына. Но иногда она приносила пироги и подолгу сидела в лаборатории, разговаривая с пустотой. Фриск переводила, но Чара знал: мать чувствует его присутствие. Даже без слов. Папирус однажды заявился с ободряющей речью, которая длилась сорок пять минут и сводилась к тому, что «НАДО ВЕРИТЬ В СЕБЯ!». Чара слушал, не перебивая, а потом сказал Фриск: — Передай ему, что он прав. На удивление. И что если я вернусь, мы обязательно приготовим вместе спагетти. Фриск передала. Папирус разревелся. Санс заглянул пару раз, молча постоял в дверях, кивнул и ушёл. В последний раз перед финалом он сказал: — Хех. Удачи там. Призраку, который застрял. Или почти живому. Или кому там. Чара фыркнул. Санс его невероятно раздражал, ещё со времён геноцида, который сам Санс-то и не помнил. Не то что Чара. Но на удивление, слышать слова одобрения от него было не так неприятно. День X Альфис объявила о готовности утром. Они пришли в лабораторию первыми. Альфис уже была там — взъерошенная, с красными от усталости глазами, но довольная. — Всё готово, — сказала она, указывая на конструкцию, которая занимала половину комнаты. — Если мои расчёты верны… это должно сработать. — А если нет? — спросил Чара. Фриск перевела. — Если нет, — Альфис сглотнула, — мы начнём сначала. Но я… я верю, что получится. Ториель пришла следующей. Она молча встала у стены, сжимая в руках старый шарф — тот самый, который она связала Чаре в первую зиму в Подземелье. Азгор вошёл тихо, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Он остановился рядом с Ториель, не решаясь подойти ближе. Его огромные руки, привыкшие держать меч, сейчас безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на то место, где, как он знал, стоял его приёмный сын. И ничего не говорил. Потому что слова давно кончились. Потом появились Санс и Папирус. Андайн пришла следом — не ради сенсации, а чтобы поддержать Альфис и увидеть своими глазами чудо, о котором все шептались. Она встала у стены, скрестив руки на груди, и кивнула Фриск: «Действуй». Потом — другие монстры, которые успели узнать о секрете. Все ждали. — Сохранись перед началом, — сказал Чара. Он пытался звучать спокойно, но она знала: он беспокоится за неё. Если что-то пойдёт не так, он себе места не найдёт. — Сейчас, сейчас. Вы хотите перезаписать файл сохранения? Файл сохранения перезаписан. Фриск убрала руку с души и взглянула на машину. Пора. Она была в стеклянной капсуле. Эта волшебная машина должна была разделить её душу на две части и отправить в соседнюю камеру половинку, где та найдёт кости и вернёт старое тело к жизни. Чара стоял рядом с ней. — Готова? — спросил он. — А ты? — ответила она. — Боюсь, — признался он. Впервые за долгое время — честно, без прикрытия. — А вдруг не получится? — Тогда попробуем снова, — сказала она. — И снова. И снова. Пока не получится. — Ты не устанешь? — Я полна решимости, помнишь? Он усмехнулся. — Тогда… валяй. Альфис запустила машину. Комната наполнилась гулом. Чара почувствовал, как что-то внутри него начинает тянуться, разделяться, перетекать в неё и обратно. Ему было больно. Ей было больно. Но они не отступили. А потом он исчез. Совсем. Не так, как раньше. Фриск вышла из капсулы, голова слегка кружилась, она опёрлась руками на ближайшую стену. А потом из другой комнаты раздался звук. Удар ладони по стеклу двери. Живой. Оставляющий след. Все замерли. А потом дверь открылась. Он стоял в проходе. Все взгляды теперь были устремлены на него. Чара сделал шаг — неловкий, неуверенный, как новорождённый. Сделал второй. Третий. Фриск стояла на месте, боясь двинуться, боясь спугнуть. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. — Ну чего ты? — спросил он, и голос его дрожал. — Иди сюда. Она рванула к нему. Он — навстречу. Они врезались друг в друга с такой силой, что едва не упали, но он удержал её. Крепко. Настоящий. Живой. — Вот я и здесь, — прошептал он ей в волосы. — Партнёр. Она смеялась и плакала одновременно, вжимаясь в его плечо, чувствуя, как его руки — настоящие, тёплые — обхватывают её спину. — Придурок, — выдохнула она. — Какой же ты придурок. — Самый лучший, — согласился он. Потом поднял голову. Увидел Ториель, закрывшую рот руками, чтобы не разрыдаться в голос. Рядом — Азгора, с глазами, полными слёз, которые он даже не пытался скрыть. Папируса, уже готового броситься обниматься, но сдерживающегося из последних сил. Санса — с лёгкой, понимающей улыбкой. Андайн, скрестившую руки, но с едва заметной теплотой во взгляде. Альфис, вытирающую слёзы краем халата. Все они смотрели на него. Ждали. Он улыбнулся. Той самой улыбкой — саркастичной, дерзкой, но теперь под ней не было пустоты. — Привет, семья, — сказал он, и в голосе, несмотря на хрипоту, прорезалась привычная насмешка. — Простите, что так долго. Трафик в загробной жизни — сумасшедший.