Prime Mike

Презентация Майка Уилера произошла на второй день после того, как Уилл Байерс исчез. Это было неправильно. Всё было неправильно. Тело ломало так, словно кто-то выкручивал кости из суставов, температура взлетела до сорока, и медсестры в больнице Хокинса бегали вокруг его кровати с испуганными лицами, вкалывая успокоительные, которые не действовали. Мать, Карен, плакала в коридоре, потому что её сын метался в бреду. Майк менялся и требовал вернуть своего лучшего друга. Он знал. Майк знал. Он знал, что Уилл вернётся. Знал, когда открывал глаза, мокрый от пота, с криком, застрявшим в горле. Знал, когда его пальцы впивались в простыни, а ногти ломались о металлические поручни кровати. Его новое, чужое тело требовало, требовало, требовало только одного: чтобы Уилл был рядом. — Это нормально, — сказал врач его матери, когда она, обессиленная, рухнула на стул рядом с его палатой. — У них с Уиллом сильная эмоциональная связь. Дружба с детства. Его организм ищет якорь, а Уилл Байерс — самый сильный якорь, который у него есть. Карен тогда кивнула, вытирая слёзы, и поверила. Майк тоже хотел верить. Потому что альтернатива — то, что его Альфа, новая, дикая, только что проснувшаяся внутри, уже выбрала себе пару — была слишком страшной, чтобы думать о ней в двенадцать лет. В их роду никогда не было Праймов. Уилеры были классической, даже скучной семьёй: его мать, Карен, — омега с мягким, цветочным запахом, отец, Тед, — самый обычный альфа, чьи феромоны разве что могли заставить соседского пса зарычать. Никаких выдающихся генетических линий, никаких секретов. Прайм-альфа — это редкость. «Альфа среди альф». Тот, перед кем склоняются даже самые сильные, чьё присутствие заставляет воздух сгущаться, а инстинкты — замирать. И это идеально подходило Майку Уиллеру, который обожал лидерство и контроль. Когда Уилла нашли, живого, Майк уже вышел из больницы. Его новое тело казалось слишком большим, слишком громким. Он чувствовал запахи, которые раньше не замечал: страх своей матери, резкий тестостерон отца, лёгкое напряжение медсестёр. Но среди всей этой какофонии он ждал только одного — запаха Уилла. И он почувствовал его. Сладкий. Тонкий. Как ваниль и что-то ещё, чего Майк не мог определить, но от чего его клыки начинали ныть, а в груди разгоралось жаркое, удовлетворённое тепло. Он ворвался в палату раньше, чем медсёстры успели его остановить, и рухнул на колени рядом с кроватью, вцепившись в бледную руку друга. Уилл тогда слабо улыбнулся, и его запах стал чуть сильнее, чуть слаще. «Я знал, что ты вернёшься», — прошептал Майк, утыкаясь носом в его запястье, чувствуя под губами тонкую кожу, под которой бился пульс. Его Альфа довольно заурчал, впервые за эти дни ощутив покой. --- В тринадцать, когда они снова начали собираться в подвале для игр в Dungeons & Dragons, Майк впервые попытался пометить Уилла. Это случилось после особенно долгой сессии, когда Лукас и Дастин ушли, а они остались вдвоём, разбирая фигурки. Майк сидел на полу, прислонившись к дивану, а Уилл возился с коробкой рядом, и его шея была так близко, так опасно близко. Майк не думал. Он просто потянулся, уткнулся носом в то самое место, где, как он знал, у других альф и омег были пахучие железы, и сильно, почти грубо, потёрся щекой, оставляя свой запах. Уилл замер. Майк почувствовал, как под его губами разливается тепло, как сладкий запах усиливается, становясь почти осязаемым. — Майк? — голос Уилла был тихим, но в нём не было страха. Только любопытство. — Ты пахнешь, — выдохнул Майк ему в кожу, и от этого слова по его телу прошла дрожь. — Ты всегда пахнешь. — Наверное, потому что я ещё не принял душ, — рассмеялся Уилл, но не отодвинулся. — Ты тоже. Майк тогда промолчал. Он просто сильнее вжался лицом в шею друга, вдыхая этот пьянящий, сводящий с ума запах, и чувствовал, как его Альфа довольно жмурится, как кот, наконец получивший сметану. Уилл воспринял это как