Stone's chronicles: the Warrior and the Fallen

Этот день был несомненно худшим в жизни Джеймса Барнса. «А может и вся неделя», — еще не раз подумает он. «Или месяц». Джеймс стоял возле массивной решетки ворот и никак не решался идти дальше. Азарт приключений и эмоциональный накал уже отпустили его, оставив в настоящем лишь драматичные мелочи: порванную рубашку, саднящий нос, шатающийся зуб. Если отец увидит его в таком виде, то объяснений точно не избежать. В голове царила пустота. Осознание свершившегося все еще медленно догоняло Джеймса, неотвратимо дыша в затылок и холодно поднимая волоски на затылке. Он боится зайти в собственный дом, потому что там будут задавать вопросы. Что Джеймс может ответить отцу? «Привет, пап, меня только что избили в подворотне, но все хорошо.» «Я хотел убежать, но там был незнакомый парень, которому я решил помочь.» «Я смог завалить троих!» «О, кстати, еще там подпирал стену Джерри, и я разбил ему лицо. Да-да, тот самый Джерри, которому нельзя отвечать на обидные фразы и задевать плечом в ответ, потому что он сын одного из самых влиятельных людей в Бруклине!» Джеймс тупо смотрел на ворота и пошатывал языком верхний коренной зуб. Привкус крови успокаивал. Окна нижних этажей залиты светом, и по самому правому то и дело за занавесками проплывает тень. Джеймс уверен, что мама уже давно места себе не находит, и разговор предстоит долгий и обстоятельный. Ему нужна история. Правдоподобная, эмоциональная и, главное, совершенно убедительная для Джонатана Барнса. Факты крутились в голове и складывались в абсолютно недопустимую ситуацию. По всему выходило, что Джеймс сам вмешался в драку, мимо которой ему стоило бы пройти. Сам спровоцировал мордобой и, самое ужасное, сам отметелил Джерри, который выглядел как большая жирная свинья и вел себя так же, но за все время не успел тронуть Джеймса и пальцем. Картина вырисовывалась нелицеприятная. Ступор понемногу спадал, давая место вдохновению. Что Барнс-младший отлично понимал, так это искусство подправлять факты. Подкрашивать картинку в цвета, которые нравились ему больше всего. Аккуратно вымарывать детали, подтирать с холста некрасивые места. О, сколько раз он наблюдал, как Джонатан виртуозно меняет реальность прямо на глазах, с широкой искренней улыбкой исправляет прошлое, подгоняет его под свои желания и потребности. Не было человека, который заподозрил бы Барнса-старшего во лжи; то ли потому, что Джонатан выглядел так, будто на все сто уверен в своих словах, то ли из-за его недюжинной комплекции, но факт оставался фактом — Джон с упоением скармливал собеседнику все, что хотел скормить, и тот с удовольствием поглощал ложечку за ложечкой. Впрочем, Джеймс не был уверен, что сможет приготовить достаточно вкусное лакомство, которое отец согласился бы съесть. Выбор, однако был невелик: или готовь, или сразу сдавайся на растерзание. Джеймс понятия не имел, что может сделать с ним отец в порыве ярости. А она несомненно последует, потому как «не трогать Джерри Хауэлла” было важным правилом; одним из тройки самых важных правил его отца, которым тот, не спрашивая, под завязку набил жизнь своего сына. «Не реветь.» «Не показывать страха.» И «Не трогать, мать его, Джерри Хауэлла». Джеймс лихорадочно соображал, как можно красиво оправдать сегодняшние действия. По всему выходило, что никак. Небольшие изменения событий никак не влияли на картину в целом, но несомненно вызвали бы дополнительные вопросы. Нельзя просто взять и превратить ночной пейзаж в теплый солнечный полдень. Каждый новый мазок неподходящего цвета будет лишь портить впечатление, обнажать желание изменений. Хочешь успеха? Залей нынешнюю картину краской, чтобы все потерялось под слоем белил, и твори заново. Как оправдать то, что он избил Джерри? Отцу плевать на эмоциональные порывы, на жажду справедливости и, совершенно точно, плевать на Стива. Благородство никогда не вызывало у Барнса-старшего ни душевного отклика, ни