Его счастливая концовка

Не прошло и дня, как бывший призрак заявился в ту же лабораторию, но с намерением посерьёзнее. Альфис сначала подумала, что эксперимент дал побочный эффект и он здесь, чтобы узнать, что с ним делать. Но всё оказалось совсем по-другому. — Мы вернём Аззи, — твёрдо заявил он. Это был не вопрос. Не утверждение. А прямой приказ. И если она только посмеет сказать… — Я уже думала об этом, — тихо сказала она. — Пока мы работали над твоим воскрешением. У меня уже есть теория. Оу. Это оказалось гораздо проще, чем он думал. А ему казалось, что придётся устраивать погром во второй раз, но уже своими руками. — Да? — надежда в его глазах загорелась. Теперь она была его. — Так выкладывай, чего ты ждёшь. — Н-ну, души монстров устроены иначе. Если собрать достаточно решимости, если каждый монстр отдаст частичку… — Делай, — перебил он. — Верни моего брата. Пожалуйста. Пожалуйста. Он никогда раньше не говорил «пожалуйста». Может, это влияние Фриск так на него сказалось, а может, то, что он теперь человек с душой, а не бессердечный призрак. Работа началась. Он иногда приходил в лабораторию, время от времени. Смотрел, как монстры приходят и уходят. Как Альфис что-то делает. И, наблюдая, прокручивал в голове, что же он скажет брату, когда тот вернётся. И что скажет сам брат? Ненавидит ли он его после всего случившегося? От таких мыслей его обычно отвлекала Фриск, которая заходила в лабораторию утащить его домой. — Давай, пошли, дурак, — сказала она, потянув его за рукав и заставляя встать. — Тебе ещё долго ждать. Дай ей поработать. Мне кажется, от твоего пристального взгляда её уже прошиб седьмой пот. — Не пристальный он. — Ты понял, о чём я. Пойдём. — Ладно, иду-иду. Ждать действительно придётся долго. Поэтому, может, лучше уделить время тому, что уже здесь и реально? Ей, маме, папе. О, можно даже не начинать о том, как Дримурры носились вокруг него в первые дни после возвращения. Будто он исчезнет, если они выпустят его из виду. Раздражало, но понять можно было. Он начал чаще проводить время с Фриск. Ну как сказать «чаще». Он буквально прилип к ней. Возможно, это влияние их волшебной душевной связи, которая вышла на новый уровень после разделения души. А может, он просто хочет наверстать упущенное. Жизнь стала для него рутинной, но приятной. Ценной. Желанной. Хотя от старых привычек порой было сложно избавиться. Как от прохождения сквозь стены. Ох и много же раз он бился о них головой, забывая, что такой трюк больше не работает. Он начал ходить в школу вместе с Фриск. Правда, не понимал половины. В прошлой жизни он так и не получил образования. Сейчас всё, что умел — только считать, читать да писать. А когда перед ним вставали уравнения и формулы, он просто терялся и чувствовал себя глупым. Но она помогала ему. Каждый вечер объясняла что-то новое. Слушал ли он её? Ну, поначалу да. Он пытался отнестись к этому ответственно, правда пытался. А потом это стало для него обычным поводом посмотреть на её улыбку и послушать, какая она умная. Приятное это чувство оказалось. Любовь. А он её всегда так боялся, как огня сторонился. А выходит — зря. Объятия. Объятия уже стали привычкой. Он обнимает её, когда счастлив. Когда грустит. Когда просто хочется заткнуть её, ведь она, как обычно, права. Или когда просто хочется обняться. А она никогда не против. Сама любитель инициировать. Как в тот раз, когда он готовил завтрак на кухне, чтобы удивить семью. Он уже взрослый парень и ответственный. Но у него ничего не получалось. Фриск улыбалась над его попытками смешать муку с водой и не разбрызгать всё по кухне. Смеялась даже. А потом подошла со спины, чтобы поправить его руки и сказать: «Вот так надо делать, Чара». Он замер, чувствуя её тепло. Слишком близко. Он не двигался, и она не двигалась. А потом она отстранилась первой, и оба сделали вид, что ничего не случилось. А сердце-то колотится. И вот в выходной день он лежит в своей кровати, видит третий сон, когда его вдруг прерывает телефонный звонок. Он ворчит под нос, мол «кто звонит в такую рань», но быстро теряет остатки сна, когда видит имя на экране. Альфис. Глаза вновь наполнились надеждой. — Алло? — сказал он хрипло, но взбудоражено. — Всё готово? — Всё готово, Чара. Приходите и… Он не стал дослушивать остальное, просто повесил трубку и вскочил с кровати. Правда, не обошлось без головокружения после такого резкого скачка. Он перебудил всех в этом доме, даже завтракать не стал, а как можно быстрее потащил их в лабораторию. Он снова увидит его. После стольких лет. Готов ли он услышать, что тот скажет? Боится, но готов. Главная дверь распахнулась, и