Священная жертва

Дни сливались в один бесконечный золотистый туман от маковых настоек.

***

В комнате пахло розовой водой, кислым потом и тяжелым, мясным бульоном, который в меня вливали насильно. Мои ноги казались мне чужими бревнами, приставленными к телу. Я трогала свое бедро, и оно ощущалось как холодная глина. Я боялась даже чихнуть, потому что казалось, что от малейшего содрогания мой таз рассыплется, как сухая пахлава под ножом.

***

Каждый день перед перевязкой лекарь пытал Фюлане массажем, дабы ноги в будущем не атрофировались, это приносило боль, но уже к второму месяцу госпожа поняла что боль это хорошо, значит что ноги всё ещё целы, что она когда-нибудь сможет встать. Впервые она поднялась на ноги через полгода, в тот же день она впервые пустила детей в покои и взяла их на руки. «Когда служанки подхватили меня под руки и мои ступни коснулись холодного мрамора пола, я едва не лишилась чувств. Земля, которая всегда была опорой, вдруг стала зыбким болотом. Я сделала шаг. Кости не держали. Я «поплыла» в сторону, и только крепкие руки рабынь спасли меня от падения. Я плакала — не от боли, а от унижения, что мое тело больше не подчиняется моей воле.» — так сама Фюлане описала свои чувства в дневнике. «В эти долгие месяцы на низком ложе мои чувства не были смиренными, как того требовали молитвы имама. Внутри меня кипело нечто тёмное, густое и горькое, как неразбавленный кофейный осадок. Сначала пришёл гнев. Я ненавидела это тело. Я смотрела на свои неподвижные ноги под тяжелым стеганым одеялом и видела в них врагов. Почему я, некогда легкая, как тополиный пух в садах, теперь прикована к земле, словно подбитая лошадь? Я чувствовала себя обманутой: мне обещали чудо материнства, а дали разрушение. Я была как драгоценная ваза, которую намеренно швырнули о мрамор пола, чтобы достать из неё жемчужину. Ваза уцелела, но она вся в трещинах, и в неё больше никогда не нальешь чистой воды без страха, что она вытечет.» — такие тексты писала первая любовь Султана Сулеймана. Когда ей впервые поднесли сверток, завернутый в тончайший шелк, она не почувствовала той мгновенной любви, о которой помнила со времён родов и младенчества Махмуда.

***

Первый взгляд был тяжелым и сухим. Она смотрела на этот розовый, безмятежно спящий комочек и видела в нем своего разрушителя. Это из-за него мир Фюлане раскололся надвое. Это его крохотная голова стала тем клином, что вбили в её таз. Это из-за него, она не может смотреть на своих дочерей и старшего сына. Она не хотела его касаться. Руки, дрожащие от слабости, отказывались принимать этот груз — ведь даже пара лишних фунтов веса отзывалась в ней стоном развороченных связок. «Но за гневом шел ледяной, парализующий страх. Я боялась, что если я полюблю его, я прощу свою боль. А я не хотела прощать. Я боялась, что больше никогда не буду желанной. В Османском доме женщина — это её грация, её плодовитость, её способность идти за господином. Кто захочет женщину, которая переваливается с боку на бок и чьи кости скрипят при каждом вздохе?» — мысли эти она писала плача и стыдясь их. Тот миг, когда гнев начал отступать, случился внезапно. Ребенок открыл глаза — темные, глубокие, как ночное небо над Мраморным морем — и схватил Фюлане за мизинец. Его хватка была удивительно крепкой. Это случилось на третьем свидании, когда тройни исполнилось семь месяцев и госпожа уже пошла на поправку, в тот же день их как и Махмуда перевели обратно в покои матери. «В этот момент я поняла, мы оба выжили в этой битве. Он боролся там, внутри, а я разрывалась здесь, снаружи. Мы оба вышли из этой кровавой схватки ранеными, но живыми. Мой протест не исчез, он просто превратился в горькую гордость. Да, я сломлена. Но я сломлена так, как ломают печать на сокровищнице — чтобы явить миру нечто бесценное. Я прижала его к груди, и впервые за месяцы мой таз не отозвался болью. Или, может быть, я просто перестала её замечать, потому что теперь у моей боли появилось имя и лицо.» — откровения Фюлане и первая страница в её дневнике без каплей слез за долгое время.

***

Маниса стала адом для султанши, переехав в другие покои, она закрылась от всех кроме детей, впервые наложница почувствовала себя в плену рядом с шехзаде Сулейманом, она не хотела его слышать, видеть, чувствовать. Полностью погрузившись в себя и детей. Она училась с детьми вновь ходить и смеяться, грустить и плакать, петь, хотя не так уж и красиво и мелодично как когда-то, голос после неделей криков более не востонавился. Более она не посещала шехзаде, а детей если тот желал видеть, она отправляла с помощью слуг. Сестры шехзаде тоже более не показывались Фюлане на глазах, если не считать Фатьмы, что каждый пару месяцев лично приходила в покоях Баш Кадын на пару часов. Когда-то близкая к династии наложница более не участвовала явно в делах семейных, сестры что когда-то были близки наложницы как подруги, сейчас стыдились и боялись Фюлане, прятались в других частях дворца. Лишь Фатима что уже как три года как замужем за Мустафой-пашой, губернатора Антакьи, единственная кто хоть бы пытается преодолеть ситуацию и хоть как-то подержать Фюлане. Лишь это настойчивая Султанша по крови, делила с ней хлеб и тайны будущие года. Возвращение Фюлане к жизни было бы невозможным и без её верной подруги и служанки — Эсмы. Эсма была рядом в самые темные минуты, когда Фюлане еще не могла смотреть на своих детей и мечтала о смерти. Именно Эсма вливала в Фюлане бульоны и настойки, когда та была лишена воли. Она терпела крики госпожи во время мучительных массажей и перевязок, становясь живой опорой, когда та училась ходить заново. Эсма была единственной, кто смел спорить с Фюлане, заставляя её вставать с ложа. Их отношения давно переросли формат «хозяйка — рабыня»; они стали двумя женщинами, объединенными общей тайной боли. Эсма знала каждый шрам на теле и в душе госпожи. Именно она в самые тяжёлые времена представляла своё плечо.

***

Но худшая боль была не в костях. Она была в тот миг, когда в тумане мучительных родов она услышала его голос за дверью или через занавесь. Голос, который раньше шептал стихи, теперь сухо и властно произнес: «Сделайте всё, чтобы наследник выжил. Его жизнь ценность Империи. Остальное — воля Аллаха». В ту секунду он перестал быть её мужем. Он стал палачом. Когда он впервые вошел в её покои после того, как она начала сидеть, она не подняла глаз. В Османском мире её молчание приняли за слабость, но это была ядовитая ненависть, созревшая в темноте реабилитации. Когда он касался её руки, пытаясь изобразить нежность или сочувствие, её кожа покрывалась липким холодом. Каждое его прикосновение напоминало ей о хрусте костей. «Твои руки пахнут сталью, даже если ты омыл их в розовой воде», — думала она, склоняя голову. Она ненавидела его за то, что он остался прежним: статным, крепким, способным охотиться в лесах и твердо стоять на ногах. Её хромота была постоянным, живым упреком его здоровью. Каждое её мучительное движение при нем было криком, который он предпочитал не слышать. Фюлане перестала искать встреч с шехзаде. Она поняла, что её место под солнцем теперь защищено не любовью, а её статусом матери старшего наследника — Махмуда.