Его счастливая концовка

Понедельник. 6:17. Слишком рано для школы, но организм Фриск думает иначе. Странное дело — легла позже обычного, а проснулась раньше. И, как назло, не могла вернуться ко сну. Ториель ещё спала, и, чтобы не будить её, Фриск пробудила свой внутренний режим ниндзя, прокралась по лестнице на кухню. Её мастерство скрытности ещё ни разу не подводило. Почти. Дверь приоткрылась, издав негромкий, но неприятный скрип. Знакомая кухня открылась её взгляду и… О. И он здесь? Чара сидел на подоконнике, уставившись куда-то в окно. Её он, кажется, вовсе не заметил. А вид у него был… тоскливый? Она не смогла подобрать точного определения. Что-то между усталостью и пустотой, когда смотришь в одну точку слишком долго и уже не видишь ничего. — Чара? — окликнула она. Видеть его здесь в такое время было необычно. Обычно он появлялся уже по дороге в школу — действовать на нервы было его любимым утренним занятием. Если бы за это давали медаль — он бы уже получил первое место. Он помолчал пару секунд. Даже взгляда не перевёл, всё так же смотрел в окно. Но она знала — он слышал. Он всегда её слышал. — Что? Ты будто призрака увидела, — голос прозвучал с привычной усмешкой, хотя он так и не повернулся. — Да, день не может стать хуже, — съязвила она в ответ. Но после короткой паузы всё же спросила: — О чём думаешь? — Не твоё дело. Пришла сюда — ну и занимайся чем хотела. Не помню, чтобы я тебе как-то мешал. Огрызается. Неудивительно. Страннее было бы услышать от него спокойный ответ впервые за пару лет их дружбы. — Ладно, — произнесла она с подчёркнутым спокойствием. Фриск знала: пытаться разговорить его, когда он в таком настроении, — всё равно что говорить с кирпичной стеной. От той и то больше толку. — Если захочешь что-то обсудить, я здесь. Его присутствие не отвлекло её от первостепенной задачи. Желудок умолял о еде с момента пробуждения, и пропускать завтрак было плохой идеей. Она окинула взглядом кухню. На столе — несколько фруктов, в шкафу — полупустая пачка муки, на полочках — солонка и перечница, явно пережившие не одно десятилетие. Фриск открыла холодильник. Яйца, молоко, масло, палка колбасы да бутылка кетчупа. Даже гадать не приходится, кому принадлежала последняя. Взгляд упал на полку с посудой, а именно — на вместительную миску. Что ж, активность на утро определена. Не этим она планировала заниматься в полседьмого, но раз уж проснулась, почему бы не приготовить завтрак на двоих и не порадовать Ториель? Она уже видела её тёплую улыбку, слышала хвалебные слова. Увлечённая готовкой, Фриск не заметила, как один красноглазый парень теперь наблюдал за ней, а не за скучным видом за окном. В последнее время он прямо-таки зациклился на ней. Но ей, конечно, не говорил. Хотя, может, она и сама заметила. Он надеялся, что нет. Кухня наполнилась запахами утренней рутины. Или это было подгорающее на сковороде масло? Не то чтобы он мог сказать — запахов он не чувствовал вовсе. А вот она — напротив. Забавно наблюдать за ней, такой увлечённой чем-то настолько простым. Но это же Фриск. Радуется мелочам, увлекается рутиной. И снова мысли ушли в её сторону. Сложно о ней не думать, когда она буквально перед тобой. Иметь такое открытое сердце и не бояться пускать в него кого-то. Быть таким открытым человеком. Совсем не про него, ему эта идея и вовсе была отвратна. Была раньше. Но, возможно, что-то меняется. — Старые воспоминания, — он разорвал тишину, повисшую между ними. Фриск замерла на полпути к плите и обернулась. — Что? О чём ты? — Ты спрашивала, о чём я думаю. Старые воспоминания. Вот мой ответ. — Оу, — она улыбнулась. — А ты умеешь поддерживать диалог, Чара. Я спросила это, когда, минут десять назад? Но я понимаю, для тебя связать два слова — слишком непосильная задача. Она хихикнула. Брать его слова и бросать обратно в лицо оказалось весёлым занятием. Но, прежде чем он успел огрызнуться или сказать что-то в духе «да и пожалуйста, не очень-то и хотелось», она добавила: — Если серьёзно, что за воспоминания? — Старые воспоминания, которые не с кем разделить. В подробности он вдаваться не стал. Но теперь он не отвертится — сам начал. — Хочешь о них поговорить? — Не знаю. — Не знаешь или не хочешь? — Я… — он отвернулся, насупился. — Тебе обязательно ставить вопрос таким образом? Что я должен ответить? — Что чувствуешь. Что чувствуешь. Как же у неё всё просто. Он много чего чувствует. Делиться всем не готов. Но Фриск всегда хотела знать больше о его прошлом. Может, в этот раз не стоит отталкивать её? Может, попробовать? Как получится. — Мне… тоскливо, — это прозвучало тихо, с оттенком грусти. Так непривычно было слышать от него