Священная жертва

Дорога от Манисы до Стамбула заняла бесконечные дни, наполненные пылью и монотонным скрипом колес кареты. Для Фюлане Ханым Султан путь казался адом на яву, каждый толчок на неровной дороге отзывался глухой болью в тазу. Эсма сидела напротив, неподвижная, как изваяние, подкладывая шелковые подушки под спину госпожи и следя за тем, чтобы дети — Шахниза и Камерхан Хафса — не видели страдания на лице матери. Махмуд изъявил желание путешествовать на коне. Когда кортеж наконец въехал в ворота Топкапы, Фюлане почувствовала, как по спине пробежал холод. Это был не тот уютный дворец её юности, которые она часто навещала, а огромный и хищный лабиринт, где каждый камень был свидетелем чьей-то гибели. Она вышла из кареты медленно. Эсма первой ступила на землю, подавая Фюлане её верную трость и подставляя крепкое плечо. Стук дерева о мрамор двора прозвучал как вызов. Весь гарем замер: они ожидают увидеть жалкую калеку, но судьба в лице Фюлане приподнесла им сюрприз, перед ними стояла женщина с лицом из обожженной глины и глазами, в которых застыла мудрость пережитого ада. Как только ноги Султанши вступили на земли Топкапы, она приказала Дае Хатун сопроводить её до собственных комнат и приготовить хамам, а так же объявить о прибытии старшего наследника престола.

***

Когда слуги оставили их, Фюлане жестом подозвала к себе детей. Махмуд, гордо державшийся после долгой поездки верхом, встал по правую руку, а Шахниза и Камерхан Хафса прижались к коленям матери, сев на подушки. — Слушайте меня внимательно. — её голос, утративший мелодичность после недель криков боли, теперь звучал как сухой шелест пергамента. — Маниса была садом, где вы росли под солнцем. Топкапы, это глубокий колодец. Здесь у стен есть уши, а у улыбок острые углы. Она коснулась щеки Махмуда. — Ты старший шехзаде в этом дворце. Каждый твой шаг будут измерять, каждое слово взвешивать. Не доверяй никому, кроме Эсмы и меня. Помни, в этом доме выживает не тот, кто громче рычит, а тот, кто умеет ждать в тени. — Матушка, неужели отец позволит кому-то навредить нам? — спросил Махмуд, нахмурившись. — Твой отец Султан мира, но он не может видеть всё, что происходит в женских коридорах. — ответила она вслух. — Шахниза, Камерхан, не доверяйте никому кроме тех кто прибыл с нами.

***

На следующей день, рано утром, Фюлане встала и привела себя в порядок, для традиционного приветствие Валиде Султан, от неё этого ждали вчера конечно, но наложница оправдалась долгой дорогой и уставшим телом. Аудиенция у Валиде Хафсы Султан была наполнена ледяной вежливостью. Фюлане вошла в её покои, медленно и торжественно отбивая такт своей тростью. — Валиде, — Фюлане склонилась в уважительном, но не низком поклоне, превозмогая скрип собственных костей. Воздух был наполнен тяжелым этикетом. Валиде смотрела на Фюлане с достоинством, в котором сквозила тень жалости. — Фюлане, годы не пощадили твою походку, но, вижу, твой дух всё так же крепок, — произнесла Валиде. — Госпожа, мои ноги стали тяжелы, чтобы я не забывала, как твердо должна стоять за своих детей. Маниса научила меня ценить тишину могил больше, чем шум празднеств. Я здесь по приказу Повелителя, чтобы служить Династии. — Берегись, Фюлане. В этом дворце теперь поют новые птицы, и их песни полны яда, — предостерегла Валиде, намекая на Хюррем. «Она хочет мира, но сама отправляет всё более красивых девушек в покои сына, превращая гарем в поле битвы, где каждый шаг — это риск». — такие мысли крутились в голове Фюлане через пару часов нудного рассуждения на счёт прошедшего диалога. Выйдя от Валиде, Фюлане столкнулась с Махидевран и Гюльфем. Гюльфем, потерявшая сына и статус после оспы, выглядела как тень. Махидевран же, чье положение было шатким из-за возвышения Хюррем, смотрела на Фюлане с нескрываемой злорадством и в тоже время со страхом, — Фюлане ещё в далёком 1515 до рождения шехзаде Мустафы, очень четко дала понять новой любимицы тогда ещё шехзаде Сулеймана, кто по-настоящему имеет вес и что не даст себя в обиду интригам Махидевран. Та на удивление поняла с первого раза. — Фюлане, — Махидевран подошла ближе, её голос дрожал. Только сейчас Фюлане заметила мешки под глазами наложницы и дрожащие от истерики руки. — Ты приехала вовремя. Эта славянка... она забирает всё. Султан не видит никого, кроме неё. — Осторожно Махидевран, ты говоришь о наложницы что подарила династии трёх шехзаде. — холодно ответила Фюлане, опираясь на трость. — Ты тратишь силы на слезы, а нужно тратить их на ум. Я приехала не для того чтобы лезть в гаремные конфликты. Разбирайся с новой любовью султана сама. «Она плачет об утраченной любви, не понимая, что в этом доме женщина это прежде всего её плодовитость и способность идти за господином. Глупая, она не видит, что её слезы это вода на мельницу врага». — с каплей призрения написала наложница о своем первом когда-то враге за сердце повелителя.