внутрь вошла семья Дримурров. Азриэль стоял посреди лаборатории, озираясь, не понимая, как он здесь оказался. Чара замер. Брат совсем не изменился. Он сделал шаг. Потом второй. Они посмотрели друг на друга. — Ты… — начал Азриэль. — Я идиот, — закончил Чара. — Я знаю. Прости. Азриэль рассмеялся сквозь слёзы. Они обнялись. Так крепко. И Чара знал, он больше не отпустит. Не повторит былых ошибок. Больше никогда. Фриск вытирала глаза. Альфис вытирала глаза. Ториель, кажется, сейчас упадёт в обморок от счастья. А Азгор уже шёл обнимать обоих. После воскрешения прошло некоторое время. Чара за последнюю неделю просто не отлипал от брата. Теперь он был тем, кто носится вокруг него и боится выпустить из виду, вдруг тот исчезнет. Так вот что Дримурры чувствовали, когда вернулся он. Хах. Между ними всё было как в старые времена. Чара дразнит, подкладывает тому резиновых паучков в портфель, а Аззи смеётся, хоть и чувствует, будто пережил инфаркт от неожиданного. Но что-то всё-таки не давало ему покоя. Чара не очень любил разговоры по душам, но сколько же он пережил их с Фриск, что теперь кажется: начать такой самому не так уж и сложно. Они оба сидят на траве у дома и смотрят на звёзды. Вечер тихий, холодный, но Чара почему-то не мёрзнет. Или просто не замечает. — Аззи, — он нарушил тишину. Голос звучал ровно, но внутри всё сжималось. — М-м? — Азриэль повернул голову, но Чара смотрел в небо. — Тот день. Когда я… умер. Азриэль замер. Чара чувствовал это — напряжение, которое пронзало его брата с головы до ног. Но он не останавливался. Не мог. — Я не должен был этого делать, — слова давались тяжело, будто их приходилось вытаскивать из горла. — Не должен был просить тебя взять мою душу. Не должен был уговаривать убить тех людей. Я… я был зол. На весь мир. На них. А ты… — Ты хотел спасти монстров, — тихо сказал Азриэль. — Я хотел отомстить, — Чара усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Спасение было предлогом. Я просто… ненавидел их. И ты из-за этого умер. Рассыпался в пыль. А я остался лежать рядом, даже этого не видел. Он замолчал. Горло сжалось. Азриэль не двигался. Тишина затянулась — тяжёлая, густая, но Чара не исчезал. Не сбегал. Сидел и ждал. По-другому теперь не получится. — Знаешь, — наконец сказал Азриэль, и голос его был тихим, но ровным, — я много раз прокручивал тот день в голове. Думал, что если бы я послушался, если бы убил их, если бы… — Не надо. — Нет, дай теперь мне, — мягко, но твёрдо перебил Азриэль. — Я злился. Долго злился. На тебя, на себя, на весь мир. Но потом я понял: ты был ребёнком. Мы оба были детьми. Ты не должен был умирать. И я не должен был нести твоё тело в ту деревню. Но мы оба сделали то, что считали правильным. И это… это не значит, что мы должны тащить этот груз всю жизнь. Чара молчал. Смотрел на свои руки — живые, настоящие. Дышал. — Я простил тебя давно, — сказал Азриэль. Чара почувствовал, как что-то жжёт глаза. — А ты? — спросил Азриэль. — Ты простил себя? Чара хотел сказать «нет». Хотел сказать, что это невозможно, что он слишком много сделал, что некоторые вещи нельзя загладить. Но смотрел на Азриэля — живого, настоящего, сидящего рядом — и слова застревали. — Пытаюсь, — выдохнул он. — Фриск… она помогает. Говорит, что я не обязан быть идеальным. Учит, что иногда можно просто… быть. Азриэль улыбнулся шире. — Она хорошая, — сказал он. — Я рад, что ты её нашёл. Чара фыркнул, но не смог скрыть ответной улыбки. — Она меня нашла. Сама. Азриэль улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, тёплой, которая всегда напоминала Чаре, что такое дом. — Тогда, может, нам стоит начать новую традицию? — спросил Азриэль. — Не тащить старые камни, а собирать новые. — Какие? — Чара нахмурился, но в голосе уже не было прежней тяжести. — Ну, например, каждый вечер смотреть фильмы. Ты, я, Фриск. Можно даже устроить марафон ужасов. — Ужасов? — Чара приподнял бровь. — Ты же их боишься. — Я… я просто вздрагиваю от неожиданности, — Азриэль покраснел. — Это разные вещи. — Конечно, — Чара усмехнулся, но усмешка вышла тёплой. — Ладно. Фильмы так фильмы. Но если ты будешь прятаться за диван, я расскажу всем. — Не будешь же ты… — Ещё как буду. Азриэль рассмеялся, и Чара не выдержал — улыбнулся в ответ. — С возвращением, брат, — тихо сказал Азриэль. — С возвращением, — ответил Чара, и впервые эти слова прозвучали не как насмешка, а как правда. Они ещё долго смотрели на звёзды. Пока Ториель не позвала их обратно в дом. Всё, кажется, налаживалось. В честь возвращения двоих закатили невероятную вечеринку. Прямо в доме Ториель. Она вроде не давала на это согласие, но всё