Это была не весна

Понедельник шестого октября запомнился не только снегом и рекордно низкой температурой в начале осени в далёкой от столицы Сибири, но и им... Из-за выгула собаки я, как обычно, припозднилась в школу. Я никогда не опаздывала без веской причины, но привычка приходить за пять минут до урока у меня странным образом отложилась именно в одиннадцатом классе. Ничего интересного по пути не было, кроме попыток удержаться на замёрзшей слякоти и обогнать медленных впереди идущих людей. Выкинув мятную жвачку в урну школьного двора, я вошла в здание. Здороваясь со всеми подряд и аккуратно расталкивая запутавшихся в сменке первоклашек, я протиснулась к свободной лавочке. Я слегка задумчиво повернула голову в сторону входа, заметив непривычную фигуру: рядом с дежурными учителями стоял какой-то парень. "Парень да парень. Наверное, кто-то из старшеклассников..." — подумала я, вытаскивая из сумки школьные туфли. Оставалось пять минут до начала уроков, и времени на разглядывания особо не было. Но, выходя из гардероба и цепляя на жилетку бейджик, я остановилась у зеркала поправить галстук, и вдруг в отражении я увидела пару глаз. Чужих. Парень, что всё ещё стоял рядом с учителями, как отщепенец, внимательно следил за моей рукой на галстуке через поверхность зеркала, а заметив мой взгляд, он не отвернулся. Наоборот, задержался на мне на ещё одну секунду, изучая, и только потом отвернулся к учителям, которые с уставшими вздохами и сонными лицами отчитывали бессменочных и бессовестных подростков. Я двинулась ко входу. И тут через гитарное соло и барабанную партию в "Маршалах" прорезался голос стоявшего парня. Это были секунды, пока он грубоватым и далеко не детским голосом что-то ответил учителю. Я не услышала ничего конкретного. Но глубокий низкий тембр поразил меня. А потом даже не оглянувшись на него, я прошла мимо. Каждый понедельник в любом учебном заведении начинался одинаково — с гимна. Все встали, вытянулись и на три минуты застыли. Каждый думал о своём, а не о якобы пробуждающемся внутри патриотизме. А после, только все успели рухнуть на лавочки, скрипя партами, дверь в кабинет открылась. Пухлая рука директрисы жестом подозвала нашу классную в коридор. Я, как обычно, пыталась найти удобное положение на сегодняшний день, пробуя разные позы: то лёжа головой на парте, то вытянув руки, то подперев подбородок или щёку ладонью, то распрямив плечи и сложив руки на груди. В это время моя соседка по парте и её подружки за моей спиной начали о чём-то переговариваться, иногда прерываясь на противное хихиканье. В одном углу сидела группа аутсайдеров, в другом — курящих. Ребята, нагибаясь к парте и прикрываясь сумками, по очереди затягивались вейпом. Парни из перешедшего класса, которых мы коротко называли Орлами, сидящие в конце среднего ряда, взорвались приглушённым смехом от непонятно чего. Гера и Саша с третьего ряда зашептались о новом просмотренном недавно сериале. Группа Полотенчики у окон начали живо обсуждать какого-то парня и свои чаты. Другие сидели молча, листая ленту в телефоне. Неожиданно дверь кабинета дёрнулась, и весь шум стих. Елизавета Александровна с суровым выражением лица заглянула в класс, её глаза скользнули по нашим лицам. Потом она что-то кивнула директрисе и открыла дверь шире. Новенький вошёл в класс. Тот... ...из коридора. Он замер перед интерактивной доской, разглядывая своих (теперь уже) одноклассников. Нас. — Так, ребята, у нас пополнение, — Елизавета Александровна сделала неловкую паузу и, заметив не очень воодушевлённое настроение подростков, с улыбкой пошутила. — Прямиком из Германии, да? Парень искусственно улыбнулся одними губами и кивнул на слова преподавателя, расправляя плечи и тупя взор в пошарпанный линолеум. По классу прошлась волна шёпота. Кто-то хмыкнул, кто-то усмехнулся, кто-то вообще не услышал. Взгляд парня забегал вслед за шумом. Он слегка нахмурился, толком не понимая, что всё это значит. Я сидела на первой парте и видела всё. Он стоял прямо передо мной, не имея возможности скрыться от моего любопытного, изучающего взгляда. Я сразу заметила его инородность. Не в том смысле, что он был новеньким в классе, а в том, что он был чужим здесь. Не местный. Ещё и немец. Если бы я могла присвистнуть, я бы это сделала: иностранец в глухой Сибири. Что он здесь забыл? Весь его вид просто кричал о своей непринадлежности этому месту, этой школе, этому городу, этой стране. Он едва был одет по форме, что никак не сходилось с нашим "лучшим" классом на параллели, да и в школе в