Его счастливая концовка

В последние пару недель многое изменилось. Чара, или, как она его иногда называла, Принц Колючка, заметно потеплел. Да, сарказм никуда не делся — он никогда не уйдёт, — но в его поведении появилось что-то… другое. Не такое, как раньше. Из не очень приятного: на Фриск навалилось многое. Учёба, тесты, помощь монстрам. Последние пару недель были настоящим царством тьмы. Но Чара оказался тем самым лучиком света, который почему-то решил пробиться сквозь все тучи. Она развешивала бельё — одно дело из её бесконечного списка, — и Чара, конечно же, был рядом. Сегодня она выглядела более утомлённой, чем обычно. — И вот я решаю подложить ему резинового паука на стол, а он… — он перевёл на неё взгляд. Она вообще его слушает? — Фриск, ты там в облаках летаешь? Сама же просила рассказать эту историю. — Да, да, Чара. Я слушаю. Слушаю. — И о чём я сейчас говорил? Она попыталась вспомнить, что он сказал буквально пару секунд назад. В голову вообще ничего не шло. И какая-то она мутная сегодня. — Так и знал, — сказал он с лёгкой досадой и отвернулся, насупившись, скрестив руки на груди. — В следующий раз не проси меня что-то… Не успел он закончить, как услышал глухой стук. Что за чёрт? Решила напугать? Душа ушла в пятки, когда, развернувшись, он увидел её тело на земле. Без сознания. — Фриск! — голос сорвался. — Фриск, ну давай, проснись! Чтоб тебя! Снова этот склизкий страх, разливающийся в груди. На него накатили все воспоминания, которые он годами закапывал в себе. Озеро. Лили. Азриэль. Пыль. Неужели теперь и Фриск? Неужели и её он потеряет? А он ей столько всего не успел сказать. Он попытался взять её за руку, но пальцы прошли насквозь. Страх и гнев взлетели до предела. Чёртов идиот. Всегда тянул с этим. Отказывался признавать себе, что чувствует. Ведь если признаешь это, скажешь вслух — оно сразу станет настоящим. И тогда уже не откажешься. Сейчас он снова чувствовал себя беспомощным, летая над её телом, пытаясь разбудить. Опять он ничего не может сделать — ни позвать на помощь, ни встряхнуть, ни отнести в кровать. Как же он это ненавидел. Себя ненавидел. Свою беспомощность. Ведь клялся себе больше никогда, никогда не позволять слабости взять верх. И снова проиграл. Прошло несколько минут. Но для него это были часы и годы. — Фриск! Ты как? Голову не ушибла? — голос прозвучал взволнованно. Она никогда не слышала его таким. — Ау. Ушибла. Но не сильно. Я в порядке. — Идиотка. Я же говорил тебе больше отдыхать. А ты всё «нет, Чара, нет, Чара, я в порядке». В порядке она. Ты меня до смерти напугала. — Но ты же уже мёртв. — Заткнись, это мои слова! В его голосе было столько злости. Сначала ей показалось, что он злится на неё. Она бы даже не стала спорить. Но злость его проецировалась в другую сторону. — Ты меня… Я… Я… Страх потихоньку спадал, голова опустела. Но одна мысль осталась. — Я знаю, я знаю. Прости. Я обещаю, я буду больше отдыхать. Он молчал. А взгляд его… Она понятия не имела, что сейчас творится у него в голове, но чувствовала: грядёт что-то серьёзное. — Чара? — Знаешь, чему меня научила жизнь? А вот и оно. Она по тону поняла. — Чему? — Если тебе дают шанс — держись за него. — Он замолчал на секунду, собираясь с духом. — Первый я просрал. С Лили. Второй, с Аззи, тоже улетел в помойку. Этот шанс… — голос дрогнул. — Этот шанс я терять не намерен. Другого не будет. Он сказал это. Признался. Ей. Но в первую очередь — себе. — Я не хочу терять тебя, Фриск. — В его голосе звучали страх и тревога. — Я не могу снова. Я не буду. — Я знаю, Чара. Я никуда не денусь. Обещаю. — Я боялся, что ты не проснёшься. Я… — он опустил взгляд. Смотреть на неё сейчас, признавать всё это было так тяжело. — Не покидай меня, Фриск. Никогда. — Не покину. Я обещаю тебе. Тишина. Тёплая, спокойная. Они смотрели друг на друга, и воздух вокруг, казалось, искрился чем-то таким, что не нужно было называть вслух. Оно и так было здесь. Между ними. Фриск улыбнулась. Глаза блестели — то ли от усталости, то ли от слов, которые она так долго ждала. Чара почувствовал, как лицо начинает гореть. Слишком сильно. Слишком. Он не привык к такому — к тому, чтобы быть настолько открытым, настолько видимым насквозь. В груди разрасталось что-то огромное, тёплое, совершенно неуправляемое, и он не знал, что с этим делать. А делать что-то было надо. Иначе он просто взорвётся. Или, что хуже, скажет ещё что-нибудь такое, от чего потом будет стыдно двести лет. — Ладно, — он резко выпрямился, отводя взгляд. — Хватит. Ты лежишь на земле, вся в пыли, а мы тут… — он дёрнул рукой, обозначая «всё это». — Иди уже в дом. Отдыхай. А то снова упадёшь. — Вот надо было тебе так портить момент, — фыркнула она, вытирая щёку. — Только что признался — и сразу «иди уже». — А что ты хотела? — он скрестил руки на груди, принимая привычную защитную позу. Голос снова стал колючим, но она видела — это маска. Трещины уже не скрыть. — Чтобы я на колени встал? Цветы подарил? Я призрак, Фриск. У меня даже карманов нет. — У тебя есть карманы, — она всё ещё улыбалась. — Я видела. — Это не карманы. Это… складки ткани. — Чара, это карманы. Он открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Вместо этого он сделал то, что делал всегда, когда его загоняли в угол, — исчез. Но Фриск не повелась. Она знала: он не ушёл далеко. — Чара. Тишина. — Я знаю, что ты всё ещё здесь. — …Отвали, — донеслось из пустоты где-то слева. Она рассмеялась. Устало, но легко. И, поднимаясь с земли, сказала так, чтоб он услышал: — Я тоже тебя люблю. Тишина стала другой. Напряжённой. — …Чего? — Сказала, бельё донесу. Она подхватила корзину и пошла к дому, слыша за спиной тихое, сдавленное: — Фриск! Она не обернулась. И довольно улыбалась. А он, материализовавшись обратно, стоял посреди двора и смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди всё ещё бушует то самое тепло, от которого невозможно спрятаться. Идиотка, — подумал он. — Какая же ты идиотка. Но тепло никуда не делось.