понимания, лишь мельком отражалось отблеском презрения в дерзком прищуре карих глаз. Все, что его волновало, лежало за пределами простых человеческих эмоций и душевных порывов: деньги, удачные сделки, репутация. Джеймс рано понял свое место в списке ценностей отца, — размытую полуразборчивую запись где-то между «репутацией» и «удачными сделками». Периодически Джонатан брал его с собой на деловые ужины, где вел себя совершенно непривычно, — широко улыбался, покровительственно трепал по плечу, вдохновенно рассказывал всем присутствующим о важности семьи и непонятных «родственных линиях». Глаза Барнса-старшего то горели лихорадочным блеском, то наполнялись трогательной мягкостью на самых драматичных моментах, как будто он вот-вот пустит скупую ностальгическую слезу. Это всегда пугало Джеймса, потому что он знал, что отец не такой. Отец никогда не распыляется на пустые эмоции, никогда не хвалит его и никогда не плачет. Честное признание, со всех сторон, выходило худшим вариантом: отец будет в бешенстве от содеянного, а мать.. Джеймс будто наяву видел разочарование в ее грустных карих глазах и молчаливый укор, давящий на плечи тяжелым гнетом. Привирать о деталях тоже виделось сомнительной идеей. Джеймс прекрасно понимал, что несколько наводящих вопросов от отца, и его история рассыпется как карточный домик под порывом ветра. Идея пришла сама собой. Он ведь хороший. И, главное, все знают, что он хороший. Барнс-младший никогда не дерется в подворотнях. Барнс-младший никогда не связывается с плохими компаниями. Барнс-младший — достойный сын своего отца со всеми причитающимися добродетелями. «Пусть так и остается», — с улыбкой предвкушения думал Джеймс, расшатывая языком пострадавший зуб. Солоноватый привкус заполнил рот, теплая дурнота колыхнулась в животе, комком подкатила к горлу. Отвратительно. Губы дрогнули, выпуская темную струйку стекать по подбородку, капать на воротник рубашки. Зрелище предстояло быть красочным. Стук в дверь отдается пульсацией в пострадавшей десне, эхом отражается внутри черепной коробки и вгрызается в виски. Глаза не желают фокусироваться на потемневшем от времени бронзовом кольце, которое привычно дергают пальцы. Ноги неприятно подрагивают, и Джеймс только сейчас осознаёт как же он устал. Так сильно устал… Его ждали. Тяжелая поступь загремела с той стороны, приближаясь с каждым мгновением. «Слава богу, что не мама», — успела промелькнуть в голове мысль, перед тем, как Джонатан Барнс рывком распахнул входную дверь. — Привет, пап… — тихо выговаривают подзапекшиеся от крови губы. Джеймс намеренно чуть прикрывает глаза, отдаваясь усталости подчистую, расслабляя тело, чтобы казалось, что он вот-вот отключится. В какой-то момент ему кажется, что он и правда может отключиться, ведь усталость ненаигранная, как и разбитое лицо. Больно. Суровые черты лица отца дергаются, плывут, перетекая из фирменного выражения «сейчас-ты-у-меня-получишь» в осторожное удивление. Но с прохода не отодвигается, перекрывает собой весь дверной проем. — Письмо понес сразу, как получил. Отдал Джо из рук в руки, все в порядке. — Джеймс решил сразу дать полный отчет о проделанной работе, чтобы не было сомнений в его компетенциях. — Он, кстати, привет передавал. Лицо Джонатана чуть смягчилось. Бури не будет. — А это? — кивок в сторону разбитой губы. Джеймсу очень не хотелось объясняться здесь, на пороге родного дома, в который он не мог зайти, когда очень этого хотел. Отец даже тут давил своим авторитетом, вязким, как зыбучий песок. Давал понять, кто главный. «Зайдешь, когда я позволю», — говорили его поза и холодный взгляд. — А.. случайно уснул на причале, и, когда проснулся, уже было темно. Пошел домой самым освещенным путем, но там.. — его рассказ прервал быстрый стук каблуков по паркету. Растрепанный образ Уиннифред Барнс проявился за спиной отца, чуть сияющий по краю силуэта в свете уличного фонаря. Потеснил собой высокую фигуру, вышел на первый план. «Мама