игру. Как часть их странной, особенной дружбы, где лидер их маленькой стаи имел право так делать. Майк позволял ему так думать. Он позволял всем так думать. Потому что правда была слишком опасна. --- В четырнадцать Лукас представился Альфой. Обычным Альфой. И всё пошло наперекосяк. Майк, будучи Праймом, мог контролировать свою реакцию на чужие запахи. Он учился этому. Но Лукас, чей альфа-инстинкт только пробудился, не умел. Их игры в подвале, которые раньше были убежищем, теперь часто заканчивались тем, что Лукас начинал рычать, глядя на Майка, а Майк даже не замечал этого, потому что его феромоны вырывались наружу каждый раз, когда рядом был Уилл. — Твою мать, Уилер, убери свой чёртов запах! — кричал Лукас, вжимаясь в стену, когда в очередной раз не выдерживал давления. Майк поднимал взгляд от карты, которую они рисовали с Уиллом, и лишь раздражённо приподнимал бровь. Он не чувствовал, что делает что-то не так. Он просто был рядом с Уиллом. Остальное было не его проблемой. — Я ничего не делаю, — отвечал он ровно, и его Альфа вставал на дыбы от удовольствия, видя, как даже другой Альфа вынужден подчиняться. Уилл, сидевший между ними, лишь переводил взгляд с одного на другого, хмурясь. — Вы оба невыносимы, — говорил он, отбирая у Майка карту. — Лукас, прекрати рычать. Майк, просто... дыши спокойнее. Майк послушно кивал, но ничего не менялось. Он не мог заставить свою Альфу замолчать, когда Уилл был рядом. Не хотел. В тот же год Джейн, которую они называли Эл, проявилась как омега. Она была сильной, умной и совершенно не подходила Майку. Под натиском Лукаса и Макс, которая тогда ещё была бетой, они начали «встречаться». Майк никогда не называл это так. Он просто позволял Эл сидеть рядом с ним за обедом и иногда, когда никто не видел, брал её за руку. Но его Альфа не реагировал. Её цитрусовый запах был приятным, но вызывал только лёгкое головокружение и желание отодвинуться. Он не метил её. Ни разу. Никогда не подходил слишком близко, не вжимался носом в её шею, как делал с Уиллом. Потому что внутри него что-то упрямо кричало: «Не та». Его Альфа сходил с ума по сладкому запаху лучшего друга, который, по мнению всех, был бетой. Когда они расстались — быстро, тихо и без слёз — Майк почувствовал такое облегчение, что чуть не рассмеялся прямо на перемене. Он схватил Уилла за руку, потащил его в пустой класс и, усадив на подоконник, уткнулся носом в его запястье, растирая свою метку поверх тонкой кожи. Уилл хихикал, щекотал его свободной рукой, но не сопротивлялся. — Ты как кот, — сказал он, когда Майк, довольно урча, прижался губами к пульсирующей точке на его руке. — Мяу, — ответил Майк, и они оба рассмеялись, а его Альфа урчал громче, чувствуя, как сладкий запах окутывает его, принимает, признаёт. --- К концу того года Макс проявилась как Альфа. И всё стало сложнее. Теперь в их маленькой стае было три Альфы: Прайм-Майк, обычный Лукас и новоиспечённая Макс. И одна Омега — Эл. Двое ещё не определившихся — Дастин и Уилл. Вся симпатия между Лукасом и Макс, которая была такой яркой и очевидной, исчезла, как только она представилась. Альфа не может быть с Альфой. Это аксиома. Они попытались — были ссоры, рычание, неловкие попытки держаться за руки, — но инстинкты оказались сильнее. Они пришли к общему решению: для всех будет лучше, если они останутся просто друзьями. Майк наблюдал за этим почти равнодушно. Его мир сузился до одного человека, который всё ещё пах ванилью и чем-то неуловимым, и который всё ещё не был ни Альфой, ни Омегой. --- В пятнадцать Альфа Майка начал сходить с ума. Гоны, которые раньше были неприятным, но терпимым жаром, стали настоящей пыткой. Каждые несколько месяцев Майка выворачивало наизнанку. Температура поднималась так, что он видел звёзды, клыки ныли, требуя вонзиться во что-то, в кого-то, а тело становилось чужим, агрессивным, неуправляемым. Он запирался в своей комнате, сбрасывая всё, что могло