Цветок Фрезии

Оказавшись в одной из комнат для отдыха, Юнги с облегчением выдохнул. Навряд ли господин имел пристрастие к лишению жизни ему неугодных в выстланной коврами комнате? От пятен крови, как омега прекрасно знал, просто так не избавиться. В этой комнате Юнги никогда не был, и, если честно, он вообще мало что видел в стенах дворца, кроме гарема, территории сада, столовой и покоев повелителя. В лазарете проведённое время уже казалось таким далёким, что омега успел подзабыть, какая там на самом деле была обстановка. Чонгук не сказал ему и слова с тех пор, как они вышли из гарема. От этого у Юнги не переставая всё сжималось внутри. Он действительно очень сильно боялся повелителя. Особенно теперь, когда знал, какой господин может быть резкий и грубый во время вспыхнувшей страсти. Его — одеревеневшего и потерявшего суть происходящего, Чонгук усадил на мягкий широкий диван и только после этого заговорил: — Когда я шёл спросить тебя о самочувствии, то... думал, что ты мирно спишь в своей постели, но увиденное, честно сказать, поразило меня, Юнги. — Мне очень стыдно, господин, — после недолгой паузы сказал Юнги, теребя рубаху на коленях и не моргая рассматривая свои тапочки. Чонгук стоял в двух шагах от него и не сводил глаз, даже не задумываясь о том, как от этого пристального тяжёлого взгляда невыносимо маленькому скромному по своей натуре омеге. — Иногда лучше один раз укусить, чем терпеть, обнажая лишь острые клыки. Ты показал, на что способен. Прежде чем броситься на тебя, они теперь сто раз подумают, — в голосе альфы — мягком и ровном, чувствовалась нотка гордости и похвалы. — Будешь молчать — изведут с белого света. В первую очередь ты, Юнги, должен уметь защитить себя сам. — Я понял, господин, — кивнул он, не поднимая головы. Чонгук не ругал его, а, наоборот, поддерживал, что для Юнги, накрутившего себя почти до смерти, ощущалось сродни воскрешению из мёртвых. — И никому не доверяй. Ни одной живой душе. Тут нет друзей. — Даже повелителю? — шёпотом уточнил омега. — Мне ты можешь доверять. Только я, Юнги, только я, запомни это. Чонгук ждал до тех пор, пока омега не кивнул в знак согласия с его словами. После этого он взял в углу комнаты одиноко стоящее узкое кресло и поставил напротив молчаливого наложника. Устроившись в кресле, альфа достал из кармана штанов маленький тканевый мешочек, развязал узелок из пришитых ленточек и, пошурудив в нём рукой, вытащил лакомство. Это был сушёный абрикос. — Попробуй, — протянул он кусочек омеге. — Я выпросил их у лекаря. Для тебя. Юнги нерешительно взял сухофрукт и отправил в рот. От непривычного нового вкуса он сморщился, но в итоге прожевал и проглотил. Наверное, надо просто распробовать, тогда и понравится? — Благодарю, господин... Но не стоило так утруждаться из-за... меня... Чонгук всё понял по красноречивому выражению лица омеги и еле сдержал улыбку. Протянув наложнику ещё один сушёный абрикос, он мягко проговорил: — Это полезно. Тебе сейчас лучше поберечь желудок и не есть то, что кухня готовит для всех. Через силу Юнги проглотил второй кусочек фрукта. Лучше бы его — провинившегося — наказали как следовало, чем эта невыносимая пытка каким-то сухим, жёстким, совершенно невкусным абрикосом. Странно, что до сих пор он никогда не пробовал столь странное угощение, и, наверное, к счастью. Сорванный с ветки спелый сладкий абрикос — вот что ему по вкусу. — Не нравится? — с издёвкой поинтересовался Чонгук и сам съел парочку штук, не моргнув и глазом. — Нравится, господин, — тихо подавленно ответил Юнги, потупив взгляд на проклятый мешочек, в котором, как назло, было ещё много сушёных абрикосов. — Тогда держи ещё один. Чонгук запихал ему в рот сухофрукт, который был больше предыдущих, и, завязав мешочек, поднялся на ноги. Намеренно повернувшись спиной к омеге, он задумчиво почесал затылок и вновь обернулся к нему. — Я прикажу Бике найти тебе новую комнату. Юнги на несколько секунд завис, сжимая ладони, покоившиеся на коленях, в кулачки. Надутая правая щека выдавала с потрохами его недальновидный план. Словно белка он притаил во рту обслюнявленный несчастный абрикос. — Не надо, — еле выговорил омега, не поднимая головы. — И почему же?.. — хитро улыбаясь, спросил Чонгук. — Невзлюбят ещё больше, — на последнем слове абрикос почти выскользнул из его рта. Проклятье! Надо было сплюнуть его в ладошку. — Верно, Юнги. Эмиль и так, кажется, кое-что понял. — Что?.. Вместо ответа Чонгук приблизился к нему и, не раздумывая, прижался к омежьим губам. Положив руку на затылок Юнги, он перекрыл тому пути отступления. Ловким движением языка альфа переместил размягший сухофрукт к себе в рот. Удивлению Юнги, казалось, не было конца. Повелитель у них весьма странный человек, и такое понятие, как «брезгливость», явно к нему не относилось... Закончив недопоцелуй, Чонгук быстро прожевал абрикос и ещё раз чмокнул чужие мокрые губы. Слова лекаря о терпении и выдержке маячили на задворках сознания, действенно стопоря страстные порывы. При желании он мог сожрать Юнги прямо сейчас, и поминай как того звали. — Тошнит? — погладив омегу по волосам, шутливо спросил Чонгук. — Боишься меня? Облизав губы, Юнги, не открывая глаз, прошептал: — Нет. Чонгук ухмыльнулся и в ответ чуть слышно прохрипел омеге на ухо: — Врунишка. Я слышу, как у маленького трусливого ягнёнка от страха колотится его маленькое напуганное сердечко.

