Цветок Фрезии

Три долгих месяца прошло с тех пор, как Юнги в последний раз был за пределами дворца. И вот уже как три месяца он носил статус наложника гарема. Вместо твёрдой деревянной кровати, которую ему приходилось делить с папой, у него теперь отдельная, хоть и узковатая, но очень удобная и мягкая кровать. В его распоряжении были две небольшие круглые подушки, одна длинная, по форме напоминающая вытянутый цилиндр, — она обычно лежала у стены, отгораживая от холода мрамора, два одеяла — одно тонкое, а второе утеплённое, и одна единственная ночная сорочка с длинными рукавами и подолом, доходящим почти до щиколоток. У каждой кровати, а в комнате их стояло четыре, был балдахин — его ткань, тяжёлая и плотная, защищала спящего от дневного света и даровала желанное уединение. Цвет балдахина на всех кроватях, в том числе и в других комнатах, был один и тот же — тёмно-изумрудный. А что касалось верхней одежды... Выделенный Юнги деревянный сундук был по самую крышку забит абсолютно новыми, пошитыми по его меркам нарядами. Омегу не интересовали вещи, и восторга от их количества у него не было, как, например, у тех, кто с ним также прибыл во дворец, но два месяца назад он, как-то заскучав, в один из вечеров всё-таки перебрал свой сундук. Жизнь Юнги никогда не была сладкой. Чувство голода для них с папой — обыденная вещь, а заштопанная не один десяток раз одежда служила верой и правдой долгие годы. Виной всему, как шептались измученные жители, был глупый недальновидный правитель. Будучи шестидесятилетним прожжёным временем стариком, он сильно уступал в управлении тому же молодому правителю соседней страны Чон Чонгуку, у которого, к слову, Юнги сейчас и находился в гареме. Один за одним Юнги доставал из сундука льняные рубахи, шёлковые расшитые серебрянными нитями болеро, лёгкие почти прозрачные шаровары, что по бокам почти всегда были с прорезями. Здешний климат позволял щеголять омегам в струящихся лёгких полупрозрачных тканях. Оценив количество подаренного от повелителя, Юнги с круглыми от удивления глазами захлопнул тогда сундук. Во второй раз он впал в шок уже от шкатулки с украшениями, которую преподнесли опять же в подарок каждому вновь прибывшему в гарем омеге. Всё больше Юнги убеждался, что повелитель, к которому они попали в услужение, не такой уж и кровожадный и пугающий, как о нём судачили злые языки. Пусть даже и сам омега его ещё ни разу собственными глазами не видел, но поступки альфы весьма действенно пускали омегам пыль в глаза, отчего те только и мечтали о ночи, проведённой в его покоях. Всего в гареме жило восемнадцать омег, пять из которых — это Юнги и те, кто вместе с ним были пойманы воинами во время захвата их города. Малое количество омег подкосило ноги Юнги, так как он планировал потеряться, затаиться среди сотни наложников, чтобы отсрочить момент слияния с повелителем. И в первые недели нахождения во дворце Юнги трясся каждый раз, когда в комнату кто-то входил. Он боялся услышать своё имя, пусть хоть и пользовался предоставленным повелителем комфортом. Раздвигать ноги, даже во имя благодарности за сытую жизнь, омега не хотел. — Эй, тихоня, — сквозь сон услышал Юнги, но не стал ничего отвечать. — Я знаю, что ты не спишь! Юнги! Мне скучно, — Ингиль продолжал действовать на нервы. Юнги завозился под одеялом и медленно, тяжело перевернулся спиной к стене. Открыв кое-как слипшиеся от двухчасового послеобеденного сна глаза, он нехотя посмотрел на омегу, который, сидя в позе лотоса, заплетал себе косы. — Чего тебе?.. — чуть грубо и хрипло. — Ты так всё проспишь. Тебе не надоело под одеялом жизнь проводить? — Ингиль закрепил заколку на кончике второй косы и потряс затёкшими руками. — Как я выгляжу? Ингиль каждый день, не изменяя себе, приводил свои длинные волосы в порядок. Он, в отличие от Юнги, не ленился выводить на раскосых глазах стрелки и увешиваться с ног до головы украшениями, что при малейшем движении бремчали. Омеги шептались о том, как именно он попал в гарем, даже ходил слух о том, что Ингиль — принц с земель за Чёрным морем, но сам омега никогда ничего о своём происхождении не рассказывал. — Как и всегда — великолепно, — устало ответил Юнги, устраиваясь поудобнее на смятой подушке. Веки вновь потяжелели. — Ты не ответил. Не спи, Юнги, сколько можно-то! — Дома я страдал бессонницей. Вот навёрстываю упущенное. Вернее, досыпаю... — Не боишься, что сегодня твоя ночь? Подготовился бы что ли... Без слёз не взглянешь на тебя... — по-доброму проговорил Ингиль, устало выдыхая. — Какая ему разница, как я буду выглядеть с голой задницей кверху?! — недовольно прошипел Юнги, откидывая одеяло в сторону. Сон был испорчен, да и лежать, когда над ухом жужжала одна надоедливая муха, не в его силах — нервы и так словно натянутый канат над пропастью. Юнги поднялся с кровати и прошёл босыми ступнями по мягкому персидскому ковру к окну, за которым пылал красным заревом закат. — Мне нет нужды понравится ему, да и куда мне до повелителя. Я всё тот же грязный, вонючий оборванец, что был рад любой постной похлёбке и засохшей лепёшке, — обхватив себя за худые плечи, он тяжело продолжил: — моё место возле почерневших котлов на кухне или на худой конец в конюшне. — Если ты в гареме, значит, твоё место явно не на кухне среди поваров и слуг. Мордашка у тебя что надо. — Но почему-то за эти три месяца меня ни разу не позвали в его покои. Ингиль встал, затем поправил складки на своих нежно-розового цвета шароварах и сухо проговорил: — Эмиль, кстати, уже четыре ночи провёл с Чонгуком. А он, как ты помнишь, вместе с тобой прибыл в гарем. — С таким и я бы не отказался, — попытался отшутиться Юнги, но Ингиль отчего-то повесил нос и, опустив плечи, тихо вышел из комнаты. К слову, Эмиль опять отсутствовал в комнате, как и их четвёртый сосед Нами. В тишине одиночества Юнги только и оставалось смотреть в окно да крутить в голове одни и те же мысли. Через какое-то время, поразмыслив, он нашёл на своём столике круглое зеркальце. Сев с ним на кровать, омега начал долго-долго рассматривать в нём свои черты лица — необычные и редкие для этих земель: каштанового цвета волосы, за три месяца отросшие почти до плеч, тёмно-карие глаза — разрез их был и впрямь как у кошки, и тонкую молочного цвета кожу, что в хороших условиях с каждым днём становилась всё лучше и лучше. Щёки округлились, тёмные синюшные круги под глазами пропали. Потрескавшиеся губы зажили, а вместо старых шершавых мозолей на ладонях теперь нежная мягкая кожа. Юнги не узнавал себя в отражении. То был не он, а кто-то другой, будто и никогда не знавший колючего холода и продолжительного голода. Как же там его папа? Языки говорили, что новый повелитель восстанавливает город и уделяет особое внимание нуждающимся, обеспечивая их всем необходимым, но так ли это на самом деле? Юнги не знал. Гарем был отрезан от мира. Из его немногочисленных окон омегам можно было наблюдать лишь за огромным зелёным садом и высокими оборонительными стенами. Они жили в красивой восточной сказке, только отчего-то счастья она никому не приносила. Ты словно ел приторную халву каждый день на завтрак, обед и ужин, но запивать её сладость воспрещалось. Вкусно языку, да горло саднило.

