Walpurgisnacht

Ханджи снова предлагала написать рецензию.  Каждый раз, когда у них заканчивались идеи для публикаций в блоке культуры, она говорила именно о рецензиях. Они, по ее мнению, могли идеально заполнить информационную пустоту, завлечь читателей ближе к кино, искусству и остальным ключевым словам на первой странице. Она любила писать их сама и читать те, что были написаны кем-то еще. Ханджи любила рецензии, и поэтому заставить ее замолчать было практически невозможно. — Нам нужно уже хоть что-нибудь! — убеждала она. — Ты пишешь замечательные рецензии — я бы только их и читала на самом-то деле, а ты сидишь и упрямишься! Ее захламленный стол расположился напротив, впритык прилегая к рабочему месту Ривая — без перегородок, без возможности спрятаться.  Так они и познакомились, сидя за соседними креслами, изредка переглядываясь и обсуждая редакционную рутину. Звонкий голос Ханджи беспрепятственно находил своего слушателя даже в самых дальних уголках офисного помещения, но она все равно каждый раз выбирала именно Ривая, рассказывая ему обо всем, что придет в голову. — Ты знал, что я посмотрела каждый фильм, о котором ты когда-либо писал? — гордо сообщила Ханджи, не отвлекаясь от своего нехитрого занятия: вместо действительно полезных вещей, она увлеченно срезала ножницами уголки с квадратных бумажных стикеров — отрежешь сначала один угол, а на его месте появятся сразу два новых, и их таким же легким движением придется отрезать вновь. Весь ее стол был усыпан малюсенькими кусочками бумаги, и Ривай не мог смотреть на этот раздражающий хаос с привычным спокойствием. Не получалось даже думать о каком-либо вразумительном ответе: все его мысли занимал бессовестный беспорядок. — Давно бы взяла и сама написала. Я тебе зачем? — скучающе произнес он, не отводя взгляда от волнующих бумажек.  Казалось, что если смотреть достаточно долго, то в конце концов они начнут исчезать, испаряться или просто сами по себе отправятся в мусорное ведро, но самое главное — что ни один кусочек так и не сможет попасть на стол Ривая, ведь как раз этого он старался не допустить. — Я знаю, что ты хочешь услышать, — ее голос приобрел снисходительную окраску, оставаясь при этом невозмутимо задорным, словно это Ривай просит об одолжении, а не наоборот. — Так уж и быть, скажу. У тебя получается анализировать и описывать что-то гораздо лучше. Ты такой талантливый, Ривай. Знаешь, ты очень талантливый. Но мне не стыдно в этом признаться, потому что я круто фотографирую. Ясно? Я фотографирую круче тебя.  — Теперь точно ничего писать не буду. — Если ничего не писать, тебя уволят, — она беззаботно пожала плечами и наклонилась, чтобы выкинуть растерзанную бумажку в мусорное ведро. Наблюдая за тем, как Ханджи старательно сгребает весь мусор в ровную кучку, Ривай решил ткнуть подушечкой пальца в один из кусочков, чтобы подобрать его, скрутить в крошечный шарик и кинуть к остальным — он повторял это снова и снова, убеждая себя в том, что помогает наводить порядок. Было не совсем ясно, зачем они оба приходят на работу задолго до ее начала, ведь доплачивать за подобную добросовестность никто не собирался — это и не требовалось, потому что Ривай без особых на то причин просыпался слишком рано. Он не всегда мог выспаться, открывая глаза еще до будильника, тем не менее снова уснуть в таких случаях тоже не получалось — он ехал на работу, успев перед этим поесть, принять душ, он успевал приготовить себе свежий обед, чтобы взять его с собой, но даже так времени оставалось катастрофически много, и Ривай тратил его на утренние тренировки, каждый день думая о том, что стоит как-нибудь установить дома турник для подтягиваний, и что, если бы ему нравился бег, то он, ко всему прочему, обязательно бы выходил на пробежки. — Ты стала приезжать гораздо раньше, — между делом заметил он, искренне не понимая, почему Ханджи сменила свой прежний распорядок дня. До этого она имела нервирующую привычку появляться на работе с небольшим опозданием или — что бывало реже — ровно к десяти часам. — Чтобы составить тебе компанию, — на ее тонких губах появилась довольная улыбка, словно все это время она только и ждала, когда Ривай наконец заметит ее выходку. — Не знаю, зачем ты так рано приходишь, но я ни за что не поверю, что тебе не скучно сидеть здесь одному. Чувствовалось, что она говорила абсолютно искренне. Это мелькало в дружественном теплом взгляде, который смог наглухо перекрыть шутливую интонацию. Никто в здравом уме не стал бы приходить за час до начала рабочего дня только для того, чтобы поддержать своего коллегу. Единственным адекватным поводом для такого поступка могла послужить симпатия, но почему-то Ривай был твердо уверен в том, что влюбленная Ханджи вела бы себя совершенно иначе. Он знал, что ее толкает на это лишь слепая склонность к следованию за каждой незначительной мыслью: она могла подумать о чем-то мимолетном и затем придерживаться своей затеи до неприкрытого абсурда, пока ее не остановят. — Мне и вдвоем сидеть не особо весело, — нарочно вяло сказал он, в глубине души ощущая неожиданную благодарность, в которой никогда не сможет признаться. На самом деле эта фраза не должна была ее обидеть — Ханджи и не выглядела обиженной, невозмутимо подбирая щепотку бумажек со своего стола и смелым движением высыпая их уже на стол Ривая.  Он тоже не выглядел обиженным, устало вглядываясь в ее веселое лицо и без слов сгребая ладонью весь мусор в корзину. Могло показаться иначе, но этот день начинался весьма неплохо, пока солнечные лучи под приятным углом освещали офисное помещение, а голос Ханджи не казался привычно громким, мягко заполняя утреннюю тишину. Отсутствие других людей также удачно вписывалось в развернувшуюся картину тех недолгих мгновений перед началом рабочего дня, но спустя неопределенное количество времени — хочется того или нет — дверь офиса все равно откроется и продолжит открываться, запуская все больше и больше сотрудников. Первым из таких стал странноватый молодой стажер, который на самом деле был не моложе самого Ривая, но из-за вечной блаженной улыбки на лице он всегда казался более глупым и юным, несмотря на свою густую светлую бороду. Странным его делала та же простоватая улыбка, появляющаяся, возможно, из желания отчаянно всем понравиться — и у него это получалось, потому что, как минимум, Ханджи явно дружелюбно относилась к таким проявлениям неестественной позитивности. Имя у него тоже было каким-то глупым, совершенно некрасивым.  Зик — крайне нелепое имя, так считал Ривай. Своим появлением он ненавязчиво прервал бесконечные рассуждения Ханджи о том, что ей нужно чаще ходить в кино и желательно делать это в чьей-то компании, а еще лучше — в бар, потому что она уже очень давно не пила хорошего пива. — А вы приходите все раньше и раньше, — заметил Зик слишком радостно, чем заставил улыбнуться и Ханджи.  — Да это ужас! — она чуть ли не подпрыгнула с места от бушующих эмоций. — Я, значит, специально приезжаю пораньше ради этой задницы, которую даже могла бы назвать своим другом, а он мало того, что не хочет идти со мной в бар, так еще и рецензию написать для меня не может! Ярко жестикулируя руками, она продолжала убеждать Зика в том, что Ривай никогда не сможет стать эталонным примером лучшего друга. Пусть он никогда и не пытался быть таковым, но что-то в его голове или, может быть, в груди по-настоящему обижалось на Ханджи за эти слова, заставляя придумывать для себя новые оправдания. Почему он не может просто пойти с ней в бар? — Я не пью пиво, — спокойно напомнил он уже не в первый раз за сегодня. Но это было наглой отговоркой, ведь на самом деле его пугало лишь одно — что он не сможет поговорить с Ханджи о чем-то кроме взаимных замечаний и подколок.  — Ты слышал? — она обиженно обратилась к Зику. — Он не пьет пиво. — Очень зря, — ожидаемо поддержал Зик, — я здесь недавно, но уже знаю несколько отличных мест. — Правда? — в глазах Ханджи сверкнул нефальшивый интерес и она неосознанно подкатилась на кресле поближе. — Мне приходится ходить в бары, потому что я не знаю, где еще во взрослом возрасте можно искать друзей, кроме баров и работы. В непринужденном голосе Зика слышались нотки волнения: ему определено льстило, что Ханджи искренне проявляет интерес к их беседе, так еще и сама задает новые вопросы. В какой-то момент его бедра незаметно стали опираться о край их стола, а сам он, кажется, впервые полностью расслабился. — Тогда нам срочно нужно пойти в бар! — с азартом заявила Ханджи, приказывающе размахивая указательным пальцем. — Нужно завести дружбу — крепкую дружбу. Сегодня же! — О, это было бы замечательно, — Зик неожиданно перешел на печальную интонацию, — но, к сожалению, завтра утром я улетаю домой на пару дней. Я вообще из Германии, а в Англии живу не так уж и давно. Вы, наверное, этого не знали. — Я, вот, не знала, — сказала Ханджи. — Но тогда понятно, почему ты ходишь в бары. Туда ходят только такие, как мы. У тебя здесь нет друзей, и поэтому ты ищешь их в сомнительных местах — так получается?  Даже для Ханджи этот вопрос звучал рискованно, но она все равно произнесла его вслух, задумчиво подпирая щеку кулаком. И Зика, кажется, ничего не смутило. — Мне нужны друзья, — он беззаботно пожал плечами, — в этой стране иногда слишком одиноко.  — Ты поэтому улетаешь? — Брату исполняется восемнадцать лет — никак не могу такое пропустить, — на губах Зика появилась легкая улыбка, которая, скорее всего, сопровождала приятные воспоминания.  Наверное, радостно думать о семье, когда ты можешь назвать ее дружной или любящей. Такие люди обычно и говорят: «Я еду домой», — а не: «Я еду к родственникам». Вообще можно было подумать, что Зик ответит на вопрос любой степени интимности, и эта его готовность открыться кому угодно почему-то пугала. Он уже за минуту рассказал больше информации о себе, чем Ривай мог рассказать за несколько лет, — и нет сомнений в том, что он расскажет еще, если только продолжить спрашивать. — У тебя есть младший брат? — внезапно оживилась Ханджи, выпрямляя спину. Но Зик, кажется, не понял такого резкого повышенного интереса. — Да, — с сомнением заговорил он. — Хорошенький?  — Наверное, да?  Ханджи на это лишь заливисто засмеялась. — Не подумай ничего плохого, — в один момент ее голос стал теплым и добрым, словно она собиралась заговорить о своей драгоценной школьной влюбленности. — Я в семье была единственным ребенком, поэтому отношения между братьями и сестрами вызывают у меня бурный интерес. Всегда думаю: как можно делить с кем-то своих родителей — я бы так не смогла! Как представлю, что мне в детстве уделяют меньше внимания — я имею в виду родительское внимание, — сразу чувствую, что мне было бы гораздо хуже. Был бы у меня брат, я бы его ненавидела.  — Если бы я был твоим братом, то воровал бы у тебя игрушки, чтобы ты меня ненавидела, — беззлобно сказал Ривай себе под нос, и Ханджи вмиг обратила на него все свое внимание. — А я бы их грызла, чтобы тебе было противно, — едко ответила она. Подобное баловство сподвигнуло его лишь сомнительно выгнуть бровь, не выдавая других возможных реакций, тем не менее он на секунду позволил себе подумать о том, что был бы совершенно не против иметь рядом такую сестру, как Ханджи. Есть в ней что-то такое, чего ему, как человеку крайне флегматичному, иногда не хватало. — Не понимаю, почему ты меня так ненавидишь? — тяжело вздохнув, она откинулась на спинку стула.  Обида в ее словах звучала иронично, не по-настоящему, но все равно выдавала переживание, спрятанное в более тихом тоне голоса и расслабленном лице. Она редко выглядела такой спокойной и наверняка тратила много сил на то, чтобы поддерживать вечно энергичное настроение. Сейчас эти силы ее покинули. — Ты правда думаешь, что я тебя ненавижу? — с легким удивлением или же сомнением спросил Ривай. Ему было крайне некомфортно вести такие беседы при третьих лицах, и Зик, не обделенный чувством такта, тоже это понимал, решая незаметно отойти к своему столу. — Ты со мной почти не разговариваешь, — и вновь на ее лице появились эмоции: обида или шутливое обвинение — но спокойной она больше не казалась.  — Я только с тобой и разговариваю, — сказал он негромко, но абсолютно искренне. — Но я о тебе ничего не знаю! Расскажи хоть что-нибудь — это не так сложно.  — Я просто не думаю, что это обязательно. Он всегда переводил тему, когда ощущал даже минимальную опасность для своей личной жизни, или остро отшучивался, подставляя под дуло пистолета саму Ханджи теми же неудобными вопросами. Работало это очень неплохо и всегда исправно, ведь она, словно ребенок, отвлекалась от собственного любопытства собственным желанием поговорить о том, что происходит в ее жизни. Она говорила о себе настолько увлеченно, что просто забывала о других людях.  — Конечно, обязательно, — ее обвинительный тон стал больше походить на отчаяние. — Тогда мне просто нечего сказать. — Нечего сказать... — обреченно вздохнув, она продолжила: — А ты не думаешь, что у меня мечта. Может, я мечтаю, чтобы ты рассказал мне какой-нибудь секрет, какие обычно рассказывают друзьям. Веришь или нет, но я считаю тебя своим другом — и только поэтому я и пытаюсь вытащить тебя выпить со мной. Потому что так делают друзья! Пользуясь красивыми громкими словами и своей обезоруживающей искренностью, она осознанно загоняла Ривая в тупик, из которого он, все больше раздражаясь, не видел благоприятного выхода. Ему не нравилось испытывать на себе давление или принуждение, а Ханджи с бесстыжими глазами продолжала своим плоским каблучком давить на его совесть, приговаривая: «Ты плохой друг, просто ужасный». Действительно ли он был настолько плох в дружеских отношениях, или просто Ханджи со своей журналистской натурой требовала слишком много личной информации — неясно, ведь Ривай даже не помнил того момента, когда полностью перестал понимать и других людей, и себя. Его взгляд зацепился за циферблат на запястье, и в увиденном положении тоненьких стрелок он нашел нужное прикрытие.  — У нас накопилось много нерешенных моментов, и лучше бы мы тратили свое время на их обсуждение, а не на выяснение отношений. Осталось еще семь минут — можете сходить в туалет, попить кофе, выйти покурить. Займите себя чем-нибудь. Больше на Ханджи он не смотрел, развернувшись в сторону Зика, который все это время упорно делал вид, что игра в пасьянс поглотила его, не позволяя услышать ни слова из произнесенных в этой комнате. Радовало, что в итоге Зик, невольно подслушивая их, сидел за своим компьютером: останься он стоять рядом со столом Ханджи, Ривай чувствовал бы себя еще хуже. — Зик, пойдем за кофе. Расскажешь мне про Германию, — как ни в чем не бывало Ханджи подошла к нему с неизменной улыбкой, которая, на удивление, оставалась совершенно искренней.  И Зик без лишних уговоров согласился. Они оставили Ривая одного, и он не совсем понимал, стало ему наконец-то легче от этого или все-таки наоборот. Все равно, витая в воздухе совсем недолго, долгожданная тишина нарушается молоденькой студенткой по имени Петра. Девочкой она была хрупкой и тратила колоссальное количество своего времени и таланта на переодевания: каждый день она приходила в новенькой вещице, иногда до перебора обвешанной милыми рюшами, но при этом ее главной мечтой, как она сама не устает напоминать, противоречиво остается карьера военной журналистки.  — Доброе утро, мистер Аккерман. — Доброе утро, — сказал он больше не ей, а входной двери, на которой большим акцентным пятном разместилась фотография с двумя рыжими котами.  — Вы сегодня какой-то грустный, — ее голос в одно мгновение наполнился ненужным сочувствием. Грустным Ривай не был — его просто заставили слишком много размышлять с утра, а котята на плакате, огромными глазами вглядываясь глубоко в душу, почему-то еще больше нагоняли тоски. Возможно, они тоже считали его плохим человеком, но сказать об этом, к счастью, у них не получится. — Я думаю, о чем мы можем написать, — на самом же деле думал он совершенно о другом, но сам не знал — о чем именно. — Нужен материал на тему культуры, желательно — на две полосы. — О чем написать? — задумчиво повторила Петра, подойдя ближе. — У вас хорошие рецензии получаются. Я думаю, они всем нравятся. — Никаких рецензий, Петра, — он измученно прикрыл лицо руками. — Ни слова про рецензии. Еще несколько слишком долгих минут Петра неустанно пыталась протолкнуть хоть одну из своих идей, которые, в сущности, стоили внимания — не все, но некоторые из них. Ривай же просто не знал, что именно хочет от нее услышать: словно ему нужны были не заголовки для материала, а лишь монотонный белый шум, созданный милым женским голосом, чтобы еще больше погрузиться в себя. Ему стало стыдно за то, что половину слов он пропустил, не услышал, но в то же время у него получилось принять твердое решение, чтобы как-нибудь в будущем дать Петре чуть больше творческой свободы.  Когда надежда быть услышанной безвозвратно покидает ее, Петра тоже уходит — наверное, за кофе, потому что представить сигарету в ее тонких пальцах с бирюзовыми ноготками было невероятно трудно. — Мы все придумали! — Ханджи грандиозно распахнула дверь практически сразу, не дав ей побыть закрытой и пары секунд. — Зик, расскажи ему. Присаживаясь на свое место, она выглядела подозрительно довольной. — Во-первых, это вам, — Зик обходительно поставил на стол перед Риваем кружку с горячим черным кофе. Конечно же, он сразу понял, что кофе предназначен не для него, а для той крошечной части его самолюбия, которая способна повестись на такую стелющуюся любезность. Но и Ханджи, и Зик тоже должны понимать, насколько фальшивым выглядит этот жест — тем не менее они все равно на него решились. — Надеюсь, вы додумались его отравить, — иронично сказал Ривай, звонко щелкнув ногтем по нарисованному на кружке улыбающемуся Винни-Пуху. Он не знал, кому именно она принадлежала, но почти стертое желтое лицо медведя говорило о том, что кружка в этом офисе находится уже очень давно. — Я уже пыталась, — вальяжно протянула Ханджи, раскинувшись на своем кресле, — но цианид тебя не берет. — У Зика, может быть, получится лучше, — Ривай развернулся к нему, чтобы показать свою заинтересованность. — Давай, Зик, расскажи «ему», что вы придумали. Но Зик не решался. Ему было остро необходимо одобрение, которое он пытался высмотреть безмятежном лице Ханджи — и ее спокойствие, как оказалось, легко передается через зрительный контакт. Хотя она и была спокойна, возможно, только потому, что кто-то вместо нее примет на себя последствия их безрассудных идей.  Почему-то Ривай был уверен, что они окажутся окончательно безрассудными. — Репортаж, — начал Зик величественно, выставляя ладони вперед в жесте, которым обычно просят не торопиться. — У нас есть тема для репортажа. — Да? — в глазах Ривая зародился легкий, едва уловимый интерес, и с ним он обратился к Ханджи. — Это правда? Ответа она не дала. — Ты дослушай, — только озвучил ее голос. — Тема масштабная, — продолжил Зик как ни в чем не бывало. — Требует много сил и энергии. Здесь важна решимость — много решимости. Сначала я предложил это в шутку, но потом мы с Ханджи подумали, что это действительно может сработать. В ночь с тридцатого апреля на первое мая празднуется Вальпургиева ночь — вот к чему я веду. Мистер Смит говорил: нам нужно что-нибудь культурное и развивающее, то, что может заворожить. Даже без подготовки можно назвать десяток произведений, в которых отображается или упоминается этот праздник — и разве вам не будет интересно узнать, как он проходит? Знали бы вы, как это красиво! Честное слово, я сам иногда удивляюсь, хоть и вижу это далеко не впервые. И вам тоже нужно это увидеть — просто необходимо! Я уже сказал Ханджи, что о жилье и питании можно не думать — просто соглашайтесь! — Соглашаться на что? — с непробиваемым взглядом спросил Ривай. — На рейс Лондон — Ганновер, — с энтузиазмом сказал Зик. — Ханджи уже согласна. Все это время речь Зика струилась слишком быстро, взволнованно: он словно пытался спрятать свой трепет за бурным потоком слов, но получилось только вогнать Ривая в еще большее недоумение. Ханджи, напротив, молчала и, со скукой разглядывая свои ногти, бездарно делала вид, что эта ситуация ее не касается. — Ты собралась в Ганновер? — сказал Ривай специально безразлично, будто спрашивая о какой-то мелочи. Она даже не захотела поворачиваться. — Не Ганновер. Зик родом из Ширке. У них там горы, леса. Красиво, в общем. — Поближе лесов нет?  — А когда еще у меня будет возможность бесплатно пожить в Германии? — наконец равнодушие сошло с ее лица, уступив место легкому возмущению. — А ты не думаешь, что тебя специально заманивают в другую страну? Заберут документы и отдадут немецким сутенерам. Или до конца жизни заставят варить лагер в какой-нибудь пивоварне. Говоря об этом несерьезно, он все равно оставлял пространство для нежелательной возможности столкнуться с какой-нибудь бедой. От трудностей языкового барьера до жертвоприношения во имя локально известной ведьмы.  Вероятность наткнуться на германские племена каннибалов ничтожно мала, но никогда не равна нулю. Да и не только в Германии — нарваться на каннибалов можно где угодно. — Ты можешь тоже поехать, — невзначай предложила она. — Будешь меня защищать. — Не буду, — сказал он твердо. — И не поеду. — Не поедешь?  — Это даже не обсуждается. Ханджи неожиданно засмеялась.  Ее хохот звучал не слишком долго — мог бы и дольше, — и, успокоившись, с самоуверенной улыбкой она протянула раскрытую ладонь в сторону то ли раздосадованного, то ли озадаченного Зика Йегера. И он, тихо пробормотав, что все должно было случиться иначе, с недовольством вытащил из кармана сложенную купюру — Ривай не видел, насколько крупную, но это будто бы и не имело значения. — Так вы поспорили, — сказал он больше себе, чем кому-то еще. — Ага, — Ханджи с видом победителя принялась складывать выигрыш в свою коричневую кожаную сумку. — Я сразу сказала, что ты откажешься, но Зик решил, что после утреннего разговора ты захочешь, как он сказал, «сгладить углы». Реабилитироваться, так сказать. Этот парень поставил все на твою совесть и проиграл — бывает же такое. На грани злости Ривай чувствовал невыносимое раздражение не только из-за того, что нелепый стажер посмел подвергнуть его личность дилетанскому психоанализу, но и потому, что Зик оказался очень близок к истине. На самом деле будь это не перелет в другую страну, а что-нибудь попроще, Ривай бы, не задумываясь, прогнулся под своим чувством вины. Он знал, что по-настоящему обидел Ханджи, хоть она этого и не показывала: она просто стала невосприимчивой к их взаимодействиям, словно ей все равно. Нужно было тогда сказать правду — что он тоже считает ее своим другом. — На самом деле я просто почувствовал, что вы оба должны поехать, — немного виноватым тоном признался Зик. — Вы красиво пишите, Ривай, а Ханджи делает замечательные снимки. К сожалению, сам я написать ничего не смогу. Я обещал родителям на эти несколько дней забыть о работе. Они и так считают, что мои идеи для меня важнее семьи. Не могу я приехать домой, чтобы снова работать. — В любом случае, если Ханджи дала свое согласие, то она и сама сможет написать этот репортаж, — Ривай нарочно добавил в голос нотки делового общения — нотки, с которыми мог бы говорить только действительно занятой человек. Или действительно заносчивый. — Смогу, — так же деловито стала отвечать она. — Если Эрвин меня отпустит. — Так вы ему еще не сообщили? — Про меня он знает, — сказал Зик. — Но Ханджи еще не говорила о себе. — Потому что я хотела одновременно пожаловаться на то, что Аккерман — злая задница, которая не хочет отрываться от своей рутины, приговаривая мне, как же все-таки неразумно сейчас лететь в другую страну.  