целом. Конечно, его можно было бы перепутать с классами помладше, где дисциплина хромает, но его высокая, крепкая фигура сформировавшегося человека не позволяла его отнести к девятикласснику. Он был больше похож на студента третьего курса или на парня, отслужившего в армии. Короткая стрижка, чёрные начищенные туфли, брюки по размеру, не заправленная в них белая рубашка и отсутствующий галстук. Черный рюкзак повис лямкой у него на плече; казалось, он был пуст. Он не был похож на человека с разгульным образом жизни или неопрятностью: рубашка был поглажена, а его лицо было гладко выбрито. Он просто выглядел иначе. Будто взрослее. — Ребята, это Райнер Браун, — продолжила классная руководительница, положив руку на плечо парня, что был выше её на голову или полторы. Парень вздрогнул от прикосновения, обернулся через плечо, будто не знал, кто его тронул, и наконец кивнул. — Он чё, по-русски понимает? — своим тихим голосом риторически спросила моя соседка Марфа, но парень её расслышал. Не обращайте внимание, она никогда не отличалась умом и сообразительностью. — Достаточно, — ответил новенький. Соседка восприняла его тон враждебно и, как делала всегда, начала бубнеть себе под нос что-то бессвязное. Я же внутренне содрогнулась от его грубого немецкого баритона. Что-то сокрушительно манящее было в его резком от природы выражении. Та идеальность в фонетическом смысле, с которой он произнёс это одно-единственное слово, заставила сердце йокнуть. Кому-то его ответ мог показаться не совсем уместным, слишком вычурным или злым, но я влюбилась в его голос с первой секунды. Только когда парень пошёл вдоль рядов в конец класса, чтобы занять своё место, я опомнилась, перестав пялится на новенького немца. "Майн фюрер..." — шутливо-иронично подумала я, прикрывая глупую улыбку рукой. Прослеживая за тем, как он садится на заднюю парту к "аутсайдерам", я заметила других девочек. Практически все бесцеремонно так же, как и я — что возмутительно! — пялились на Брауна. Чёртовы конкурентки! Но что там говорить? — новое лицо заинтересовало и парней. Самый любопытный — Толя, умник-бурят, не скрывая интереса, повернулся на 180 градусов к парню, чтобы поглазеть. "Разговоры о важном" начались совершенно не к месту. Часть ещё смотрела на иностранца, как на заморскую диковинку (хотя он ею и являлся), часть прильнула к экрану доски, слушая приветствие ведущего. — Верните лысого! — незамедлительно бросила я, недовольно указывая на мальчишку на экране, как только запустился приветствующий ролик. Вера — вечно хохочущая невпопад соседка сзади взорвалась от смеха, за ней её подружка Даша, засмеялась, хлопая рукой по столу. — Тебе же он не нравился, — между приступами ржача сказала Вера. Я, не поворачиваясь и смотря на классную руководительницу, сквозь улыбку сказала: — Так он подстрижен был так, будто его в армию сдают. Ну ладно лысый, а этот! — я снова указала на совсем юного, очевидно плохого русского актёра, — Он же совсем никуда не годится! Классная тоже засмеялась, прикрывая рот аккуратными тонкими пальцами. Она тоже добавила шутливый комментарий про нового ведущего. Остальные в классе либо делали вид, что слушают, утыкаясь в телефоны, либо с каменными лицами слушали мои подтрунивания над парнем на экране. С горем пополам досмотрев обязательную программу, Елизавета Александровна с выражением "ой, вспомнила!" достала листок и ручку. — Давайте раскидаем даты защиты проектов, — от её вопроса послышалось шевеление за партами и переговоры. — А когда защита? — спросила Даша. — Сразу после каникул и до самого конца, — я повернулась к однокласснице (имею привычку видеть собеседника), мой любопытный взгляд скользнул от глаз старосты к углу, где притаился новенький. Он с нахмуренным выражением лица внимательно слушал, держа ручку и блокнот, и пытался разобрать, кто и что сказал, слегка наклонив голову в сторону говорящих. Я быстро повернулась назад. Пять минут и весь класс был расписан на дни защиты. — Какая у нас хорошая компания, — радостно заговорила староста, обращаясь к Вере, — И ты со мной, и Аня, и Катя. Я хмыкнула. — Только не думай, что тебя это как-то спасёт, — сухо ответила я Даше, складывая руки на груди. Даша замолкла. За ней звонок оповестил всех об окончании первого урока. Все поднялись, стремясь покинуть класс. Я оставалась на месте, пропуская в проход ребят с задних парт, одновременно шутя с Елизаветой Александровной. Пропустив бо́льшую часть, я подошла к учительнице и стала болтать ни о чём, почти сев на парту перед её столом. Райнер встал из-за