разбиться, и кусал подушку, чтобы не кричать. Он выпадал из жизни на пять, на шесть дней, а выходил из этого состояния мокрым, измождённым и полным стыда. И каждый раз, когда он, шатаясь, спускался вниз, на кухне его ждала еда. Та, которую мог приготовить только один человек. — Уилл заходил, — говорила Карен, не поднимая взгляда от газеты. — Оставил. Контейнеры с супом, рисом, запечёнными овощами. Всё простое, домашнее, то, что Майк мог проглотить, не чувствуя отвращения. Потому что во время гона его Альфа отвергал любую пищу, кроме той, что приготовил Уилл. Майк ел молча, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое не имело ничего общего с температурой. А потом находил на кровати старую футболку Уилла, пропитанную его запахом, и зарывался в неё лицом, позволяя своему зверю успокоиться. Они никогда не говорили об этом. Никогда. --- В шестнадцать Дастин проявился как Бета. Вся компания выдохнула с облегчением — всё, наконец, встало на свои места. Три Альфы, одна Омега, два Беты. Идеальный баланс. Все, кроме Майка, считали, что Уилл тоже Бета. Его мать была бетой, брат — бетой, и не было никаких причин думать иначе. Уилл не пах. Никто, кроме Майка, не чувствовал от него ничего. Но Майк чувствовал. Однажды, когда они сидели в подвале, а Уилл, уставший, откинулся на плечо Майка и закрыл глаза, Майк не выдержал. Сладкий запах ударил в нос с новой силой, заставив клыки выдвинуться, а в горле зародиться низкий, требовательный рык. — Ты пахнешь, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, почти угрожающе. Лукас, сидевший напротив, поднял голову, удивлённо моргнув. — Чего? — Уилл пахнет, — повторил Майк, не сводя глаз с шеи друга. — Сладко. Как... как омега. Тишина в подвале стала плотной, почти осязаемой. Уилл открыл глаза, сонно глядя на Майка. — Я не пахну, — сказал он, и в его голосе не было страха, только лёгкое недоумение. — Все говорят, что нет. — Я чувствую, — упрямо сказал Майк, и его рука, лежавшая на талии Уилла, сжалась. Дастин и Лукас переглянулись. Эл, сидевшая в кресле, нахмурилась. — Я ничего не чувствую, — сказала она. — Я тоже, — добавил Лукас. Дастин пожал плечами. — Беты вообще плохо различают, но... нет, Уилл, прости, чувак, ты пахнешь как... ну, как Уилл. Обычно. Майк хотел закричать на них, сказать, что они все слепые, глухие, тупые. Но Уилл снова прикрыл глаза и прошептал: — Наверное, это из-за того, что ты Прайм. Ты чувствительнее. И Майк промолчал. Потому что Уилл был прав. И потому что если бы он сказал правду — что его Альфа уже выбрала, уже пометила, уже считает Уилла своей, — всё бы рухнуло. --- В семнадцать он стал одержим. Изнанка осталась позади. Векна был побеждён, Хоппер вернулся, и жизнь постепенно входила в нормальное русло. Впереди было лето — долгое, тёплое, полное возможностей. И Майк думал только об одном. Он хотел заделать щеночка в животе своего лучшего друга. Мысль была безумной, пугающей, неправильной. Уилл не был омегой. Уилл, возможно, никогда им не станет. Уилл был мальчиком, другом, братом по оружию. Но для Альфы Майка всё это не имело значения. Он просыпался по ночам, чувствуя во рту привкус ванили. Он не мог есть, если Уилл не сидел напротив. Его руки сами тянулись к нему, поправляя воротник, убирая прядь волос, сжимая запястье, чтобы ощутить биение пульса. И Уилл позволял. Уилл всегда позволял. Он принимал поведение Майка как должное — как странную, но привычную игру их дружбы. Он улыбался, когда Майк растирал свою метку на его шее перед уходом в школу. Он не отодвигался, когда Майк сажал его к себе на колени в подвале, утыкаясь носом в волосы. Он передавал ему контейнеры с едой во время гона, и его лицо было таким спокойным, таким добрым, что Майк хотел разрыдаться от бессилия. Уилл был прекрасен. Нежный, но не слабый. Добрый, но с острым языком. Он всегда имел своё мнение и никогда не боялся высказывать его, даже когда Майк, разозлённый, выпускал феромоны. Уилл