××××××

Дни тянулись друг за другом монотонно и, что странно, очень и очень спокойно. Наверное, по подсчётам Юнги, с совместной первой ночи с повелителем прошло около месяца. Больше Чонгук его к себе в покои не приглашал. Нельзя было сказать, что господин в этот месяц пренебрегал наложниками. Наоборот, он, как и всегда, скрашивал одинокие ночи в компании омег. За прошедший месяц Чонгук успел опробовать всех; счастливчиков же он приглашал больше одного раза, но до Юнги очередь так и не дошла. Было ли ему обидно? Если только совсем немного. В начале второго месяца игнорирования от господина Юнги стал задумываться о своей бесполезности. Сколько же ещё будут держать в стенах дворца такого нахлебника, как он? С детства ему твердили: «Кто не работает — тот не ест». Если в первые месяцы в гареме омега об этом не задумывался в силу плохого самочувствия и внутренних переживаний о доме и папе, то сейчас, когда он был полностью здоров и телом, и, как оказалось, душой, вопрос о собственной роли в этом месте встал у него поперёк горла. Мысли о скором выдворении из дворца доводили Юнги до того, что он стал плохо спать, кусал ногти на руках и расчесывал кожу головы до корост, которые впоследствии с чувством удовлетворения отковыривал. Отношения в комнате, несмотря на все опасения Юнги, после той драки не ухудшились. С ним просто-напросто перестали разговаривать и полностью игнорировали его существование. Но оно было и к лучшему. Юнги не любил излишнее внимание к своей личности, ему сполна хватало приставучего Ингиля и омег с других комнат, с которыми он время от времени пересекался в столовой, на уроках восточного танца или в саду, когда все выходили заниматься, например, рукоделием. Чонгука он видел лишь несколько раз, и то мельком, издалека, в окружении толпы советников, которые почти не отлипали от него и вечно маячили перед глазами. Может быть, если повелитель был один, Юнги и осмелился подбежать к нему и спросить о волнующих его вопросах, но, к сожалению, о таком омега мог только мечтать. По правде говоря, он бы никогда не посмел вот так вот подбежать к господину и заговорить с ним, а уж броситься тому на шею, как позволял себе делать Эмиль, тем более... К концу второго месяца Юнги совсем пал духом. Дни, недели сменялись перед его глазами, как и счастливые омеги, что без умолку болтали о том, какой же у них повелитель прекрасный любовник. Самооценка Юнги, как камень, брошенный в воду, погружалась с каждым днём всё ближе и ближе ко дну. Если здесь он больше не нужен в роли омеги, значит, ему необходимо найти другое место, там, где он сможет трудом заработать на жизнь. Прозябать время в стенах гарема Юнги опостылело. Придумав план, он принялся терпеливо ждать удобного для его исполнения момента. Ему пришлось немного попотеть и извернуться, чтобы всё необходимое было готово, когда наступит час задуманного представления. Пусть его и почти списали со счетов как омеги, так и сам повелитель, но Юнги за своё ещё повоюет. Не время опускать руки. В один из вечеров, когда все наложники отдыхали по своим комнатам, Юнги, не подавая взволнованности, дождался полуночи и, убедившись, что господин так никого и не вызвал к себе, покинул гарем. Впотьмах он сначала нашёл свой первый тайник, в котором припрятал свечу и розжиг. Следом, освещая свой путь, Юнги набрёл на второй тайник, что был хорошо скрыт от чужих глаз в тёмном неприглядном углу среди длинных занавесок, собирающихся в бесформенные кучи ткани на полу. Там омега оставил шаровары, болеро и украшения. Быстро скинув с себя сорочку, он запихал её в только ему известный тайник. Он делал всё ловко и без малейшего промедления. Тьма узкого гаремного коридора, казалось, сгущалась вокруг него с каждой секундой, а пламя свечи дребезжало так, что грозилось вот-вот потухнуть. Если бы здесь проводили обход, как, например, по всему дворцу, то у Юнги