парты одним из последних. В кабинете нас осталось трое. Он направился к столу классной. Стоило ему подойти, и я уловила резкий на первых порах и раскрывающийся к концу сладкий аромат его одеколона. — Райнер, заправься, пожалуйста, — ещё слушая мой рассказ про онлайн-школу, сказала Елизавета Александровна. Райнер склонил голову. Мы обе повернулись к нему. — Заправься, — повторила женщина вежливым и добрым тоном, жестикулируя, будто прячет воображаемую рубашку в брюки. Парень в недоумении и с лёгким смущением наблюдал за игрой рук. — Как я. Видишь? — видя его замешательство, я показала на свою рубашку, уходящую под юбку. Браун издал звук осознания и, немного отойдя в сторону и отвернувшись, слегка суетливыми движениями исправился. Я продолжила диалог как ни в чем не бывало, ещё больше отклоняясь на парту под собой. Я совершенно не смотрела на парня, хотя, признаться, желание было. — Вы ещё не проверяли наши олимпиады по литературе? — продолжила я. — Нет, — со вздохом ответила классная, — пока нет. — А кто будет проверять? — Ваши работы я взяла на себя. Я понимающе улыбнулась и качнула головой. Райнер, явно раздраженный своей оказией, подошёл снова. — Я... — вставил он в мой монолог о заданиях из олимпиады. Елизавета Александровна и я прервались. — Я хотел узнать... — он подбирал в голове слова, обдумывая произношение, чтобы снова не попасть впросак. — О... Об проекте, — грубо выговаривая каждый звук, закончил он. Мы с классной переглянулись. Затем она в двух словах начала объяснять, что за проект и зачем он был нужен. — Так у нас же уже приём письменной части начался. Ему снимут баллы за позднюю сдачу работы? — поинтересовалась я. Взгляд новенького обратился ко мне. Его зоркие глаза с немым вопросом смотрели в мои. — Думаю, здесь особенный случай. Давай сделаем так. Я всех предупрежу, мы запишем тебя на последние недели защиты, чтобы ты мог подготовиться, — карие глаза преподавателя убедились в его понимании происходящего, и она снова заговорила, — а пока придумай тему до конца недели. Дальше я расскажу, что делать. Можешь ещё поспрашивать ребят, — она кивнула на меня, — и надень завтра галстук. У нас так положено. — Я... понял. Спрошу. Моё шальное сердечко снова дрогнуло от его голоса. Слишком приятен. А ведь для кого-то он был груб, не отёсан. Но для меня — мёд для ушей. Так теперь ещё Елизавета Александровна указывает на меня как на помощника. Я хоть и не люблю брать ответственность за подобное, неожиданно для самой себя обрадовалась. Поработать с новеньким звучит не так уж и плохо. Особенно его голос звучит неплохо... — А во сколько завтра олимпиада по английскому? — спросила я, чтобы задержаться здесь, рядом с ним, ещё на секунду. — Не смотрела ещё. — А может... Или уже поздно записываться? — наши взгляды с Брауном пересеклись. Опять. Он снова нахмурил брови. Каждая фраза — ребус, на разгадку которого у него было не очень много времени. — Может ему тоже написать английский? — предложила я. — Ты ведь знаешь английский? — обратилась я. Он запоздало кивнул. — Наверное, получше, чем нас тут учат. Классная встала из-за стола, готовясь к новому уроку, и пожала плечами на моё предложение. — Можно, почему нет. Будешь участвовать? Райнер снова кивнул, даже не осознав до конца, на что он только что подписался. Очередной звонок заставил нас прекратить болтовню и пойти на уроки. Мы вынырнули из кабинета в стремительно пустеющий коридор. Снующие ученики заскакивали в кабинеты и толкались, мчась вперёд. Без слов и объяснений я направилась вниз, в кабинет математики. Райнер, слегка потерянный в пространстве, замер, оглядывая коридор и бегущих детей, и только потом двинулся вслед за мной. Я знала, что он идёт, но не возилась в ним как с маленьким, водя за ручку. Я лишь оглядывалась через плечо. Идёт — значит, всё в порядке. Я постучала в кабинет и скороговоркой сказала: — Здравствуйте, извините за опоздание, можно войти. Я прям почувствовала, какое выражение приняло лицо Райнера. Он явно не успел понять моих слов. Математичка кивнула нам входить. Я приземлилась на свою первую парту на центральном ряде, Райнер пошёл на камчатку класса. Урок был наполнен усталыми вздохами подростков, которые едва ли понимали стереометрию. Единственные, кто был в теме — самые умные ребята: Толя-бурят, мы постоянно шутили, что он отличник только из-за своих волшебных очков, Аня Золоторёва — странная с виду девочка с баклажанового цвета волосами, но с иногда смелыми и гениальными мыслями, и Лиза — отличница из компании Полотенчиков, перешедших