равно вечеринка прошла там. Подготовка проходила весело. Папирус вешал гирлянды и кричал на Санса, чтобы тот не спал. А Санс говорил, что просто глаза прикрыл. И эти двое начинали спорить. Угх, как невыносимо. На кухне мама пекла пироги, чтобы хватило на всех. Андайн притащила выпивку со словами «всё бывает в первый раз», и Ториель сразу сказала, что они ещё дети. Альфис пыталась объяснить Азгору принцип работы машины, но он уже ничего не понимал. К вечеру подтянулись все друзья и много монстров. Было шумно. Очень шумно. Чаре от такого становилось не по себе. В такие моменты он вспоминал рынок, где привык красть, и как его однажды словили и избили прилюдно. Ужасное воспоминание. Он закопал его глубоко, но шум толпы всегда вытаскивал наружу. Он сидел в углу, на подоконнике, и смотрел на всё это с недовольным лицом. — Слишком шумно, — буркнул он, когда Фриск подошла. — Тебе не нравится? — Я не говорил, что не нравится. Я говорю, что слишком шумно. Это разные вещи. Она улыбнулась и села рядом. — Хочешь сбежать? — А то ты не знаешь. Они выбрались через окно. Никто не заметил. Он выпрыгнул первым и протянул руки вверх, чтобы поймать её. — Сама справлюсь, — фыркнула она, но приземлилась прямо в его короткие, но крепкие объятия. — Да, я заметил, — усмехнулся он, не торопясь её отпускать. Она тоже не торопилась. Так и стояли, обнявшись, под звёздами, пока из дома доносился приглушённый гул вечеринки. — Пойдём, — сказала она наконец, отстраняясь, но не выпуская его руки. — Куда? — Туда, где тихо. Они прошли на крыльцо. Дом гудел за спиной, но здесь, на улице, звуки приглушались, превращаясь в далёкий фон. Звёзды над головой горели ярко, холодно, но почему-то не казались чужими. Они сели рядом. Она смотрела на него, он смотрел на неё. Тишина была не неловкой — той, которая не требует слов. Но Чара всё равно нарушил её. — Я никогда не думал, что буду здесь, — сказал он. — Что смогу сидеть вот так и смотреть на звёзды. Что буду чувствовать холод и… — он сжал её руку, — это. — Тепло? — Не только. Всё. Жизнь. Ты. Она молчала, давая ему договорить. — Знаешь, чему меня научила жизнь? — он усмехнулся, вспоминая прошлые слова. — Я думал, что ответ — держаться за шанс. Но нет. Жизнь научила меня, что иногда… иногда можно просто быть счастливым. Без причины. Без условий. Просто потому что. — И ты… счастлив? — Да, — он сказал это легко, без стеснения. — С тобой — да. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. — Ты знаешь, — сказала она тихо, — я ждала этого момента два года. — Чего? Она не ответила. Только смотрела на него — долго, тепло, так, что у него перехватило дыхание. — Фриск… Она коснулась его щеки кончиками пальцев. Он замер. Не от неожиданности — от того, как бережно это было. Словно она боялась, что он исчезнет. Словно проверяла, настоящий ли. — Ты здесь, — прошептала она. — По-настоящему. Он накрыл её ладонь своей. Пальцы сплелись. Её рука была тёплой, живой, и он чувствовал это — каждую складочку кожи, каждый стук её сердца, который, казалось, передавался ему через эту простую, невозможную когда-то связь. — Я здесь, — сказал он так же тихо. Она улыбнулась. Он потянулся к ней — медленно, неуверенно, впервые в жизни не зная, как правильно. Она встретила его на полпути. Поцелуй — первый — получился неловким. Он чуть не стукнулся лбом, она хихикнула, и этот смех, тёплый, счастливый, разбил остатки напряжения. Потом он усмехнулся в ответ, и в следующий раз получилось лучше. Намного лучше. Мягко. Медленно. Так, будто у них впереди целая вечность. Он отстранился, смотрел на неё. Глаза её блестели, на губах застыла улыбка, и он подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Ты подарила мне мою счастливую концовку. — Ты сам её заслужил, — ответила она. — Нет, — он покачал головой. — Я просто… перестал убегать. И ты была рядом. Это главное. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её. Дом гудел за спиной, но здесь, на крыльце, были только они. — Люблю тебя, — сказал он. В первый раз — вслух. — Я знаю, — улыбнулась она. — Я тоже. Они сидели так долго. Звёзды не гасли. Дом не замолкал. И Чара думал: вот оно. То, чего он никогда не искал, потому что не верил, что найдёт. То, что всегда казалось чужим, недоступным, не для него. А теперь — его. Он думал, что счастливые концовки — это для кого-то другого. Для героев. Для святых. Для тех, кто не делал того, что сделал он. Но сейчас, сидя на крыльце, с её ладонью в своей, под звёздами, которые больше не казались чужими, он понял: Счастливая концовка — это не награда. Это выбор. Который он наконец-то сделал. И она была рядом. Это главное.