чертовски красивая», — не мог не подумать Джеймс. Каштановые волосы вились непослушными кольцами, падали на плечи блестящим водопадом. Бледная кожа, высокие скулы, изящный разлет темных бровей, между которыми залегла упрямая морщинка, — все определяло ее как женщину прекрасную, утонченную, но с характером. Всегда немного дерганая, бойкая, меняющая эмоции по щелчку пальцев, тем не менее миссис Барнс всегда сохраняла особую стать, проявляющуюся то ли в осанке, идеальной даже за семейным столом, то ли в ее характере, не терпящем секретов и несправедливости. Вот и сейчас, едва ее взгляд упал на Джеймса (и внимательно оценил его состояние), образ матери словно смазался, поплыл, сменил несколько выражений за секунду. Раздражение, удивление, испуг, сочувствие. Казалось, сам воздух сгустился за этот момент, наэлектризовался, а копна волос Уиннифред увеличилась в размерах как шерсть разозленной кошки. С губ отца сорвался шумный вздох, будто бы он хотел что-то сказать, но не смог, слова застряли на полпути. — Господи, Джеймс, что случилось?! — Ее левая рука уже решительно отодвигала отца назад, когда правая цепко, но осторожно, схватила запястье Джеймса и потянула в освободившийся дверной проем. — И какого черта вы стоите тут? Джон, ты что решил поговорить здесь, в дверях? Когда твой сын в таком состоянии? — Нет, я думал просто.. — отец мялся в дверях, не зная куда себя приткнуть. Только Уиннифред на памяти Джеймса могла заставить Джонатана чувствовать себя неловко и не находить слов. — О, ты думал! — Глаза матери сужаются сильнее, дыхание учащается, еще чуть-чуть и в зрачках замелькают молнии. — Пойдем. — Это уже к сыну, и он послушно плетется за ней, еле успевая за решительной поступью. Миссис Барнс развивает бурную деятельность, не давая вклиниться ни Джонатану, ни испуганной служанке Джоди, примчавшейся из гостевой на звуки начинающейся ссоры. Джеймс послушно оказывается в кресле, и мать хлопочет вокруг, — наливает воду, колдует со всевозможными пузырьками из аптечки, аккуратными нежными движениями протирает лицо от крови и грязи. Глаза сосредоточенно изучают синяки и порезы, руки осторожно ощупывают на предмет серьезных повреждений, а взгляд, разозленный, колкий, нет-нет да метнется в сторону отца. — Рубашку тоже снимай давай. Хотя ее можно уже и ножницами срезать.. — В голосе матери плещутся шутливые нотки, и Джеймс понимает: «пронесло». Он смиренно стягивает рубашку, стараясь не хмуриться от боли в боку, и позволяет осмотреть все интересующее, зная, что неприятного разговора все равно не избежать. Мать, как будто читает его мысли: — А, пока я тут заканчиваю, ты можешь приступать к рассказу, — голос ее звучит мягко, будто заигрывая. Что ж, пришлось начинать представление. Джеймс вздохнул чуть печальнее, чем обычно, но без излишнего драматического надрыва, и начал повествование. — Все шло здорово. Как только получил письмо, я пошел в Рэд Хук, ну ты знаешь, обычной дорогой, мимо школы и фабрики. Джо был на месте, я ему отдал письмо, а он еще мне тростника дал, пошутил, что «за курьерские услуги». Приятный человек, очень внушительный! Улыбался все время и дела с отцом нахваливал. А дальше, как вышел от Джо, решил полежать на пирсе, — солнце так припекало, и к тому же там мальчишки валялись. Некоторые даже купались, представляешь? — Джеймс не знал, зачем на ходу придумал «мальчишек», но, как будто бы, если другие что-то делает, то и у него вполне есть на это право. А еще их присутствие делало само действие безопасней, что, несомненно, немного успокоит мать. Так и есть, взгляд Уиннифред смягчился еще больше, а рот тронула легкая улыбка. — Я и не заметил, как заснул. Проснулся, когда уже была ночь, хотя на берегу было полно людей. Ну я спокойно и пошел домой, вдоль фабрики, где свет ярко горит всю ночь. А потом мне наваляли дружки Джерри прямо на главной улице, то ли из кабака шли, то ли просто не в настроении были, а может все сразу… Конец вышел слишком