Его счастливая концовка

Они дали клятву хранить это в секрете. Его существование. Узнай хоть один монстр, что давно погибший приёмный сын Дримурров на самом деле не ушёл на тот свет, а решил задержаться в мире живых подольше, хоть и не по своей воле, началась бы такая неразбериха. Он настоял на этом. Заставил её поклясться. Поклясться никогда не говорить с ним, когда другие рядом. Обычно он держит клятвы. Но желание разрушить эту росло с каждым днём. Сначала всё было не так плохо. Два года у них прекрасно получалось скрывать свою дружбу от других. Два года он так и оставался призраком только для неё. Но не так давно их динамика изменилась. Ей захотелось проводить больше времени с ним, наедине. И каждый раз придумывать отмазку, почему она «идёт проведать друга» или «сидит до полуночи за домашкой». Это стало давить. В большей степени на него. Ложь и раньше была частью его жизни, но почему-то сейчас солгать о своём присутствии становилось всё сложнее. Наверное, пиковой точкой, побудившей его изменить своё решение, стал один из семейных ужинов Ториель и Фриск. Конечно, она убедила его посидеть с ними, просто побыть здесь, даже если никто не видит и не знает. Но когда тема их разговора совершенно случайно зашла про Чару и плавно перетекла в просмотр его фотоальбома, это его просто уничтожило. Его будто на секунду вернули к жизни, только чтобы вырвать сердце, сжать его и отправить обратно в могилу. Не мог он на это смотреть. Больше не мог. Фриск готовилась ко сну и чистила зубы. Чара, обычно рассказывающий ей страшилки перед сном, чтобы позлить её, облокотился на стену и был невероятно тих. Чего это с ним? — Чара. Ты какой-то тихий сегодня, — спросила она с долей беспокойства. Он никогда не затыкался надолго. Только когда что-то серьёзное прокручивалось в его голове. — Не тихий. Просто задумчивый, — буркнул он. Вечно она всё замечает. — Верно. Задумчивый. И что же заставило тебя задуматься так сильно? Иссякли истории страшилок для меня? — Если бы. Неважно. Опять решил играть в секреты и держать всё в себе? Ну уж нет, не в его смену. Избавившись от зубной пены во рту, она развернулась к нему. — Чара. Что тебя беспокоит? Тебя ведь определённо что-то беспокоит. — Угх. Да блин. Я просто задумался… — он поднял на неё взгляд. В его глазах были сомнение и какая-то нервозность. — Может, рассказать всё? — Что? Ты о чём? — О себе. О чём ещё? — Подожди, подожди. Но мы же… Она не успела договорить, потому что он перебил её. — Да знаю я, что мы клялись. Знаю. Я бы и не рассказывал, просто… Он снова посмотрел вниз. Как сказать ей? Сказать, что чувствует вину перед своей мамой за сокрытие такого секрета? Сказать, что боится дать ей знать, потому что думает, что та его ненавидит? Он разрушил Дримурров. Он всегда всё разрушает. А сейчас, рассказать ей правду, всё равно что разрушить её сердце во второй раз. — Фриск, я не могу так больше. Она такая грустная. Я слышал, как она плачет по ночам. Из-за меня. Из-за Аззи. Это убивает меня. А я ведь уже мёртв. Он знал, что она плачет. Слышал каждую ночь. И в этом был его главный страх. Не то, что она его ненавидит. А то, что она страдает. Потому что если она страдает, значит, он всё ещё имеет над ней власть. Значит, он всё ещё причиняет боль. Даже из могилы. — Чара… — обычно она не показывала ему сочувствия, потому что знала, как он ненавидит, когда его жалеют. Но в этот раз сердце болело за обоих — за Чару и Ториель. — Давай расскажем всем. — Всем!? Да нет же, я хотел только… — А почему нет? Думаешь, они не выдержат такого? — Я думал, им легче знать, что главная проблема Подземелья давно забыта, — голос его звучал глухо, будто слова приходилось вытаскивать силой. — Что я — просто страшная история, которую можно пересказывать у костра. А не… не то, чем я стал. Она хотела возразить, но он продолжил, и в его голосе появилась та самая колючесть, которой он прикрывал страх: — Посмотри на меня, Фриск. Я — то, что осталось от того, кто чуть не уничтожил всех. Кто заставил Азриэля взять мою душу. Кто разрушил эту семью. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Думаешь, они обрадуются, узнав, что их любимый мертвец всё это время шатался по дому как неприкаянный? Что их дочь встречается с призраком того самого… демона, который всё испортил? — Чара, прекрати, — голос Фриск стал твёрже. — Ты не демон. Ты был ребёнком, который сделал глупый выбор, потому что не видел другого выхода. — Это не меняет того, что я сделал. — Не меняет. Но это не значит, что ты не заслуживаешь… — Чего? Прощения? — он усмехнулся. — Злодеи не получают прощения, Фриск. Это не тот жанр. Она шагнула к нему, сокращая расстояние, хотя знала — всё равно не сможет коснуться. Но сейчас это было не важно. — А может, они получают? — сказала она тихо. — Может, если перестанут считать себя злодеями. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. — Ты боишься, что они отвернутся? — спросила она прямо. — Или что они примут тебя, и тогда… тогда что? Тогда придётся перестать себя ненавидеть? Он промолчал. Но молчание было красноречивее любых слов. — Чара, — она взяла паузу, подбирая слова. — Я не знаю, как они отреагируют. Монстры, наши друзья. Но я знаю, что Ториель каждую ночь плачет, вспоминая тебя. Она не ненавидит тебя. Она скучает. И если ты думаешь, что твоё возвращение разрушит её — ты ошибаешься. Твоё отсутствие разрушает её каждый день. Он смотрел на неё, и в его глазах метались страх, надежда и что-то ещё, чему он отказывался давать имя. — И потом, — она вдруг усмехнулась, пытаясь сбить напряжение, — что думаешь, они не смогут принять, что я теперь встречаюсь с давно умершим приёмным сыном Дримурров? Тишина. А потом — тихий, едва слышный вздох сзади. Они оба замерли. Фриск медленно, словно во сне, повернула голову. В дверях ванной, приоткрытых на несколько сантиметров, стояла Ториель. В ночной рубашке, с широко открытыми глазами, в которых отражался целый мир — боль, надежда, страх, неверие. — Ториель… — выдохнула Фриск. — Я… — голос королевы дрогнул. — Я хотела пожелать спокойной ночи. Услышала твой голос. Думала, ты с кем-то говоришь по телефону. — Она перевела взгляд с дочери на пустое место рядом с ней. На то место, где, как она теперь знала, кто-то был. — Чара? — голос сорвался. — Это правда? Он… он здесь, Фриск? Чара застыл. Его прозрачная фигура, которую Ториель, казалось, пыталась разглядеть сквозь воздух, не двигалась. Он смотрел на неё — на женщину, которую считал своей матерью, на ту, чьё сердце он, как думал, разбил навсегда. Но теперь деваться некуда. Вот и точка невозврата. Пора раскрыть секрет, который они с Фриск хранили так долго. — Фриск, — его голос звучал твёрдо и уверенно. Он готов. — Расскажи ей всё. Фриск перевела взгляд с Чары на Ториель. Та стояла, не смея двинуться, боясь, что это окажется сном. — Мам… — Фриск сделала шаг вперёд, протягивая руки. — Он здесь. Чара здесь. Он… он никогда не уходил. Не по-настоящему. Ториель всхлипнула, закрывая рот ладонью. — Как? — выдохнула она. — Как это возможно? — Его душа… она связана с моей. С того самого дня, как я упала. Он был рядом всё это время. Я просто… не знала, как сказать. Чара стоял в стороне, чувствуя, как каждое слово Фриск снимает с его плеч груз, о котором он даже не подозревал. Он думал, что будет страшно. Думал, что захочет сбежать. Но сейчас, глядя на мать, которая смотрит сквозь него и всё равно плачет от счастья, он понимал: это было правильно. — Он… он сейчас здесь? — Ториель оглядывала комнату, будто надеясь увидеть его. — Здесь, — кивнула Фриск. — Он говорит… — она замолчала, глядя на Чару. Он встретил её взгляд и медленно кивнул. — Он говорит, что ему жаль, — тихо произнесла Фриск, и в её голосе дрожала каждая буква. — За всё. За тот день. За то, что сделал. За то, что заставил вас страдать. Он… — она сглотнула, — он спрашивает, сможешь ли ты когда-нибудь простить такое чудовище. Ториель закрыла глаза. По её щекам текли слёзы — тихие, долгожданные, очищающие. — Чара, — сказала она, и голос её не дрожал, хотя сердце разрывалось. — Ты никогда не был чудовищем. Ты был ребёнком. Моим ребёнком. И я… я никогда тебя не винила. Ни дня. Ни секунды. Чара почувствовал, как что-то тяжёлое, годами сжимавшее его грудь, наконец отпустило. Он не мог плакать — у призраков нет слёз. Но если бы мог, он бы плакал сейчас вместе с ними. — Передай ему, — Ториель шагнула вперёд, протягивая руку к пустоте, — что я люблю его. Всегда любила. И всегда буду. — Он слышит…Он всё слышит, мам. Чара не ответил. Он просто стоял, глядя на мать, и впервые за много лет ему не нужно было ничего доказывать. Не нужно было защищаться, огрызаться, прятаться за сарказмом. Он был просто… принят. Время спустя. Новость разлетелась быстро. Сначала Ториель. Потом — Папирус, который случайно зашёл не вовремя и едва не упал в обморок, когда Фриск сказала, что «здесь есть ещё кое-кто». Потом Санс, который, узнав, лишь устало усмехнулся и сказал: «хех, а я-то думал, почему ты постоянно с пустотой разговариваешь». Потом — все остальные. Оказалось, что мир не рухнул. Оказалось, что монстры, которых он когда-то хотел уничтожить, смотрели на него не с ненавистью, а с чем-то другим. С жалостью? С пониманием? Чара не знал, как это назвать, но это было не то, чего он боялся. Альфис узнала последней. Фриск зашла к ней в лабораторию «просто поболтать», но Чара знал — это не просто так. Он сам попросил. Потому что если они всё рассказали, если его приняли, если мать сказала, что не винит… может, стоит пойти дальше? Может, стоит попробовать вернуться? Кажется, в скором времени в одной лаборатории начнётся ой какое непростое время.