просто морщил нос и говорил: «Майк, убери это. Мне не нравится». И Майк убирал. Потому что голос Уилла действовал на него сильнее любого приказа. --- Сейчас они сидели в подвале. Лукас и Дастин ушли полчаса назад, Эл вернулась к Хопперу, а Нэнси была наверху с Джонатаном. Майк полулежал на диване, а Уилл, как всегда, пристроился у него под боком, листая книгу. Его дыхание было ровным, сердцебиение — спокойным. Он не знал, что творится в голове у человека, который обнимает его за плечи. Майк смотрел на него. На изгиб шеи, где под тонкой кожей должно было быть место для железы. На ключицы, которые виднелись из-под выреза старой футболки. На губы, которые Уилл задумчиво покусывал. Альфа внутри требовал. Рычал. Хотел укусить, пометить, вжать в диван и... — Майк, — голос Уилла вырвал его из оцепенения. — Ты снова выпускаешь запах. Я чувствую. Майк вздрогнул. Он и не заметил, как феромоны начали вырываться наружу, наполняя подвал тяжелым, требовательным ароматом. — Извини, — выдохнул он, пытаясь взять себя в руки. — Не заметил. Уилл отложил книгу и повернулся к нему. В его глазах не было страха, только мягкое, тёплое любопытство. — Ты сам не свой в последнее время, — сказал он. — Всё в порядке? «Нет, — хотел крикнуть Майк. — Я хочу тебя. Я хочу сделать тебя своим. Я хочу, чтобы ты носил моего щенка под сердцем». — Всё отлично, — сказал он вслух, притягивая Уилла ближе, зарываясь носом в его волосы. — Просто устал. Уилл не стал спорить. Он просто вздохнул и откинулся на грудь Майка, доверчиво, полностью. — Лето наступит, — сказал он. — Отдохнёшь. Майк закрыл глаза, вдыхая сладкий, едва уловимый запах, который никто, кроме него, не чувствовал. Лето, да. Лето, когда он, возможно, наконец найдёт в себе силы сказать. Или сделать. Или, наконец, понять, что Уилл — его. Всегда был его. Альфа довольно заурчал, прижимаясь к омеге, который даже не знал, кем был. Первая мысль о том, чтобы спариться с Уиллом, завязать в нём узел, оставить свой запах настолько глубоко, чтобы никто и никогда не смог его стереть, пришла к нему в пятнадцать. Он помнил тот день до секунды. Сидел на краю кровати после очередного гона, всё ещё слабый, с контейнером супа, который принёс Уилл, и смотрел, как тот раскладывает по полкам его футболки. Светлые волосы падали на глаза, пальцы двигались быстро, уверенно, а запах ванили, который никто больше не чувствовал, тянулся за ним шлейфом. И тогда в голове Майка что-то щёлкнуло. Не просто желание — потребность. Животная, первобытная, выжженная где-то глубоко в инстинктах. Он представил, как прижимает Уилла лицом вниз на эту самую кровать, как входит в него, как чувствует, как тот сжимается вокруг него, как его узел разбухает, запечатывая их вместе. Майк тогда поперхнулся супом, закашлялся, а Уилл обернулся с испуганным лицом, подбежал, похлопал по спине, и от его близости мысли стали ещё ярче, ещё грязнее. С того дня он думал об этом постоянно. Каждый день, просыпаясь и засыпая, на уроках, когда Уилл сидел через парту, и запах становился невыносимым, во время игр в подвале, когда Уилл смеялся, откидывая голову, открывая шею. Майк дрочил до тех пор, пока рука не начинала болеть, пока тело не выжимало из себя всё до капли, пока в голове не появлялось хоть немного места для чего-то другого. Он зажимал рот подушкой, чтобы не закричать имя Уилла, и кончал так сильно, что искры летели из глаз. Но мысли возвращались. Всегда возвращались. Их лето началось третьего июня. Хокинс утопал в зелени, воздух был тяжёлым от цветущих лип, а окна в доме Уилеров открыты настежь. Джойс уехала к Хопперу на всё выходные, Джонатан остался ночевать у Нэнси, и дом, который всегда был для Майка вторым, теперь принадлежал только им. Майк лежал в кровати Уилла. Она была узкой, с продавленным матрасом и простынями, пахнущими тем же сладким, пьянящим запахом, от которого у него темнело в глазах. Уилл устроился у него под боком, как делал