скомканным по мнению Джеймса, и он ждал реакцию публики. — Джерри Хауэлла? — отец впервые подал голос. Джеймс кивнул, боясь, что неосторожный подбор слов подкосит его историю. — Я надеюсь, никто не увидел это позорище? Ничего нового, отец думает только о репутации. Хотелось усмехнуться, но Барнс-младший сдержался. «Позорищем там был только Джерри, когда начал протирать лицом мостовую.» — Конечно нет! — добавил в голос необходимую дозу возмущения. Естественно, как подающий надежды член семьи, в первую очередь он должен заботиться о ее чистом образе в глазах неизвестной общественности. — Я отбился как смог и рванул домой через старый квартал. Там мало людей ходит. Никого знакомого не встретил, да и так на меня никто не обратил внимания. — Боже, Джон, он мог пострадать, а ты думаешь о том, не увидел ли кто его? — Вся реплика пронизана разочарованием и будто бы нацелена пристыдить. — Но не пострадал, ведь так? — Отца явно задевает эта разочарованность в словах жены, и он ждет определенный ответ. — О, это ерунда! — Джеймс рисуется, расцветает широкой улыбкой. И улыбка эта искренняя, но не по той причине, которую он всем преподносит. «Джерри-Джерри, как же здорово было поставить на место Джерри.» — Пара ушибов, через неделю и следа не останется. Он сильно сомневался насчет этого, — каждый вдох вызывал укол боли где-то под ребрами, да и про зуб информация была лишней. — Видишь, Уинни, все обошлось, — голос отца как будто немного заискивающий, умиротворяющий. — Кстати, а как сам Джерри? Джеймс наивно приподнимает брови, разыгрывает искреннее недопонимание. — Ммм, не знаю, я ударил пару раз по напавшему и убежал. Не уверен даже, что это был Джерри, возможно он просто стоял в стороне, все случилось так быстро… — Уверена, что с ним все в порядке, Джерри большой мальчик, — Джеймс видит, как подергиваются уголки губ матери. Она тоже не в восторге от жирного злобного Джерри. — А теперь все, пора спать! Джеймс, вперед к себе, скоро принесу тебе какао. С корицей, как ты любишь. Кажется, все идет как надо. Отец удовлетворился рассказом, мать тоже не проявляет подозрительности. «Теперь дело за Хауэллом: его слово против моего.» В спальне Джеймса творческий беспорядок: книги навалены на прикроватном столике, письменный стол завален тетрадками и учебниками (разве что пылью не покрылись еще, так редко их брали в руки), из-под кровати торчат боксерские перчатки и коробка с ценностями, — туда отправлялись всяческие интересные артефакты, — монеты, которые отец привозил из путешествий, старые гильзы, стопка разномастных марок, выменянных у знакомых и соседей. Под подушкой же был спрятан трофейный журнал «Weird Tales», за который Джеймс отдал однокласснику настоящую пулю, — когда-то давно он стащил ее из незапертого шкафчика в комнате отца и остался незамеченным. Кровать казалась раем и пахла свежепостиранным бельем. Барнс-младший переоделся в чистые домашние штаны, откинулся на мягкий матрас и со стоном удовольствия завернулся в одеяло. Дурацкий день, полный на события, подходил к концу. Стук каблуков возвестил о появлении матери вместе с пряным запахом какао. Он слышал, как она присела на край кровати, поставила чашку на столик, а потом теплая рука скользнула в волосы, прошлась по виску. Прекрасный жест, полный нежности и материнской любви. Джеймс потянулся к ее ладони, позволяя и дальше ласково ерошить густую шевелюру. Почти задремал. — А теперь расскажи мне то, чего не было в версии для публики. Сонливость резко пропала. Рука продолжала умиротворяюще перебирать волосы, мягкими движениями сбивая мысли, вводя в легкий транс. — Но мам, я всё рассказал. — Он обернулся, уверенно ловя ее дерзкий взгляд. — Ага, конечно, прямо всё, — Уиннифред смотрит на него со смесью игривости и сочувствия. «Верь мне» — говорят ее глаза. — А то я не знаю, когда ты что-то недоговариваешь. Никому не расскажу, обещаю. Последний козырь, и Джеймс не знает, как ей отказать. — Я увидел, как банда