На секунду она затихла, будто сомневаясь, но сдержать эти сомнения надолго не смогла. И когда Ривай хотел было подтвердить, насколько это и правда неразумно, ее голос вдруг зазвучал громче прошлого. — Я сразу сказала Зику: не полетит он никуда. Точно не полетит. Но внутри все равно надеялась, что ты решишь нас удивить. Надеялась, что ты вдруг скажешь, что согласен, что в этом нет ничего такого. У меня нет никаких прав тебя обвинять или уговаривать, потому что у тебя все-таки своя жизнь, и ты живешь ее, как тебе нравится. Но я все равно не могу смотреть на то, как ты отказываешься от того, чтобы сделать ее интереснее. Ты даже в бар сходить со мной не можешь! На этот раз Зик не стал отходить к своему столу, немного сгорбившись в неловкости, словно слова Ханджи были адресованы именно ему. Ривай знал, что Зик продолжает стоять рядом, потому что смотрел на него — точнее, не на него, а на ту несуществующую пустоту, которая скрывалась изгибе его рубашки. В самом деле Зик его не интересовал, ведь Ривай просто уткнулся взглядом в то, что оказалось сейчас прямо перед ним. Он даже не злился на Ханджи. Хотя тот факт, что она решилась озвучить что-то настолько интимное и при том эмоциональное, доставлял ощутимый дискомфорт — и как выйти из этого дискомфорта, Ривай не имел понятия. Ему не хотелось отвечать грубостью, отговариваться или менять тему — молча уходить он тоже не хотел.  Он не умел разряжать обстановку: этим обычно занималась Ханджи. — Зря я это начала, — измучено закрыв лицо руками, она тяжело вздохнула. — Простите меня. Пойти на такой отчаянный шаг, как извинения, Ханджи решалась даже реже, чем позволяла себе показывать негативные эмоции: для нее это было тяжело, очень тяжело. Ривай тоже не смог бы сейчас попросить прощения за что бы то ни было, но он был в силах сказать что-нибудь еще: если не извинения, то хотя бы немного изнуряющей искренности. — Хочешь знать правду? — спросил он, не надеясь на ответ. — В этом действительно нет ничего такого. Я бы даже мог сказать, что подумаю, если бы это было не так скоро. Я не умею быть спонтанным. — Так все дело в сроках? — ее голос стал звучать чуть бодрее.  — Думаю, да. Он сам не знал, было ли это главной причиной, но все выглядело достаточно правдоподобно. Может, если у них было бы больше времени спланировать эту поездку, Ривай смог бы настроиться на нее: смог бы приготовиться к ненавистным самолетам, к смене обстановки, менять которую он, конечно же, тоже не любил, и к тому факту, что снова придется спать в незнакомой постели. Он не мог нормально уснуть в своей — что уж говорить о чужих. Может быть и такое, что у них с Ханджи окажется одна кровать на двоих, — этого бы он точно не смог вынести. Хотя перспектива спать рядом с Зиком или кем-то еще была гораздо хуже. — Вы можете еще подумать, — сказал Зик. — Необязательно лететь тем же рейсом, что и я. Вдруг на него вообще билетов не осталось. — Вдруг Эрвин окажется задницей и меня не отпустит, — чуть тише поддержала Ханджи. Он ненавидел слово «задница», когда Ханджи начинала всех так называть — а делала она это очень часто, — но в то же время сейчас это значило, что она снова вернула себе нужный настрой. — Как вы здорово постарались, чтобы все организовать, — сказал Ривай нарочно иронично. — Мне нравится полагаться на судьбу и удачу, — оправдываясь, ответила Ханджи. Он снова начинал испытывать раздражение, наблюдая ее инфантильное отношение к такому серьезному вопросу. Обычно он героически брал все организационные моменты на себя, оставляя Ханджи только то, с чем она точно могла бы справиться. Конечно, заказать билеты по телефону она тоже могла бы самостоятельно, но эта мысль даже не приходила к ней в голову — что билеты могут закончиться, и с этим ничего нельзя будет сделать. Полагаться на судьбу и удачу — нет, она просто всегда полагалась на Ривая. Осознав это, он внезапно потянулся к телефону и, приложив пластиковую трубку к уху, без колебаний набрал номер начальника. — Да? — в сопровождении шелеста бумаг раздался низкий голос Эрвина. — Это я, — неожиданно кокетливо сказал Ривай. И в ту же секунду ему показалось, что даже старшеклассница ответила бы менее игриво, общаясь со своим парнем. — Да, Ривай, — повторил он чуть живее. — Что у тебя? — Репортаж и идея сомнительного характера. — Я слушаю. Вздохнув, он бегло посмотрел на Зика и Ханджи, на чьих лицах красовалось лишь недоумение и немного ужаса — не такую реакцию хотелось бы видеть, когда берешься кому-то помогать. Точно не такую. — Смог бы ты отпустить еще двоих своих сотрудников в краткосрочную командировку для репортажа? Меня и Ханджи. Можешь даже написать, что это — за свой счет. Несколько секунд в трубке раздавалось лишь молчание, но даже в нем Ривай ясно слышал все мыслительные процессы Эрвина.   — Сколько дней ты хочешь? — Думаю, трех будет достаточно. Дай мне три дня. Его палец машинально стал закручивать на себя пружинный провод, как обычно в задумчивости поступают девушки со своими прядями волос: он крутил сначала в одну сторону и затем отпускал, начиная закручивать в другую. Вновь посмотрев на Ханджи, в ее глазах он увидел изумленное непонимание и недоверие, будто ее пытаются обмануть, — и этого следовало ожидать.  Поддавшись моменту, Ривай и сам себя не понимал. Почему-то ему резко захотелось пойти на неоправданный риск, удивить не только других — как сказала Ханджи, — но и самого себя. Случилось ли это после той пылкой речи, в которой она обвиняла его с полным пониманием, что никак не сможет на это повлиять, — или просто сейчас Ривай окончательно понял, что отпускать ее одну было бы по-настоящему подлым поступком. Не только потому, что ее могут там обидеть, — просто он почувствовал, что если не поедет с ней, то уже ничего нельзя будет исправить. — Да, три дня — это разумно, — задумчиво согласился Эрвин, напоминая о себе. — Я не против. — Мы вернемся второго числа, — его взгляд метнулся к настенному календарю. — Но еще нужно узнать по поводу билетов. — Как-то плохо ты в этот раз все спланировал, — Ривай отчетливо слышал в этой веселой фразе едва позволительное издевательство, но оно его не задело. — Надеюсь, оно того стоит. *** По пути в аэропорт — и на самом деле до сих пор — Ривай только и мог думать, что об их общем везении, а, может, — только о везении Ханджи, которое она щедро поделила на троих.  Наверное, каждый свой день рождения она с трепетом задувала все свечки с первого раза, загадывая при этом добрую порцию удачи, чтобы сейчас всю ее без остатка потратить на перелет в Германию. Если бы инициатором поездки был Ривай, то тогда бы точно билетов на их рейс можно было не ждать — с Ханджи же все по-другому. С ней, если честно, можно даже поверить в судьбу или карму. Даже в гороскопы — Ривай на всякий случай поверил абсолютно во все. Хоть его лицо не выражало особо никаких эмоций, внутри все равно томилось не волнение, но что-то очень похожее на него: мучительное ожидание и немного мыслей о том, не совершает ли он сейчас главную ошибку в своей жизни. И пока он размышлял об этом, Ханджи снова успела исчезнуть в направлении женского туалета: за последние десять минут она побывала там уже трижды. Каждый по-своему справляется с волнением — а ее способ был весьма запоминающимся. Например, Зик сидел напротив, распивая кофе, и, скорее, поэтому Ривай ненавидел, когда Ханджи уходила, оставляя их в компании друг друга: заводить разговор он совершенно не хотел, а Зик — просто боялся. Все же больше, чем самолеты, Ривай ненавидел неловкую тишину. — Вы знали, что Ханджи так и не вернула мои деньги? — спонтанно сказал Зик, помешивая кофе. Радовало, что в его голосе не было обиды, потому что тогда Ривай бы не смог ответить ничего, кроме оскорблений. — Будет тебе уроком, — решив не соблазнять Зика на дальнейший диалог, Ривай быстро встал из-за стола и, как порядочный собеседник, предупредил, что уходит купить кофе, пить который на самом деле вообще не хотел.  Зик брал себе что-то черное, без молока — такое же собирался заказать и Ривай, обратившись к девушке за кассой. «Один американо без сахара», — повторила она за ним и отвернулась. — Вы летите в командировку, — внезапно прозвучал ее дружелюбный голос. — Хотите узнать, как я это поняла? Если честно — не особо. Ривай и так мог прекрасно сложить все факты в уме, чтобы понять: все, что она знает, ей известно от Зика.  — Поделитесь. — Он положил локти на стойку и, за неимением возможности заглянуть девушке в глаза, посмотрел на ее неряшливый, почти распустившийся хвостик на затылке. Почему-то она не вызывала привычного раздражения, создавая впечатление человека, который мало с кем заводит разговор, и, может, поэтому Ривай в итоге захотел ее выслушать. — В аэропортах встречаются разные, необычные люди, но их всех можно разделить на две группы. — Она на секунду повернулась, чтобы проверить, слушают ли ее, а затем продолжила: — Люди из первой группы улетают на какое-то время — даже на очень-очень длительные периоды, — но они всегда знают, что вернутся. Они обязательно возвращаются — поэтому они в первой группе. Люди из второй, как вы можете догадаться, улетают навсегда. Вы удивитесь, как легко отличить их друг от друга: достаточно одного взгляда на человека, чтобы все понять. Те, кто возвращаются, обычно суетятся, волнуются, смотрят на табло, чтобы, не дай бог, не пропустить свой рейс — они бегают в туалет и заказывают кофе с молоком, чтобы скрасить ожидание. Такие еще покупают выпечку — они в принципе очень часто покупают что-нибудь поесть. Люди из второй группы так не делают. Они всегда выглядят спокойнее, потому что уже приняли свое решение; они не смотрят на табло, потому что выбирают смотреть на людей, которых больше никогда не встретят. Вот так они прощаются — словно впервые видят этот мир своими глазами.  Она замолчала, чтобы наконец развернуться со стаканом готового американо, и Ривай невольно засмотрелся на ее лицо: не потому, что оно было невероятно красивым, эксцентричным — просто она как-то неожиданно была похожа на него самого. Только с милой улыбкой на более пухлых губах.  Странно видеть девушку, так сильно похожую на себя.  — Да, вы угадали, — начал он размеренно. — Я и правда возвращаюсь через три дня.  — А об этом мне ваш друг рассказал, — она тихонько рассмеялась. — Передавайте ему привет от меня! И ей снова по какой-то причине невозможно было отказать. Вернувшись к своему столу, Ривай первым же делом осмотрел Зика оценивающим и довольно придирчивым взглядом, чтобы понять: стоит ему говорить или нет? Он даже проигнорировал Ханджи, которая эмоционально ругалась на вечные очереди в туалет. Она вечно ругалась на вечные очереди. — Та девушка за кассой — думаю, ты ей понравился, — совершенно спокойно сказал он, присаживаясь напротив растерянного Зика, которому не сразу удается осознать эту информацию. — Ты правда так думаешь? — спросил Зик, нерешительно оборачиваясь. — Да, — терпеливо повторил Ривай. — Она передала привет. *** После прибытия в Ганновер их всех ждала миленькая узкоколейка, которая, по ощущениям, занимала даже больше времени, чем перелет из другой страны. Но это не было проблемой, потому что запах дыма и сажи, попадающий внутрь вагона сквозь открытое окно, удивительно приятно смешивался с горным воздухом и с запахом настоящего леса. Когда равнины постепенно сменились на холмы Гарца — тогда и пришло осознание, что все в принципе не так уж и плохо.  Чтобы доехать из Вернигероде до Ширке, нужно всего лишь сорок минут на машине, максимум — час, потому отец Зика добродушно и по-настоящему гостеприимно встретил их на своем миленьком Трабанте.  Герр Йегер — или все-таки мистер Йегер, потому что произносить любые немецкие слова без знания языка казалось слишком неловким, — работая врачом уже долгое время и часто имея дело с иностранцами, умело говорил на английском, из-за чего желание задать ему несколько вопросов на тему репортажа только увеличивалось. Несмотря на свое любопытство, Ривай не хотел отвлекать его от дороги, хотя Гриша и не выглядел, как человек, который был против общения за рулем. Он уже рассказал о своей жене, которая, по его словам, считается главной красавицей деревни — ее зовут Карла, она восхитительно готовит и ни слова не знает по-английски, что делает ее еще более очаровательной; он назвал Зика и заодно всех журналистов «сумасшедшими трудоголиками», потому что их профессия чисто физически не может предоставить отдых от информационного пространства, а значит — и от работы. Он начал говорить о своем младшем сыне, который по примеру старшего брата хочет уехать куда-то далеко, но при этом совершенно не хочет учить иностранные языки. — Я считаю, что нам с Риваем очень повезло сразу родиться там, где говорят на самом распространенном языке в мире.  Ханджи держалась за переднее кресло, то выглядывая в лобовое стекло, словно ребенок, то пытаясь получше разглядеть лицо Гриши, с которым вела разговор. Иногда ее внимание переходило на Зика, тоже сидевшего спереди, и все еще оставалось загадкой, откуда она берет столько энергии для поддержания своего интереса.  — Это очень удобно, — сказал Гриша с легким весельем. — Особенно, если у вас нет времени разучивать другие языки. Вместо этого все выучат ваш. — Времени нет, но я бы хотела выучить какой-нибудь. Французский звучит очень красиво, например! Я бы здорово говорила по-французски! — А немецкий? — обиженно напомнил Зик, поворачиваясь к Ханджи. — Немецкий мне не подходит. Он звучит слишком сложно. Я вот взяла с собой словарь, но даже половины слов не могу там прочитать. — Я могу помочь, — отозвался Зик слишком бодро. — Надеюсь, я все еще знаю свой родной язык, чтобы прочитать пару слов. Какое-то время Ханджи молчала, осматривая его подозрительным взглядом, но затем заманчиво и даже немного игриво пробарабанила пальцами по кожаной спинке сидения. — Как будет «машина»? — резко спросила она. — Das Auto, — ответил Зик с тихим смешком.  — А «дерево»? — Der Baum. — «Гора»?  — Der Berg. Это проверка? Пытаясь сдержать порыв смеха, Ханджи повернулась к Грише, чтобы увидеть на его лице хоть какую-то реакцию на озвученный перевод. — Он говорит правильно? — серьезным голосом спросила она. — Ни единого слова, — не отвлекаясь от дороги, ответил он так же серьезно. Почему-то от такой глупости Ривай захотел улыбнуться и, может быть, немного посмеяться. Даже собственный отец позволял себе отпускать шутки в сторону Зика — и это было очень показательно, потому что удержаться от соблазна пошутить над ним не смог бы никто.  — Ого, — тихо проговорила Ханджи, с легкой осторожностью рассматривая его лицо. — Ты, что ли, улыбаешься? И только вынуждено расслабившись, Ривай осознал, что проиграл, когда почувствовал на собственных губах легкое покалывание предательской эмоции. На самом деле это даже сложно было назвать улыбкой, но Ханджи все равно смогла увидеть то, что ей было нужно. — Свежий воздух хорошо на меня влияет, — сказал он в оправдание, немного приподнимаясь. — Такое правда может быть, — поддержал его Гриша. — Иногда в горах кружится голова, и если вы редко куда-то выезжали, то точно что-то почувствуете. — Я вот в горах чувствую голод, — сказал Зик с очевидным намеком, и это вмиг заставило Ханджи и Гришу рассмеяться. — Не волнуйся, пока я не уехал, Эрен все утро уговаривал маму приготовить картофельный салат и еще что-то с большим количеством мяса. Я надеюсь, все здесь едят мясо?  И тогда пытливым взглядом Ханджи уставилась на Ривая, пытаясь получить ответ только по выражению его лица. — Ты же ешь мясо? — в итоге с сомнением спросила она. — Да, ем, — он тяжело вздохнул, желая сдержать свой неодолимый порыв сарказма. — Конечно, я ем мясо. — Но ты не пьешь пиво, — напомнила она.  — И как это связано с мясом? — Никак, — согласилась Ханджи, — но я все равно хотела уточнить. В последний раз взглянув на нее с ироничной серьезностью, Ривай вновь отвернулся к окну, где, потеснив пейзажи деревьев и гор, все чаще стали появляться маленькие домики. До сих пор было неясно, придется ли в итоге провести эти несколько дней под одной крышей с семьей Зика. Пусть Гриша и оказался на первый взгляд хорошим человеком, и, скорее всего, остальные члены семьи тоже будут достаточно дружелюбными, но они все равно оставались чужими людьми. Да и к тому же никто из них не знал английский, поэтому шансов познакомиться поближе в принципе не было. Всю дорогу Ривай думал об этом. Ведь чтобы получить хоть минимальное количество информации для материала, нужно либо выучить немецкий за двое суток, либо везде ходить за ручку с Зиком, который смог бы перевести для него все ответы респондентов. По всем параметрам самым удачным вариантом для интервью был Гриша Йегер, умеющий правильно и красноречиво объяснять свою позицию, и к тому же — с ним не нужен словарь, которого у Ривая с собой и не было. Ханджи в этом случае оказалась куда проницательнее. Какое-то время Зик что-то обсуждал с отцом на немецком, говоря негромко и задумчиво, словно они сейчас решают судьбу человечества и не хотят, чтобы кто-то еще участвовал в этом. Наверное, очень удобно уметь в нужный момент заговорить на другом языке — так, чтобы тебя никто не понял. — Мы сейчас все заедем к нам домой, — обернувшись к ним, поделился Зик. — После ужина я отведу вас туда, где вы будете жить. Это может быть не слишком удобно, но я надеюсь, что вы с Ханджи сможете пожить вместе пару дней? Неосознанно Ривай бросил быстрый взгляд на Ханджи, которая уже смотрела на него с привычной многообещающей улыбкой. — Выбора нет, — с тихим вздохом произнес он, и в ту же секунду машина, оказавшись у очередного небольшого домика, послушно остановилась. Если бы не кошмарная усталость, осевшая на коже грязным воздухом и тонким слоем пота, Ривай бы мог даже испытывать какой-то трепет перед знакомством с новыми людьми, он бы мог чувствовать легкий энтузиазм, который бы с порога повел его задавать всем различные вопросы. Но сейчас его больше интересовал теплый душ, пахучее мыло и, возможно, он немного думал о еде. Сытной еде. Как сказал Гриша, что-то с большим количеством мяса. Когда Карла — действительно красивая, как он мог судить — открыла дверь, к носу сразу же потянулся приятный аромат специй и зелени. Пахло не только чем-то съедобным, но и просто необъяснимым теплом, которое хотелось бы улавливать каждый раз, приходя домой. Поэтому Зик, скорее всего, и чувствовал невыносимое одиночество после своего переезда в Англию: на контрасте с чем-то таким жизнь в Лондоне и правда может показаться мучительной. Откуда-то Ривай знал, что Ханджи тоже думает об этом. То, как она неловко смотрит на Зика в объятиях матери, не понимая ни слова из их уст, и то, как ее губы складываются в непривычно печальной улыбке — все говорило о том, что Ханджи — пусть по ней и не скажешь — чувствует себя такой же потерянной. — Это Карла, — сказал Гриша, с любовью целуя супругу в висок. — Она очень хотела познакомиться с вами. Затем, заговорив на немецком, он, по всей видимости, представлял ей новых гостей: Ривай отчетливо слышал среди быстрого потока незнакомых слов что-то похожее на свое имя и имя Ханджи, и Карла с бойкой улыбкой вежливо закивала головой в знак приветствия, начав что-то рассказывать и явно ожидая, что ее слова переведут. — Она просит, чтобы вы не стеснялись и проходили к столу, — вновь подсказал Гриша, но это звучит слишком коротко из его уст: Карла явно успела сказать гораздо больше. — А где здесь можно помыть руки? — хоть Ривай и понимал, что Карла ответить ему не сможет, но все равно, будто бы из уважения, посмотрел сначала на нее. Ответа он не получил, но не из-за языкового барьера, а потому, что в ту же секунду входная дверь вновь заскрипела звуком проворачивающейся ручки. В прихожей и так было не слишком много места для подобной толпы, а теперь в ней станет просто неприлично тесно — и Ривай по-настоящему жалел, что не ушел в ванную на пару мгновений раньше. Вероятнее всего, это и был младший брат Зика: на зависть высокий и загорелый, как подобает человеку, слоняющемуся под солнцем в изнурительной деревенской рутине, — в принципе он и выглядел, как самый обычный парень из деревни, который носит спортивные штаны, старые сланцы и первую найденную в шкафу футболку. Заприметив старшего брата, он сразу же кинулся его обнимать, высказывая что-то радостное и, возможно, немного насмешливое, потому что реакция Зика на некоторые реплики заметно менялась на недовольство.  Пусть они и были братьями, но внешне друг на друга совершенно не походили. Если в Зике узнавались отцовские черты лица, то Эрен был практически полной копией матери. Даже в поведении. Даже в незнании английского. Оставив Зика в покое, он внезапно замер в неловкости, когда его взгляд уловил незнакомых людей — словно его бессовестно застали врасплох, не предупредив и не предоставив возможности хотя бы переодеться или подготовиться морально к такому столкновению. Ханджи на это приветливо улыбалась, чуть ли не умиляясь, но Ривай подобную стратегию никогда не выбирал: он не хотел казаться приветливым да и вообще никем не хотел казаться. Сейчас максимум, что ему было нужно, — наконец хорошенько принять душ. — Привет, — сказал Эрен с улыбкой, но не совсем уверенно, и, очнувшись, протянул ладонь для рукопожатия сначала в сторону Ханджи. Она даже не успела никак среагировать на это, как вдруг он резко отдернул руку, беспокойно выставляя ладони перед собой у груди: немного пыльные, будто он до этого таскал что-то или усердно ремонтировал. — Простите. Грязные, — пояснил он, виновато поджимая губы. — Я Эрен. — А я Ханджи, — в ответ она тоже воодушевленно и немного кокетливо взмахнула пальцами. — Очень рада знакомству! Несмотря на предупреждение Ривай все равно с настойчивостью протянул руку вперед — просто потому что Эрен явно преувеличивал, используя слово «грязные». Хотя он, скорее всего, других слов банально и не знал. Возможно, если бы Ривай в этот момент не ощущал себя таким же грязным и замученным, то никогда не решился бы на подобные подвиги, но сейчас в любом случае ему терять было нечего. Растерянный, Эрен явно не ожидал такого проявления доброжелательности, с мимолетным сомнением застывая на месте — наверное, в его голове одна за одной пролетали мысли, что он ошибся и сказал что-то не так. — Все нормально, я все равно пойду мыть руки, — терпеливо объяснил Ривай, искренне надеясь, что его слова будут достаточно доступны. И когда пальцы Эрена несмело коснулись его руки, он полноценно убедился, что они друг друга поняли. — Я Эрен, — зачем-то озвучилось снова. — Ривай, — сжимая чужую руку, сказал он и неожиданно заметил, что Эрен все это время довольно стойко удерживал зрительный контакт. Как будто ожидалось, что его смущение и неловкость не позволят вынести чей-то пристальный взгляд так долго: он не должен был становиться таким уверенным, крепко сжимать руку в ответ и держаться настолько хорошо. Это даже вызывало какое-то уважение. Вообще стоит отдать ему должное: Эрен к тому же действительно пытался немного говорить на английском и без ошибок понять то, что было сказано другими. Пока получалось весьма хорошо, ведь он выбирал самые простые слова и короткие фразы. Он мог сказать: «Я Эрен». Это уже неплохо. Вскоре добравшись до долгожданной воды из-под крана, Ривай наконец-то коснулся своими руками чего-то горячего и только тогда понял, насколько прохладной на самом деле была апрельская погода в это области: градусов шестнадцать — не более, — а ощущалось еще холоднее. Он действительно замерз, и от этого еще больше терялся в догадках, как можно выдерживать этот невыносимый климат в одной только футболке или легкой рубашке. Эрен вообще ходил в открытой обуви — и это настоящее сумасшествие.  Огромным везением было в принципе наличие теплой воды и наличие ее именно в кране — такие технологии, стоит предположить, могли встретиться далеко не в каждом доме, а потому это можно официально считать здешней роскошью. Несмотря на присутствие электрического бойлера, отапливался дом традиционно с помощью печи и дров, которыми всегда занимался Эрен, по словам Карлы — а, точнее, как перевел ее слова Зик. Ривай чувствовал себя не совсем комфортно, сидя на выделенном ему стуле за столом и невольно подслушивая их разговор — подслушивая и не имея возможности понять, о чем именно они говорят. Сейчас как никогда не хватало рядом бессмысленной болтовни Ханджи, которая пусть и могла временами привычно раздражать, но все-таки была доступной и такой знакомой: лучше уж слушать ее, чем испытывать это гадкое чувство нахождения не на своем месте. Он даже не знал, что Ханджи курит. Просто она в какой-то неуловимый момент плавно переместилась на улицу вслед за Гришей — хотя, может, она сделала это только ради того, чтобы с ним о чем-нибудь поговорить. Риваю тоже бы следовало поговорить сейчас с кем-нибудь, задать хотя бы несколько обобщенных вопросов о завтрашней ночи и проявить какую-то долю своего профессионализма. Но он не хотел, просто не хотел, потому что Карла была воодушевленно занята сервировкой стола, а Зик, в свою очередь, был не меньше поглощен делом, находясь у нее на подхвате. По какой-то причине Эрен совершенно не принимал никакого участия в их семейной рутине: сначала, может быть, он и поддерживал разговор, но совсем скоро будто утратил к этому всякий интерес. Его глаза возвращали к себе легкий проблеск эмоции лишь в те моменты, когда Карла заботливо оставляла на столе какое-то новое блюдо — он был искренне благодарен, и словно этим пытался сказать ей, что все хорошо и что ей не о чем беспокоиться.  