это всегда — спиной к груди Майка, с книгой в руке, спокойный, расслабленный, не подозревающий, какую бурю вызывает одним своим существованием. Майк обнимал его за талию, прижимал к себе, позволял своему телу нагреваться от чужого тепла. Его феромоны сегодня были особенно сильны — он знал это, чувствовал, как они окутывают комнату плотным, требовательным облаком. И Уилл чувствовал. Он не мог не чувствовать. Но он ничего не говорил. Только взял книгу одной рукой, а второй, свободной, медленно, устало, привычно гладил Майка по кудрявой голове. Пальцы путались в волосах, царапали кожу головы, спускались к затылку, поднимались снова. Каждое движение было невесомым, но отзывалось в теле Майка разрядом. Он урчал. Низко, довольно, как огромный зверь, который наконец получил то, что хотел. Его Альфа млел от сладкого запаха, от прикосновений, от того, что его омега был рядом, тёплый, живой, его. Рука Уилла скользнула ниже, легла на затылок, пальцы сжались в волосах чуть сильнее. И Майка накрыло. Возбуждение разлилось по телу мгновенно, как удар под дых. Член дёрнулся, прижимаясь к бедру Уилла, кровь прилила к паху, дыхание сбилось, стало частым, рваным. Он потерял контроль. Всё, что он сдерживал годами, все эти мысли, фантазии, желания, которые душил в себе каждый день, вырвались наружу в одно мгновение. Его рука, лежавшая на талии, скользнула под футболку Уилла. Кожа под пальцами была горячей, гладкой, такой мягкой, что Майк застонал, не в силах сдержаться. Пальцы сами нашли сосок, маленький, твёрдый, и начали играть с ним — давить, крутить, гладить, чувствуя, как Уилл выгибается, как его дыхание тоже становится глубже. А бедра Майка уже двигались сами. Они искали трения, давили на бедро Уилла, тёрлись о него, отчаянно, жадно, скуля от недостатка. — Майк, — голос Уилла был тихим, но в нём появилась твёрдость. — Так нельзя. Книга упала на пол, и Уилл повернулся к нему, оказавшись лицом к лицу. Его глаза были тёмными, расширенными, щёки — розовыми. Он не выглядел испуганным. Он выглядел... так, как Майк боялся его увидеть. — Уилл, — выдохнул Майк, и его голос сорвался на умоляющий, жалкий, лишённый гордости. — Прошу. Прошу-у-у. Позволь. Я так хочу. Я схожу с ума. Он не знал, что именно просит. Прикосновения? Трения? Или всего — всего, о чём мечтал годами? Но слова уже летели, и остановить их было невозможно. Уилл смотрел на него долгую, бесконечную секунду. А потом закрыл глаза и кивнул. — Ладно, — прошептал он. — Ладно, Майк. Только... не останавливайся. Майк не помнил, как они переместились. Он помнил только, как прижал Уилла к матрасу, как вжался в него всем телом, как начал тереться о его бедро, о живот, о всё, до чего мог дотянуться, скуля и задыхаясь от близости. Его руки гладили Уилла везде, куда доставали — скользили под футболку, сжимали бока, играли с сосками, спускались к животу, но ниже, ниже, чем когда-либо прежде. Уилл дышал тяжело, вжимаясь в подушку, иногда постанывая, когда Майк находил особенно чувствительное место. Он не отталкивал, не останавливал. Он позволял. И это было самым сладким, самым мучительным, самым прекрасным, что Майк когда-либо чувствовал. Оргазм настиг его внезапно, когда он, повинуясь инстинкту, прижался губами к шее Уилла. К тому самому месту, где должна была быть омежья железа. Он начал лизать её, водить языком по тонкой коже, чувствуя, как Уилл вздрагивает, как его дыхание становится громче, как пальцы впиваются ему в плечи. — Майк, — выдохнул Уилл, и это имя, сорвавшееся с его губ, стало последней каплей. Майк кончил. Всё тело свело судорогой, член пульсировал в джинсах, оставляя мокрое, липкое пятно, а язык продолжал ласкать шею Уилла, как будто мог, как будто хотел навсегда впитать его вкус. Он кончал долго, тяжело, выжимая из себя каждую каплю, и когда последняя дрожь прошла, он просто упал на Уилла, обессиленный, мокрый от пота, с одним только словом на губах: — Уилл. Уилл не оттолкнул его. Он обнял, прижал к себе, гладя по спине, по взмокшим волосам, и молчал. Майк лежал, слушая его сердцебиение, и чувствовал, как внутри поднимается липкое, гадкое чувство. Он перешёл черту. Он сделал то, чего не должен был делать. Уилл позволил, но позволил ли он на самом деле?