Джерри зажала Стива в углу, и не смог пройти мимо. Они не хотели его отпускать, а потом так получилось… Что вышла драка. — Стива? — Да, его так зовут. Мы потом немного поговорили. — И этот Стив спровоцировал их? — Не-е-е, они хотели отнять у него деньги. И сбежать не давали. — То есть ты просто помог Стиву сохранить его деньги и унести ваши шкуры в целости и сохранности? Ну почти. — Уиннифред усмехается, проходясь взглядом по наливающемуся под глазом синяку. — Угу. И сбежал при первой же возможности, честно! — Ты все сделал правильно, Джим. — Легкий поцелуй трогает висок. — Отцу не обязательно знать о том, что Джерри наконец-то получил по заслугам, а сам факт этого сделает лучше жизни множества подростков. «Или хуже» — подумал Джеймс. «Если Джерри решит отомстить или возместить свое унижение за счет унижения более слабых.» — И спасибо, что рассказал, — почти шепчет мама. — Я очень ценю, что хотя бы мы с тобой можем быть искренними друг с другом. А теперь, сладких снов, Джим… Легкая горечь сквозит в этой фразе, и Джеймс понимает, что это укол в сторону отца, который никогда не мог быть искренним и хотя бы попытаться понять других людей сквозь свой реестр правил и запретов. — Сладких снов… — эхом откликается его голос, хрипловатый и сонный. Конечно он не рассказал ей о своей постыдной вспышке гнева. Но как же хорошо, что мама на его стороне. *** На следующий день Джерри в школу не пришел. Зато, пока Джеймс аккуратно пробирался по школьным коридорам от класса к классу, пытаясь не пересечься с жертвой своей вчерашней ярости, к нему домой наведался Хауэлл-старший. Со слов матери, он вломился в дом бешеным псом, с налитыми кровью глазами, красный, как ошпаренный кипятком. Залетел в кабинет к отцу, и далее оттуда раздавались только нечленораздельные ругательства и крики. Спустя минут двадцать Генри так же вылетел из комнаты, исходя злостью и алкогольными парами, и покинул их дом широкими шагами, пнув напоследок дверь. По всему выходило, что проблема была замята, потому как больше этот вопрос Джонатан не поднимал. Они снова разговаривали только за семейными ужинами и на не шибко важные темы: как дела в школе, как тренировки по боксу, какую оценку ожидать за экзамен. Джеймс отвечал односложно, по существу, и только с матерью они иногда затевали задушевные разговоры на солнечной террасе или в спальне перед сном, пока отец запирался в своем офисе, где работал и выпивал. Или выпивал и работал, сложно было сказать. Джонатан был из тех людей, кто может быть пьяным в дрова, но казаться совершенно вменяемым. Джерри появился в школе через неделю. Он все так же подпирал стены школьного коридора или дворовой пристройки, собирая вокруг себя самых отбитых хулиганов школы, но никакой мести не осуществлял, лишь зыркал злобно, стоило Джеймсу появиться в радиусе его взгляда. По мнению Барнса-младшего это значило только одно, — Джерри готовит особую месть, для осуществления которой нужно время или ресурсы. А может оба этих параметра сразу. Поэтому Джеймс держался настороже как в школе, так и по пути домой, а в остальные часы старался просто не пересекаться лишний раз с какими бы то ни было подозрительными компаниями. У него неплохо получалось. Два месяца в свободное от учебы время он приходил в Рэд Хук, который из нелюбимого района стал самым манящим и интригующим. Интуиция подсказывала Джеймсу, что Хауэлл затаился неспроста. Скорей всего отец запретил ему лезть к Барнсам, и тогда у Джерри остаются два варианта мести: срывать злость на случайных подростках или искать виновника унижения, а именно Стива. За первым, по крайней мере в школе, Хауэлл замечен не был, и Барнс-младший начал волноваться. Мысль о том, что из-за его вендетты пострадает Стив была безрадостной и вызывала стойкое ощущение несправедливости. Почему-то в глазах Джеймса Стив казался хорошим человеком, уж точно не заслуживающим унижения и побоев, хотя знал он его минут десять. Для осторожного Джеймса уже