Ривай все это видел и удачно подмечал, потому что Эрен сидел напротив — куда же еще стоит смотреть, если не прямо перед собой.  Наверное, Эрен считал точно так же, иначе Ривай не мог объяснить, почему так часто ощущал на себе чужое внимание.  Именно ощущал, но не знал наверняка. Эрен смотрел ровно столько секунд, сколько ему требовалось, чтобы точно остаться незамеченным, ведь как только Ривай в ответ поднимал на него свой взгляд, он уже рассматривал столовые приборы или что-нибудь еще, что оказалось в поле его зрения. Пусть это и было глупым и несерьезным, но как же сильно хотелось его застукать, подловить — просто чтобы доказать себе, что все это не придумано разыгравшейся фантазией.  На самом деле смотреть на Эрена куда интереснее, чем вовсе ничем не заниматься — особенно когда он отчаянно начинает делать вид, что ничего не замечает, ковыряя слегка торчащую ниточку на светлой скатерти и иногда нервно покусывая нижнюю губу. Он даже попробовал проскочить взглядом чуть выше, едва добираясь до сложенных на столе рук Ривая, но сделал это слишком несмело, чтобы засчитать такое движение глаз за полноценную попытку. Хоть это и было интригующе, но все же недостаточно, и по этой причине Ривай даже испытывал легкое желание стукнуть Эрена по руке — возможно, еще потому, что его пальцы так и продолжали раздражающе издеваться над бедной ниткой скатерти. — Как дела? — неожиданно выдал Эрен, не отрываясь от своего занятия. Он действительно спросил именно об этом, но Риваю потребовалось несколько смятенных секунд, чтобы осознать такой внезапный вопрос до конца. «Как дела?» — зачем вообще такое спрашивать? — Нормально, — ответил Ривай максимально нейтральным тоном, чтобы не показать своего недоумения. — Только у вас здесь довольно прохладно. Последние слова прозвучали только для того, чтобы этот вымученный диалог не выглядел уж слишком жалким, хотя он все равно выглядел именно таким. Не хотелось выставлять Эрена полным придурком с его примитивными вопросами: он же почти как ребенок, который только-только учится говорить на новом языке, к тому же половины слов наверняка не знает — даже больше половины, — и только тогда Ривай вспоминает, что стоит выражаться чуточку проще. — Прохладный — значит холодный, — добавил он коротко и внезапно столкнулся со слишком очевидным и даже каким-то детским озарением в глазах Эрена, который после этого важного пояснения словно обрел необходимую деталь. Его пухлые губы то слегка приоткрывались, то смыкались, определенно собираясь что-то сказать, но не могли найти нужных слов. — Не переживайте, я все сделал, — в итоге сказал он аккуратно и, возможно, немного радостно. — Я не знаю, как это сказать, но я сделал дерево, — он ударил по столу ребром ладони, — бам! Для вас. Вам в дом, понимаете? Я не знаю, как это называется. — Дрова. Ты наколол дров, — Ривай специально наклонился чуть ближе, чтобы не повышать громкость своего голоса. Потому что на самом деле Эрен говорил довольно тихо  — словно боялся, что его попытку поговорить кто-нибудь услышит, — и этим очевидно требовал хоть какого-то сближения. Но их все еще разделяло пространство стола, расставленные тарелки и прозрачный кувшин с яблочным соком. Локти Эрена тоже плавно продвинулись по столу ближе к центру, удерживая на себе вес почти всего его тела: казалось, он даже немного привстал со стула, хотя с его ростом можно было обойтись и без этого. — Дрова, — не отводя заинтересованного взгляда, повторил он с легкой многозначительной улыбкой. — Круто. Вряд ли он считал крутым именно тот факт, что расколотое дерево называется дровами, и вряд ли его локти оказались так близко по одной лишь воле случая. Ривай уже понял, что тоже совершил ошибку, едва заметно сократив расстояние между ними, но поведение Эрена оказалось не менее интересным. Оно крайне опасно граничило с той неопределенностью, которую обычно называют флиртом или чем-то около того. Но это было более неуловимо, чем прямое соблазнение — скорее, он просто прощупывал почву, глазами выискивая в лице Ривая одобрение или порицание, но ни того, ни другого не было, потому что его лицо могло передать лишь безукоризненную сдержанность.  На самом деле в других обстоятельствах, может, он бы сдерживался чуть меньше. Эрен вновь захотел что-то сказать, едва приоткрыв губы, но его неозвученные слова будто специально утопают в раздающемся со стороны коридора громком шорохе и смеси двух голосов. — Эрен, почему же ты молчал! — сразу же заявила Ханджи, проходя в зал. — У тебя правда завтра день рождения? Ровно тридцатого числа? И я узнаю об этом только сейчас?  Она совершенно не церемонилась, не подбирала слов и говорила слишком быстро, и, видимо, Эрен не был готов к такому повышенному интересу. Его взгляд растерянно метался от Ханджи к отцу, а иногда — совсем бегло — возвращался к Риваю, который никогда и не забывал то, что говорил Зик. То, почему Зик вообще прилетел сюда из Лондона и что он никак не мог пропустить. — Что? — переспросил Эрен с неловкой улыбкой. — Твой день рождения, — Ханджи наконец поняла, что ей стоит говорить помедленнее. — Как он обычно проходит? Это же связано с праздником, так чем вы занимаетесь?  — Эм, занимаемся? — Эрен озадаченно посмотрел на отца, прежде чем продолжить. — Я не знаю. Простите, я не смогу это объяснить.  — Это, наверное, сложный вопрос, да? — спросила она огорченно сначала у Эрена, но затем, обернувшись к Риваю, требовала ответа и от него. Выглядело так, будто она правда не знала, как вести этот диалог. И, кажется, такое с ней случалось впервые. Когда голос Ханджи затих, Эрен с виноватым видом еще раз извинился, словно своим незнанием языка он кого-то расстроил или подставил. Возможно, он расстроил самого себя, желая рассказать о том, чего не сможет объяснить.  — Как я уже рассказывал Ханджи, тот факт, что Эрен родился именно в этот день, многое значит, — начал говорить Гриша, чтобы заполнить тишину. — У нас в деревне есть традиция — да, вы слышали про Вальпургиеву ночь, но у нас принято ее разделять на ту, что видят туристы, и ту, что празднуется локально. Многие местные жители действительно верят в это, знаете, — верят в то, что существует ряд ритуалов, которые обязательно необходимо выполнять каждый год. И вы, должно быть, понимаете, что с рождением Эрена тоже многое связывают — и мне это, конечно, не особо нравится. Я изначально был против всего, но это моя точка зрения. Вообще если вас интересуют именно развлечения для туристов, я могу рассказать об этом, чтобы не забивать ваши головы ненужной информацией.  — Я думаю, локальные традиции даже интереснее, — усевшись рядом, сказала Ханджи. — Зачем же мы тогда летели в Германию, если в итоге будем писать о том, как развлекаются такие же приезжие. В Германии нужно писать о Германии. Ее взгляд, тактично разыскивая одобрение, вновь устремился к Риваю. — Я согласен, — сказал он без какого-либо сомнения. — Туристы — это скучно. Конечно, мы можем их упомянуть, но делать на этом акцент будет сомнительно хотя бы потому, что, я уверен, такие материалы уже есть. Нам специфика издания позволяет пренебрегать популярными темами, да и вообще если писать о чем-то таком, есть риск уйти в «джинсу». — Я вас понял, — задумчиво кивая головой, сказал Гриша. — Наверное, тогда вам стоит просто это увидеть. Мое мнение может быть предвзятым, правильно? Не хочу вам его навязывать. — Вас настолько это отталкивает? — спросил Ривай. — Для меня там слишком много бессмысленных обрядов, алкоголя и криков. Обычно этим занимаются подростки или по-настоящему идейные люди — у них такой вариант отдыха, а я раз в год могу и потерпеть. — Это звучит очень многообещающе! — Ханджи восхищенно вздохнула. — Я люблю идейных людей. *** Как и говорил Зик, о жилье и правда не пришлось особо переживать. В гостевом доме им бесплатно досталась небольшая комната — пусть Ривай и настаивал изначально на том, что может все оплатить. Он даже мог заплатить и за Ханджи, потому что, возможно, так к нему бы вернулась хоть треть от прежней уверенности в их отношениях, но этого не случилось. — Почему ты вдруг передумал? — невзначай спросила Ханджи, запихивая свою подушку в чистую наволочку. — Я имею в виду поездку. Ривай справился со своим постельным бельем гораздо быстрее нее и теперь думал только о том, что ему действительно повезло получить две раздельные кровати вместо одной. — Не знаю. Я просто подумал, что так будет правильно, — сказал он, не отвлекаясь от поиска зубной щетки в своей сумке. — Правильно? — ее голос стал немного громче. — Что здесь такого правильного? Он лишь пожал плечами. — Мне нужно было «сгладить углы» — обычно же так говорят? — Говорят, — она улыбнулась. — Я слышала, что так говорят. Ее улыбка действительно обнадеживала и вновь доказывала, что следовало сразу все обсудить. Просто нужно было ей сказать что-нибудь — не обязательно извиняться, — и тогда сразу бы стало намного легче. Работая журналистом уже достаточно долго, Ривай удивительным образом так и не научился понимать людей. Хотя нет, научился — но только незнакомых. Так было всегда: чем больше он знал человека, тем меньше его понимал. Ханджи он знал уже неприлично долго, чтобы разбираться в ее чувствах — вместо этого он просто додумывал их без малейшей догадки, что на самом деле творится в ее голове. Там всегда было достаточно много безумства, спонтанности, а иногда она неожиданно баловалась приступами разных видов доброты — возможно, именно они сейчас вдохновили ее пропустить Ривая в душ первым. И он честно хотел тоже дождаться ее из душа, чтобы отблагодарить за это или хотя бы пожелать спокойной ночи — но не дожидается, потому что свежая постель и наконец-то чистая голова оказываются слишком приятными, чтобы устоять. В следующий раз он увидел Ханджи, кажется, посреди ночи. Наверное, странно желать добрых снов в такое время, потому что выглядела она тоже отчего-то только проснувшейся. Ее почти не разглядеть в давящей темноте, но Ривай все равно знал — был уверен, что она сидит там, на своей кровати. — Ты чего? — негромко спросил он, слегка приподнимаясь. — Думаю выйти, — ее голос звучал как обычно невозмутимо и даже не старался приблизиться к ночному шепоту. Видимо, проснулась она все-таки довольно давно. — Выйти? — Ты не видел? — удивилась она. — Там же костер. О каком костре говорила Ханджи, было абсолютно неясно, потому что разжигать что-либо должны были только в следующую ночь — точно не сегодня. Да, до этого определенно оставались еще целые сутки, ведь даже выйдя из дома, костра никто не увидел. Там не было ничего кроме тихой пустой улочки. Даже людей нигде не оказалось, только Ханджи все равно откуда-то знала, куда нужно идти. Иначе нельзя было сказать, почему она шла прямо так уверенно. Может, и правда где-то рядом разгорался огонь, о котором слышала только она. Этим бы получилось объяснить почему воздух ощущался таким по-странному теплым: он был нагретым, пах ветками и иногда — чем-то странно неестественным. Ривай чувствовал этот запах, зная, что Ханджи тоже его слышит, но почему-то не предает этому никакого значения. Наверное, она считала, что так быть и должно. — Здесь очень воняет, — все-таки произнес он вслух, чем нарушил эту гнетущую ночную тишину. И тогда Ханджи весело улыбнулась. — Да, — только и сказала она, — это розжиг. Пахло именно им — розжигом, — а рядом, раздаваясь все громче, зарождался легкий треск костра, который все сводил к лесу. Тот, кто развел это пламя, так безответственно оставил его там без присмотра. Тогда Ханджи и сказала, что ей холодно — неудивительно ведь ее волосы так и не успели высохнуть до конца. Она завороженно смотрела на раздувающийся огонь, выставляя к нему свои ладошки, а Ривай постепенно понимал, что вся ее одежда была пропитана влагой. Вся она — мокрая. Тот безобразный запах розжига — он тоже исходил именно от нее. — Ужас какой-то, — сказала ему Ханджи, но костер звучал слишком громко, чтобы это услышать. В ушах на самом деле невыносимо шумело костром. Ривай захотел взять ее за руку, но Ханджи отказалась. — Я сама, — она снова отвернулась, захватывая свои волосы в кулак. — Ничего ты не сделаешь. С таким же пугающе спокойный лицом она неадекватно резко наклонилась к этому огню, мгновенно покрываясь трескучими языками пламени. Было слишком отчетливо слышно, как, разлетаясь обуглившейся пылью, вспыхнули концы ее челки, как разлезалась и лопалась кожа, только сама она противоречиво не издала ни звука. Только тогда Ривай осознал, что это был обычный сон.  Первым же делом, раскрыв глаза, он беспокойно повернулся в сторону ее кровати, чтобы убедить себя, что Ханджи осталась рядом. Очень хотелось, чтобы она все еще дышала, чтобы ее волосы в прежнем виде рассыпались по подушке без единого признака подпаленной трухи. Сейчас мягкий свет луны был гораздо ярче, позволяя хоть что-то увидеть, — он в принципе был, и этого казалось достаточно.  Поэтому Ривай никогда не любил спать на новых местах. Его сердце колотилось слишком быстро, и, наконец, даже пальцы подрагивали от обрушившегося беспокойства. Он впервые за долгое время так разволновался, и уже не мог думать, как это выглядит со стороны, подскакивая к бестревожно спящей Ханджи. Раньше никогда бы не пришло в голову, что он будет настолько растерянно стоять на коленях перед ее кроватью, и такая спонтанность ощущалась чересчур непривычно. Рука неосознанно потянулась к ее укрытому плечу и похлопала по нему быстрее, чем Ривай успел разобраться: хотел ли он, чтобы она сейчас проснулась, или лучше оставить все как есть. — Что такое? — едва разборчиво пробормотала Ханджи, с сильным нежеланием приоткрывая глаза. Без очков ее лицо выглядело еще более потерянным и забавным — одним своим видом она мгновенно заставляла забыть о каком-либо переживании и тем самым только больше располагала к себе. — Помнишь, ты хотела знать мой секрет? — шепотом спросил Ривай неожиданно даже для себя, и его пальцы сильнее сжали краешек одеяла. — Мне нравятся парни. Я гей. Постепенно пробуждаясь, Ханджи села ровнее и какое-то время, видимо, пыталась осознать внезапно услышанное признание. По ней впервые нельзя было сказать, о чем именно она думает — а, точнее, — как она думает: хорошо или плохо. Было бы, конечно, странно, если бы она обрадовалась такому, но, с другой стороны, увидеть в ее глазах разочарование было бы гораздо больнее — Ривай сам не знал, что она в принципе должна сказать, чтобы это не звучало слишком напряженно и неловко. — Я тебя поняла, — она с решительностью кивнула. — На самом деле я очень рада, что ты это сказал — ты же так и сказал: я гей — да? Я сначала не поверила, а потом поняла, что это будто самый подходящий для тебя вариант. Не в плохом смысле если что — я нормально к этому отношусь. Я даже не злюсь, что ты меня разбудил. — Теперь ты можешь заснуть обратно, — меняя тему, он показательно подтянул одеяло повыше, но оно слишком быстро спало назад. — Ну уж нет, — Ханджи довольно улыбнулась. — Я уже проснулась, поэтому мы будем разговаривать! — Мы не будем разговаривать. Ривай упрямился чисто из привычки, хотя сказать ему и правда больше было нечего: теперь Ханджи точно знала о нем абсолютно все. И на самом деле это даже приятно — когда кто-то о тебе знает. Даже находиться с ней рядом теперь было гораздо легче. — Нам есть, что обсудить, — сказала она, слегка заигрывая. — Мне тоже нравятся парни.