××××××

Бике — пожилая управительница гарема и слуг, тихо вошла в комнату омег, держа в одной руке подсвечник с еле горящей свечой. Подол её пышной тяжёлой юбки колыхался при каждом шаге и издавал едва слышимый шорох множества тканей подъюбника. В кромешной тьме женщина нашла нужную кровать и, нащупав плечо омеги под одеялом, слегка сжала его морщинистой рукой. — Поднимайся, Юнги, — шёпотом проговорила она и тут же стянула с омеги одеяло. — Я? П-почему?.. — сжавшись от наступившей прохлады прохрипел Юнги, глядя сонными глазами на пламя свечи. — Можно я не... — Нельзя. Бике схватила его под локоть, стянула насильно с кровати и потащила волоком из комнаты. Для неё это лишь часть работы, повседневность и рутина, которую она проживала вот уже более тридцати лет. Слёзы омег для Бике ничего не стоили. Так и сейчас она тащила плачущего Юнги по тёмному лабиринту нескончаемых коридоров, не обращая на него никакого внимания. — Замолчи. Замолчи, я тебе говорю, — единожды пригрозила Бике, когда они оказались у высоких дверей с витееватым орнаментом. — Какой же ты плакса, как дитё малое хнычешь! Весь дворец, поди, разбудил. Юнги и сам не знал, что на него нашло. Он никогда не был слабым, сопливым плаксой. Наоборот, с самого детства он отличался стойким духом. Но в данный момент его тело не справилось с внезапно обрушившимся стрессом. — Нет времени. Господин желает тебя прямо сейчас, — Бике потрясла Юнги за плечо. — Ты искупался перед сном? Ты же чистый? — Да... Ч-чистый, — проблеял он, сжимая пальцами ткань своей сорочки на животе. — Запомни: молчи и по возможности не плачь. На рассвете он тебя отпустит. Обязательно искупайся, когда вернёшься. Понял?! Юнги только кивнул в ответ. — Ступай, Юнги. Бике открыла дверь и подтолкнула омегу в спину, отчего тот тут же попал в покои повелителя. Дверь за спиной захлопнулась.