сам этот факт рождал диссонанс в голове: как можно доверять человеку или ощущать близость, когда вы даже почти не знакомы? Он затолкал эти мысли о доверии и справедливости поглубже. Все равно не мог разобраться. И вывел на первый план то, что никогда его не подводило: жажду приключений. Сначала он просто гулял по улицам Рэд Хука, вальяжно и со вкусом, как гуляет большинство школьников в жаркие дни после надоевшей учебы. Вертел головой на многолюдной Монтгомери-стрит, разглядывал толпы рабочих на Ист-Ривер, изучал повторяющиеся фасады складских кварталов на Айрис-стрит, усыпанные черными арками окон. В какой-то момент он верил, что Судьба вмешается, и Стив выйдет ему навстречу из темного перекрестка или подъездной двери, но быстро разочаровался и перешел к более практичной логике. Джеймс помнил два факта: Стив «живет недалеко» и его мать работает медсестрой. А значит искать следовало около больницы, которая, к счастью, в районе была одна, и та по сути последнее пристанище для туберкулезных больных и прочих, кого устроит чахнуть в промозглых обшарпанных палатах. Сам он никогда не был ни в этой, ни в других больницах, — мама всегда сама вызывала врачей домой. Но отзывы слышал. Однажды его одноклассник заболел чем-то крайне неприятным, — рассказывали, что он весь покрылся сыпью и лежал в лихорадке, пока его не забрали в ту больницу, где парень и умер спустя неделю, проиграв горячке. Больница выглядела уныло. Серый кирпич сочится влагой, обрастает скользкими нитями лишайников. Из под криво сколоченного порога пробивается кроваво-коричневая глинистая полоса, словно что-то медленно выползает из-под земли, бугрится, силится прорасти. — Вы знаете Стива? — спрашивает Джеймс у худенькой брюнетки на стройке регистрации. — Высокий, худой. Блондин. Голубые глаза. Его мать работает здесь, насколько я знаю. — Вы знаете, сколько медсестер здесь работает? — устало цедит медсестра в тон его вопроса. — Как ее имя? — Не знаю… но может вы знаете какую-нибудь из них, у кого есть сын Стив? Мне очень нужно его найти! — Он все еще не теряет надежды. — Не припомню. Прости, — девушке как будто жаль, что она не может помочь, и Джеймс больше на нее не злится. Пару вечеров он сидит на хлипкой скамейке перед больницей и разглядывает людей, снующих туда-обратно. Кто выходит, кто приходит. Пробует угадывать, где посетители, а где персонал, когда последние люди покидают здание до ночной смены. Боится оторвать взгляд, вдруг он не заметит Стива, если тот придет к своей матери. Потом приходит идея получше. Джеймс рисует большой плакат и размещает его над скамейкой. «Ищу Стива. Блондин, голубые глаза, высокий, худой. Не может пройти мимо несправедливости. Живым или мертвым.» Даже раскрасил его так, чтобы походил на старые розыскные листовки с преступниками. Первый день он внимательно смотрел за реакциями. Многие улыбались, некоторые праздно подходили и спрашивали, что за Стив, но никто не дал полезной информации. Со второго дня Джеймс стал приносить книги. Сидел с дурацким плакатом, поглощал главу за главой и иногда исподтишка поглядывал на вход, вдруг повезет. Дома, после семейных ужинов, мама подшучивала над ним, пока Джеймс расхищал ее библиотеку приключенческих романов: «Никак девочка нравится? Читаешь, остепенился..» Он отшучивался в ответ: «Не-е, мальчик!» Уиннифред лишь таинственно улыбалась краешками губ, как будто, если бы Джеймс действительно заинтересовался мальчиком, то она была бы не против. Так прошли несколько недель, — выбираться удавалось не каждый день, к тому же под конец его увлекательной вахты начались дожди. Он взахлеб дочитывал «Одиссею капитана Блада», переместившись со скамейки под козырек дома напротив больницы. Если бы не интересное чтиво, Джеймс бы уже давно бросил затею промерзать на разваливающемся крыльце пока огромная лужа сантиметр за сантиметром подползает к ногам. По крайней мере так он себе говорил. «Я здесь просто читаю на свежем воздухе, а