Или просто не захотел его расстраивать? Было ли Уиллу так же хорошо как ему? — Уилл, — прошептал он в его шею. — Прости. Я... — Тш-ш-ш, — перебил Уилл. — Не надо. Они лежали так долго. Пока дыхание Майка не выровнялось, пока липкое пятно на джинсах не стало холодным и противным, пока за окном не начало темнеть. Уилл первым нарушил молчание. — Пойду, приму душ, — сказал он, осторожно высвобождаясь из объятий. — Ты, наверное, тоже хочешь. Майк кивнул, не поднимая головы. Уилл встал, поправил сбившуюся футболку, нашёл на полу книгу, положил её на стол. И только когда уже был у двери, обернулся. — Майк, — сказал он. — Это ничего не меняет. Ладно? Майк поднял голову, глядя на него. Уилл улыбнулся своей мягкой, тёплой улыбкой. — Ты всё ещё мой лучший друг. И всё. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, и через минуту в ванной зашумела вода. Майк смотрел в потолок. Его Альфа был спокоен. Доволен. Уилл позволил, Уилл был рядом, Уилл пах так сладко, что хотелось зарыться в простыни и никогда не вылезать. Но внутри Майка росла злость. Ничего не меняет. Она была глухой, тяжёлой, как нарыв, который нельзя было вскрыть. Он хотел большего. Он хотел всего. Хотел раздеть Уилла, хотел целовать его губы, а не только шею. Хотел трогать его везде, везде, где его руки ещё не были. Хотел трахать его, хотел метить, хотел вонзить клыки в его железу, которая почему-то, черт возьми, всё ещё не проявилась, и сделать Уилла своим. Навсегда. А их дружба осталась такой же. Уилл вернулся из душа, пахнущий мылом и чем-то своим, невыразимым, сел на край кровати и сказал: «Я закажу пиццу. Ты как, с ананасом?» Как будто ничего не случилось. И Майк ответил: «Да, конечно», потому что он всегда отвечал «да», когда речь шла об Уилле. Но внутри всё кипело. После того дня что-то изменилось. Или не изменилось — Майк не мог понять. Уилл больше никогда не гладил его по затылку, когда они лежали вместе. По крайней мере, не так, как тогда. Его пальцы теперь двигались осторожно, будто боялись разбудить зверя. Но они всё равно лежали. Всё равно обнимались. Всё равно проводили дни в подвале, играя в D&D или смотря старые фильмы. И иногда, когда ночь становилась особенно тёмной, а в доме затихали все звуки, Майк пристраивался к Уиллу сзади и начинал тереться о его ногу. Медленно, тяжело, почти сонно, позволяя своему Альфе брать то, что ему было позволено. Уилл не отталкивал его. Не говорил «нет». Он только замирал на секунду, а потом продолжал делать то, что делал — читать, смотреть в потолок, просто дышать. Его дыхание иногда сбивалось, пульс учащался, но он не двигался, не поощрял, не останавливал. Он просто позволял. И Майк, кончая в очередной раз в свои штаны, прижимался губами к его шее и чувствовал, как этот сладкий, пьянящий запах становится всё сильнее. Но Уилл никогда не говорил о том, что случилось. Никогда не просил продолжения. Никогда не признавался, что это было что-то большее, чем способ успокоить друга, который явно сходил с ума. И это бесило Майка. Он хотел, чтобы Уилл захотел его. Хотел, чтобы Уилл потянулся первым, чтобы его глаза потемнели от желания, чтобы его голос сорвался на шёпот: «Майк, пожалуйста». Но Уилл оставался тем же Уиллом. Нежным, добрым, понимающим, но абсолютно, чертовски спокойным. И Майк, лёжа рядом с ним, сжимал простыни, чтобы не закричать от отчаяния. Почему ты не видишь? — думал он. Почему ты не чувствуешь? Но вслух говорил только: — Спокойной ночи, Уилл. — Спокойной ночи, Майк. И закрывал глаза, позволяя своему Альфе урчать от близости, но не от удовлетворения. Потому что удовлетворения не было. И не будет, пока Уилл не станет его.