не было и шанса на такую выходку. Его несомненно поймала бы охрана, и кто знает, чем бы это закончилось. Облачившись наконец в лёгкие ткани своего приготовленного наряда, он наспех продел в мочки ушей длинные серьги, на запястьях кое-как застегнул браслеты и напоследок украсил открытый живот тоненькой цепочкой с множеством драгоценных камней, которые были подвешены к ней и при каждом движении покачивались из стороны в сторону. Чонгук наверняка потеряет дар речи, когда увидит его в новом образе, в этом Юнги почему-то ни на секунду не сомневался. Решимость омеги спала на нет в тот момент, стоило ему приблизиться к покоям повелителя. Два широкоплечих высоких альфы у дверей преградили ему путь, скрестив перед его носом длинные копья с острыми наконечниками. Юнги надеялся, что его без лишних слов пропустят к господину, но всё оказалось не так, как он себе представлял. Свеча в его руке, как и он сам, дрожала, выдавая страх бесчувственным непоколебимым стражникам. — Повелитель не предупредил нас о том, что кто-то посетит его ночью, — весьма грубо прозвучало над головой Юнги. Казалось бы, вот он, крах всего его плана. — Передайте господину, что его ягнёнок не любит сушёный абрикос. Он поймёт, кто я, — смотря куда-то сквозь альф, проговорил Юнги. Провокация, только что вылетевшая из его рта, родилась в голове сама собой. Для него она тоже была неожиданностью. Видимо так сильно он хотел попасть в покои Чонгука, который забыл о его существовании. Хмыкнув и явно не желая этого делать, один из стражников аккуратно открыл дверь и на мгновение пропал из виду в покоях повелителя. Вернувшись обратно, альфа лишь молча кивнул в сторону открытой двери, следом пропуская к повелителю омегу, смеривая того тяжёлым многозначительным взглядом. — Господин? — Юнги прошёл, держа высоко свечу в руках, освещая себе сумрак комнаты. — Чонгук?.. — тихо сорвалось с его губ имя повелителя, который, судя по всему, вновь за ним откуда-то следил. Не издав и звука, Чонгук подкрался к несмышлённому ягнёнку и подхватил на руки, отчего тот от испуга вскрикнул, и свеча, что от движения потухла, упала с грохотом на каменную плитку. — Надо же! Свет моих очей явился ко мне сам! — рассмеявшись в голос, проговорил альфа, унося свою маленькую добычу в глубь покоев. — Завтра точно взойдёт два солнца! А может... навеки вечные воцарит на небе матушка луна?.. А, Юнги?.. Что случилось, мой хороший?.. То, что повелитель был абсолютно нагим, Юнги понял только когда его босая ступня случайно задела чужое достоинство, что мирно покачивалось в такт шагам хозяина. — Вы позабыли обо мне, повелитель... — набравшись смелости, прошептал он, уткнувшись в шею Чонгука. — Тебя так напугала долгая разлука? — Да. — Значит ли это, что ты наконец принял меня и свою судьбу? А вот теперь Юнги совсем запутался. Разве Чонгук не вызывал его к себе из-за того, что охладел к нему? Это была просто вынужденная пауза во имя времени, в течение которого омега должен был разобраться с ворохом своих запутанных мыслей. — Скажи же что-нибудь?.. Не молчи... — Чонгук уложил его на кровать. Устроившись рядом, он медленно начал ласкать омегу губами, проходясь поцелуями по тонкой шее и ключицам. План Юнги вывернул совсем не в то русло. Так не должно было быть. Он шёл к господину с другой целью! Во-первых, он хотел попросить повелителя о переводе из гарема, а во-вторых, если бы тот отказал, то Юнги бы воплотил в жизнь другую половину плана: соблазнение альфы танцем живота, после которого он вполне мог занять место одного из любимых наложников. Юнги где-то в глубине души знал, что его план по-детски смешон и наивен, но другого выбора, как ему тогда показалось, не было. Если уж идти, то идти до конца. Поэтому омега, несмотря на то, что повелитель его подозрительно радушно принял и даже зацеловал, собравшись с духом, выпалил: — Отпустите меня, господин, из гарема.