Стив, если встретится, всего лишь приятное дополнение.» Смеркалось. Дождь лил как из ведра, протекая струйками холодной воды сквозь навес. Терпение Джеймса закончилось, когда одна из таких струек бодро затекла ему за шиворот, и он сделал вывод, что дочитать будет комфортней в своей комнате, теплой и светлой в противовес мрачной промозглой улице. С доков веяло тяжелым рыбным запахом. Тусклые огни уже появились в палатах напротив, пробиваясь блеклой аурой сквозь рваные белые шторы. Джеймс исподлобья смотрел на гниющий город, залитый водой и исторгающий густую глину из своих недр, и думал о том, что верно именно так выглядел Инсмут из недавно прочитанного в журнале рассказа Лавкрафта. Мокрый, затхлый и воняющий рыбой. Разве что люди по улицам ходили нормальные, — суетились, перебегали от навеса к навесу, несли над собой импровизированные зонты из одежды или картонок, как будто бы это могло защитить их от ливня. Он встал, прислонил плакат к стене и направился домой. Последняя медсестра выбежала из больницы, едва не упав на скользком крыльце, быстро глянула на плакат и скрылась в ближайшем темном переулке. Джеймс уже видел ее раньше, — блондинка с тем же цветом волос, как у Стива, и добрыми глазами. Если бы женщина так быстро не сбежала, наверное он бы подошел к ней и попробовал заговорить, попытать счастье. Но вместо этого понуро поплелся домой. Книгу спрятал под майку, чтобы не промокла, — мамина. И неважно, что дождь уже везде: в ботинках, под одеждой, разглаживает отросшие волосы, лепит каштановые пряди на лоб. Он чувствует, скоро что-то изменится. Как будто его читательский кружок уже не просто досуг, а испытание, и нечто свыше оценит его старания в самом скором времени. Ночью ему снятся волки. Черные звери играют в лесу под луной, резвятся между массивными стволами. Маняще горит в чаще огонь. Клубится серый дым над крепким деревянным домом, лижет раскидистые кроны, и падают вниз ржавые листья, вонзаясь в сплетения вековых корней. *** Следующий день начался тяжело. Джеймс проснулся без сил и долго не мог заставить себя подняться. Сон будто не хотел отпускать его, упрямо затягивал обратно. Синяки под глазами были настолько выразительны, несмотря на здоровые восемь часов сна, что Уиннифред обеспокоилась, не простудился ли сын после вчерашней прогулки под дождем. Впрочем, симптомов простуды он не ощущал, лишь острую высасывающую усталость, о чем матери естественно не признался. Дорога до школы и сам процесс учебы прошел мимо него, — Джеймс будто бы погружался в транс, не засыпая. Нет мыслей, нет эмоций. Энергосберегающий режим. Это было странное чувство, непривычное, ускользающее от попытки познать. Джеймс даже собирался после школы отправиться домой и залечь спать, сбросить вязкую паутину усталости и запить ее теплым какао. Но что-то внутри упрямо твердило: «сегодня нам повезет», — и, с чувством нарастающей тревожности, Барнс-младший бредёт к больнице, в кирпичные недра фабричного района. Плакат кто-то стащил, видимо для защиты от вчерашнего ливня. На ступеньке, где еще вчера Джеймс созерцал сентябрьский ливень, сидел Стив. Сил хватило только на то, чтобы растерянно хлопать ресницами, пока Стив изучал его, подперев голову рукой. — Мама сказала, что кто-то разыскивает меня с плакатом из вестернов, и первое время я думал, что это те парни решили поквитаться. Но вряд ли даже мой самый злейший враг стал бы мокнуть под дождем в попытке выследить. Я же не супершпион в конце концов, — улыбается Стив. — Думал, встречу тебя возле того бара, приходил несколько раз. Джеймсу хочется от безнадеги закрыть лицо рукой и никогда ее не убирать. — То есть ты, предполагая, что банда захочет отомстить, пошел за мной в то самое место, куда они очевидно бы пришли искать тебя? — Мм… я не думал об этом с такой стороны, — голубые глаза задумчиво смотрят вверх и немного вправо, на Джеймса. — Но звучит логично. Барнс-младший мог только устало выглядывать из под пальцев. — Ладно