что-то кроме сухого сарказма. Он быстро взял себя в руки, голос снова стал твёрже: — Наверное. Не знаю. Она знала: он крепко держится за свои стены. Единственная защита в этом суровом мире. Хоть прошлое и ушло вместе с ним в могилу, стены остались. Опустить их сейчас — поставить себя в уязвимое положение. Положение, из которого он всю жизнь пытался выкарабкаться. Что тогда, что сейчас. Но она была готова попробовать. Он уже делал первые шаги. — Хей, — её голос стал мягче. — Я не буду судить, ты же знаешь. Ты можешь быть честным со мной, Чара. Он молчал. В комнате повисла тишина — тяжёлая, густая, будто её можно было резать ножом. Ладно. Была не была. — Ты правда хочешь знать о моём прошлом? — Конечно. Если ты готов. Мне всегда хочется узнавать о тебе что-то новое. Каждый раз я думаю, что знаю тебя, а оказывается — совсем наоборот. Словно каждый раз вижу нового человека. Она не давила. Просто стояла у плиты, давая ему пространство. Чара смотрел на неё — то, как свет падает на её волосы, как она машинально помешивает тесто, как её плечи расслаблены, даже когда она ждёт. Он думал: когда он последний раз чувствовал себя в безопасности рядом с кем-то? — Моя деревня, — начал он. Слова давались тяжело, будто он вытаскивал их из глубины, где они пролежали много лет. — Там было… не очень. Фриск не оборачивалась. Не смотрела на него с жалостью. Просто продолжала готовить, давая ему понять: она здесь, она слушает, но не будет пялиться и ставить его в более замкнутое положение. За это он был ей благодарен. — Там были люди, которые… — он запнулся. Как сказать это? Как объяснить, что его били, пока он не научился терпеть молча? Что мать предпочитала бутылку, а отец — кулаки? Что он воровал, потому что иначе умер бы с голоду? — Которые сделали мою жизнь сложнее, чем она должна была быть. — И ты ушёл? — Нет. Сначала… была одна девочка. Лили. Имя слетело с его уст прежде, чем он успел передумать. Он напрягся, ожидая вопроса. Но Фриск просто кивнула, не оборачиваясь. — Она была… — он замолчал, подбирая слова. — Первой. Которая посмотрела на меня и не отвернулась. Тишина. — Что с ней случилось? — голос Фриск был тихим, но спокойным. Не любопытство — скорее осторожное приглашение продолжать. Чара сжал зубы. Сказать? Не сказать? Он никогда не говорил об этом. Ни с кем. Даже с Азриэлем. Но сейчас, в этой кухне, где пахло тестом и утром, где она стояла к нему спиной, давая ему выбор, — сейчас почему-то захотелось. — Озеро. Мы пошли к озеру. Она… упала. А я не умею плавать, — его голос дрогнул. — Я стоял и смотрел, как она тонет. Потому что не мог… потому что испугался. Фриск замерла. На секунду — только на секунду — её рука с ложкой остановилась. Она почувствовала, как тяжело ему давались слова. Потом она снова начала мешать тесто, как ни в чём не бывало. — Сколько тебе было? — Тринадцать. — Ты был ребёнком, Чара. — Это не оправдание. — Это не оправдание, — согласилась она. — Но это объяснение. Ты не виноват в том, что не умел делать то, чему тебя никто не научил. Он хотел возразить. Хотел сказать, что она ничего не понимает, что она не была там, что он до сих пор вспоминает её руки, скользящие по воде. Но слова застряли в горле. — А потом? — спросила она, не оборачиваясь. — Что было потом? — Потом… — он выдохнул. — Мать разбилась. Отец пытался меня убить. Я его… защищался. А потом деревня пришла за мной с вилами. И я сбежал. На гору. — И упал. — И упал, — повторил за ней он. — Слушай, — она отставила миску в сторону, выключила плиту и наконец повернулась к нему. В её глазах не было жалости. Не было сочувствия, от которого хочется провалиться сквозь землю. Было что-то другое. Что-то, чего он не мог назвать. — Спасибо, что рассказал. — Это не то, за что стоит благодарить. — Это то, за что стоит благодарить, — мягко возразила она. — Потому что ты мне доверился. А доверие — это не то, что даётся легко. Я знаю. Он хотел отвернуться. Хотел сказать что-то едкое, чтобы разрушить этот момент, чтобы снова выстроить стены, которые начали осыпаться. Но не смог. — Фриск… — М-м? — Ты… — он замолчал, проглотил слова. — Ничего. Она улыбнулась. Ту самую улыбку — мягкую, спокойную, от которой в груди разливалось что-то тёплое. И он снова мысленно обозвал себя идиотом, но тепло никуда не делось. — Завтрак почти готов, — сказала она, возвращаясь к плите. — Ториель скоро проснётся. Хочешь остаться? — Призраки не едят. Да и смысла нет. Она меня не видит. — Я знаю. Но ты можешь просто… быть здесь. Он помолчал. — Ладно. И, когда Фриск отвернулась к плите, Чара позволил себе то, чего не позволял уже много лет — просто смотреть на кого-то и чувствовать, что он не один.