в наш класс после девятого. Они своей группкой постоянно на всех смотрели, закатывая глаза и переглядываясь. Я была кем-то посередине: я могла жалобно говорить, что ничего не понимаю, в голове понимая гораздо больше, чем разбиралось в теме большинство, а могла тихо поправлять нашу рассеянную математичку. Снова звонок. Снова перемена. — Ребята, давайте на выход! Надо проветрить кабинет, — попыталась скомандовать женщина. Конечно, её послушали единицы. Тем более, она сама покинула кабинет. Окна открыли, впуская холодный свежий утренний воздух. Основная масса класса переместилась. Часть ушла. Часть сгруппировались у разных парт: покурить, потрындеть, списать домашку. В классе было шумно и тепло, но определённо лучше, чем в коридоре, где носились бешеные первоклашки с ором и визгом. Здесь это жужжание и гомон чувствовались глуше, не так явно. Я достала из сумки сборник рассказов Бунина. Не то чтобы мне хотелось показаться умной, просто ЕГЭ по литературе никто не отменял. Наушники разрядились, и пришлось вчитываться в "Антоновские яблоки" с бо́льшим усердием. Но как бы я не старалась, строки плыли, а слова скакали по странице. Я перечитывала предложение снова и снова, не понимая его сути. Всё из-за них... В конце класса вокруг новенького немца собралась группа девушек. В основном это были тихони — одиночки, не нашедшие себе достойной компании. По определению я относилась к этой касте, по факту — нет. Я была одна, но не одинока. И в этом была разница. Или... я убедила себя в этом. Во всяком случае, эти тихони, староста Даша, её верная подруга Вера и её подружка, она же моя соседка по парте, Марфа. Я повернулась посмотреть на это столпотворение. Бедняга... Райнер с стеснением (в плохом смысле этого слова) глядел то на одну, то на другую. От лавины вопросов он слегка терялся, но это было заметно только по его небольшим паузам, когда он задумывался над вопросом. Его практически не было видно за спинами девушек, но его напряжённые пальцы, охватившие край стола, будто защищая, говорили о многом. Не буду скрывать, мне хотелось с ним поговорить, узнать больше о нём, Германии и его жизненных обстоятельствах. Но становится одной из них — надоедливой, назойливой мухой со списком вопросов — мне не хотелось. Я вернулась к Бунину. Вернее попыталась. В конце концов, я поняла — читать бесполезно. Мне слишком интересны не их вопросы, а его ответы. Он притягивал меня своей чужеродностью, что хотелось раскрыть его душу, как лягушку на препарировании, и изведать каждый уголок. Я делала вид, будто читаю, хотя на самом деле прикрыла глаза, слушая непривычный для меня, но до безумия приятный голос. — Как тебе Россия? Нравится? — спрашивала Марфа. — А ты давно приехал? — говорила староста. — А как тебе жилось в Германии? — продолжала Вера. — А почему переехал? — заваливали его вопросами девушки, словно это соревнование: "Кто больше вопросов задаст?". Браун отвечал по порядку и сухо: — Пока не нравится, — он даже не пытался это скрыть. — Здесь вторую неделю. В Германии лучше. Так получилось. Девушки, заметив холодность Брауна, отстали и разошлись по своим партам. Только староста, Даша Управлёва, подойдя ближе к его столу с слишком доброжелательным, притворным тоном сказала что-то о помощи. Ещё один урок геометрии тянулся зануднее предыдущего. Я пыталась понять тему, и даже частично успешно, но голова была занята не тем. Я всё крутила в голове его ответы. "Каково это оказаться в чужой стране? В другой школе? Он здесь вряд ли по своей воле. Я бы не смогла... Наверное, он оставил там своих друзей, родной дом, интересы и, может, кого-то более значимого... Ужасно, наверное..." — думала я. К слову, меня часто считали злой в классе, ведь я не улыбалась всем подряд и не говорила, что мои дела в порядке. Меня видели жёсткой и безжалостной, ведь я говорила "заслужил", если кто-то жаловался на двойку. Но я... я в глубине души знала, что я не такая. Не такая, какой они меня считали. Я была глубже, страннее, многограннее. Я оглянулась на Райнера через плечо, не знаю, что я хотела там увидеть. Он списывал с доски решение. Его взгляд оторвался от тетради, поднялся на доску, пробежался по меловой записи, потом скользнул... ко мне. Я сразу отвернулась. Не от смущения или страха, хотя и то, и то я почувствовала жжением ушей. Просто не хотелось заставлять его чувствовать себя... неловко. Ему и так тяжело. Я лишь хотела проявить сочувствие и эмпатию к его ситуации, но пока было рано... Мне свойственно много думать и переживать, о том, чего зачастую нет.