тебе, ничего же не случилось, — Стив встает со ступеньки и уверенно подходит к нему. В глазах смешинки, а улыбка в тон сентябрьскому солнцу. Он чуть выше ростом и заметно худее, чем Джеймс. Одежда поношенная, но аккуратно залатанная и чистая. Стоит, протягивает руку. «Не сердись.» «Мир?» «Давай дружить?» Все сразу в этом жесте, и Джеймс не может не ответить на него, хотя и зол на столь безответственное поведение. Ему же не 5 лет! Они идут на пристань, и уже все равно на усталость. Стив взахлеб рассказывает о том, как он мечтает поступить в художественную школу. Как когда-нибудь в светлом технологичном будущем справедливость захлестнет весь мир, и не будет ни войн, ни бедности. Как люди станут лучше и начнут помогать друг другу вместо воровства и злобы. Его наивность поражала Джеймса и вместе с тем восхищала своей пылкостью и напором, искренней верой в благие мечты. И он слушал и слушал, развалившись на деревянных мостках, где еще совсем недавно подозревал Рэд Хук в чем-то опасном и мистическом. Жарко припекало солнце, тихо плескалась мутная вода, все было прекрасно. — Ты похож на Баки, — выдает Стив после долгого изучающего взгляда. — Что? — Баки. Пес моих соседей, Джона и Элис. Джон хотел назвать его Бакс, а Элис — Лаки, в итоге сошлись на Баки, получилось очень необычно, — мечтательно рассказывает Стив. Запинается, увидев меняющееся выражение лица Джеймса, и снова частит. — О, нет, не в смысле я сравниваю тебя с собакой! Баки — самый лучший пес, умный и верный. Он даже один раз спас их от грабителей, представляешь? Совсем, как ты меня. И шерсть у него по цвету как твои волосы. Точно, сейчас! Стив роется в сумке и выуживает оттуда блокнот. Листает, находит нужную страницу и передает Джеймсу. На рисунке — чудовище, похожее на волка, но цвет шерсти и правда очень напоминает волосы Барнса-младшего. И нарисовано недурно. — Да, правда, — вынужден согласиться Джеймс. — И звучит интересно. Могу я еще посмотреть? Он кивает на альбом, и Стив сначала хмурится, а потом разрешает. Альбом полон набросков всего и сразу. Академические портреты чередуются с исчерченными листами, похожими на комиксы. Фантастические существа перемежаются с натурными зарисовками. Явно домашние натюрморты, очертания предметов быта, пристань Ист-Ривер, графичный сказочный лес. Джеймс словно окунается в новый мир, полный фантазий и образов, где уживаются вместе столько разных стилей и объектов, что диву даешься. Это кажется прекрасным. Он восторгается, многословно выражая свои мысли, и Стив краснеет. Не привык к похвале, понимает Джеймс. Вечер застает их на том же месте, и Стив продолжает мечтательные «а что если”. Рассказывает о том, что когда-нибудь люди побывают в космосе, и изучат планеты, и потрогают руками звезды. Джеймс показывает ему все созвездия, которые помнит из маминой книги по астрономии. Рассказывает про Ориона, резвящегося в небесах со своими псами, про Немейского льва и многозвездную Гидру, про малозаметную Волчью Пасть, вездесущую Колесницу Фрейи и звезду моряков — Палец Аурвандиля. Иногда берет прохладную руку Стива и направляет на необходимую звезду, когда тот не понимает куда смотреть. Синие в темноте глаза каждый раз загораются радостью и узнаванием. Джеймсу это нравится, никто никогда не слушал его с таким интересом. Не зря выходит книжки читал. Когда загораются костры рабочих, Стив с сожалением возвращает их в реальность, где подросткам нельзя шастать по портовым районам по ночам, особенно в свете последних событий. Они продолжают болтать, пробираясь вглубь района и, на развилке с Коламбия-стрит, Стив пишет Джеймсу на ладони свой адрес. — Я познакомлю тебя с Баки! — кричит он на прощание и скрывается в переулке. Джеймс не может сдержать улыбку. Он чувствует тепло понимания и радость общения, жадно смакует каждое доброе слово в свой адрес. На это можно и подсесть. Кроме мамы никто не общался с ним так. На этом топливе Джеймс по ощущениям мог жить полжизни.