***

Вечер в Топкапы был душным, пропитанным запахом амбры и жасмина, который когда-то казался Фюлане ароматом рая, а теперь — лишь приторной завесой, скрывающей запах дворцовой гнили. Когда тяжелые двери султанских покоев распахнулись, Фюлане сделала глубокий вдох, усмиряя дрожь в руках. Семь лет. Семь лет она не видела его так близко. Семь лет она училась жить с телом, которое предало её по его воле. Сулейман стоял у окна, глядя на огни Босфора. Услышав стук её трости — резкий, ритмичный, неумолимый — он обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на седой пряди, выбившейся из-под тяжелого головного убора, и спустился к руке, мертвой хваткой вцепившейся в резное дерево опоры. — Фюлане... — его голос, когда-то заставлявший её сердце биться чаще, теперь прозвучал как эхо из далекого прошлого. Он сделал шаг навстречу, протягивая руку, словно хотел коснуться призрака. Фюлане замерла. Она не склонилась в поклоне каждое такое движение теперь было для неё маленькой казнью, а унижаться перед ним она больше не намерена. — Повелитель, — её голос был сухим и ровным, как песок пустыни. — Я смотрел на тебя сегодня во дворе... Ты шла так гордо, — Сулейман вглядывался в её глаза, пытаясь найти там прежнюю «дикую орхидею». — Но лекари говорили, что ты едва встаешь. Твой путь из Манисы... я не знал, что травма была столь глубокой и всё ещё не отпускает тебя. Фюлане едва заметно усмехнулась. Мысли её в этот момент были остры, как кинжал: «Ты не знал? Или ты не хотел знать, Сулейман? Тебе было проще верить в легенду о спасенном наследнике, чем в реальность женщины, которую ты приказал расколоть». — Семь лет долгий срок, чтобы научиться скрывать боль, — ответила она вслух. — Вы видите мою гордость, Сулейман, потому что это единственное, что ваши люди не смогли сломать той ночью. Рана? Она давно затянулась шрамами. Но кости...они помнят ваш приказ каждый раз, когда меняется ветер. Сулейман нахмурился, в его глазах блеснуло замешательство, смешанное с виной. — Я спас нашего сына. Ахмед был нашим сыном. Он вырос бы достойным львом. «Семь лет, — думала она, глядя в темноту. — Семь лет я ношу в себе этот хруст. Семь лет я заново училась дышать, стоять и ненавидеть». Она вспоминала лицо Ахмеда — бледное, изъеденное оспой. Сын, ради которого её тело превратили в руины, ушел в землю Манисы, оставив её с этой вечной болью и хромотой. Это была высшая ирония судьбы, горькая насмешка Аллаха. — Вы приказали лекарям разрушить мой храм, чтобы достать из него Ахмеда. Вы спасли его от чрева, но не смогли спасти от воли небес. Сулейман помрачнел, его брови сошлись у переносицы. — Я сделал это, чтобы сохранить тебе жизнь и дать жизнь сыну! Мой долг перед династией... — Долг? — Фюлане криво усмехнулась, и этот жест был полон ледяного рассудка. Она сделала шаг вперед, кости в тазу отозвались привычным скрежетом. — Вы исполнили долг, Сулейман. Теперь у вас есть Махмуд — здоровый, крепкий лев. А кроме него ещё четыре шехзаде. Но Ахмед, тот, ради которого вы приговорили меня к вечной пытке, гниет в земле Манисы. Получается, моя боль была напрасной? Сулейман подошел ближе, пытаясь взять её за руку, но она не шелохнулась, оставаясь холодной, как мрамор фонтана. — Моя Кемет... — начал он старым именем. — Нет, Повелитель. Вы потеряли право меня так называть, она умерла под ножом повитухи в 1518-м, если не раньше на своей родины. Перед вами Фюлане — мать вашего наследника. Я приехала в Стамбул не за милостью и не за воспоминаниями. «Он ищет во мне прежнюю покорную рабыню, — пульсировало у неё в висках. — Он хочет оправдать свое зверство моей любовью. Но любви больше нет. Есть только расчет и мои дети». — Чего же ты хочешь? — спросил он тихо, пораженный её холодностью. — Я хочу, чтобы мой сын Махмуд занял место, подобающее старшему шехзаде. Я хочу, чтобы мои дочери никогда не узнали той жертвы, которую принесла я. И я хочу, чтобы вы помнили: каждый мой шаг в этом дворце, каждый стук этой трости это напоминание о цене вашей власти. Она посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. В её зрачках Сулейман не увидел ни слез, ни мольбы. Только выжженную пустыню и стальную решимость. — Я буду вашей верной подданной, Повелитель. Я буду Баш Кадын, которая хранит порядок в вашем гареме. Но не ищите во мне женщину. Женщину вы убили семь лет назад. Оставьте мне мою гордость — это всё, что у меня осталось после вашего «спасения». «Пусть идет к своей Хюррем, — думала она, выходя из покоев. — Пусть она поет ему о любви. Я же буду той тенью, которая стоит за троном, и которую он никогда не сможет спрятать или забыть.»