Дневник Павловой

«Привет, дневник. Завтра мы открываемся. Настоящее открытие, с комиссией из министерства, с первой сменой, с пациентами. Новое крыло блестит, оборудование настроено, коллектив готов. Я стою в своём кабинете, смотрю в окно и чувствую… гордость. Мы справились. Я справилась. Костя сейчас в операционной, проверяет последние настройки аппаратов. Он пришёл в шесть утра, поцеловал меня в лоб, сказал: «Не волнуйся, всё будет хорошо». И ушёл. А я стою здесь и волнуюсь. Как в первый раз. Дневник, я боюсь не открытия. Я боюсь, что всё рухнет. Что комиссия найдёт что-то не так. Что кто-то из министерства решит, что я не справилась. Что Костя… нет, о Косте я не боюсь. Костя — это единственное, в чём я уверена. Завтра будет тяжёлый день. Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты там, в операционной. Я знаю. Приходи скорее. Павлова». *** Утро началось с того, что Павлова проснулась за час до будильника. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как Костя возится на кухне. Потом встала, надела строгий костюм, собрала волосы в пучок. В зеркале отражалась женщина, которая выглядела спокойной и уверенной. Только она знала, что внутри всё дрожит. — Готова? — Костя встретил её в коридоре с чашкой кофе. — Готова, — она взяла чашку, сделала глоток. — Комиссия приедет в десять? — В десять, — он поправил галстук. — Я всё проверил. Операционные готовы, документация в порядке, персонал на местах. — Ты волнуешься? — она подняла бровь. — Я волнуюсь за тебя, — он подошёл, поцеловал её в лоб. — Ты сегодня слишком бледная. — Я всегда бледная, — она отстранилась, чтобы он не видел, как дрожат руки. — Поехали. В новом крыле было непривычно тихо. Павлова прошла по коридорам, заглянула в операционные, проверила приёмный покой. Всё было идеально. Фаина Игоревна, встретившая её у входа, только кивнула — без обычных подколов, и это было страшнее любых слов. — Ирина Алексеевна, — Фаина Игоревна подошла, когда Павлова уже собиралась идти в кабинет. — Вы сегодня… как? — В порядке, — Павлова посмотрела на неё. — А вы? — Я — в порядке, — Фаина Игоревна помолчала. — Просто… комиссия. Вы же знаете, как они любят придираться. — Знаю, — Павлова усмехнулась. — Но мы справимся. У нас есть вы. — Это точно, — Фаина Игоревна неожиданно улыбнулась. — Ладно. Пойду, проверю, чтобы всё блестело. А вы — держитесь. И жениха своего держите, чтобы он кому-нибудь морду не набил. — Постараюсь, — Павлова кивнула, и они разошлись. Ровно в десять у подъезда остановились две чёрные машины. Павлова вышла встречать, за ней — Лазарев, Брагин, Куликов. Фаина Игоревна и Дубровская остались в приёмном покое, наводить последний лоск. Председатель комиссии, полный мужчина с добрым лицом и тяжёлым портфелем, улыбнулся, пожимая ей руку. — Ирина Алексеевна, поздравляю с открытием! Слышал, вы настоящий герой. Взорвали вашу больницу, а вы — ничего, новую отстроили. — Мы постарались, — Павлова улыбнулась в ответ. — Проходите, пожалуйста. Я покажу вам отделение. Комиссия двинулась за ней. Она показывала операционные, рассказывала о планах, отвечала на вопросы. Всё шло хорошо, пока они не зашли в приёмный покой. Кривицкий стоял у окна, разговаривал с Фаиной Игоревной. Она что-то говорила, он слушал, кивал, улыбался. Увидев Павлову, поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у неё похолодело внутри. — Ирочка, — он шагнул навстречу. — Поздравляю. У вас всё прекрасно. — Геннадий Ильич, — она заставила себя улыбнуться. — Что вы здесь делаете? — Я с комиссией, — он кивнул на председателя. — Консультирую по вопросам челюстно-лицевой хирургии. У вас ведь нет такого специалиста? — У нас есть, — голос Лазарева раздался сзади, жёсткий, как сталь. — И мы не приглашали… — Константин Германович, — председатель комиссии поднял руку. — Геннадий Ильич — высококлассный специалист. Мы настоятельно рекомендуем вам рассмотреть его кандидатуру на должность заведующего отделением челюстно-лицевой хирургии. Вакансия, насколько я знаю, у вас открыта. Павлова замерла. Рекомендуют. Настоятельно. Это не просьба. — Мы подумаем, — она старалась говорить спокойно. — У нас есть кандидатуры… — Ирина Алексеевна, — председатель посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Вы же понимаете, что после взрыва у вас будет много проверок. Мы хотим, чтобы всё прошло гладко. Геннадий Ильич — свой человек. С ним вы будете спать спокойно. — Я и так сплю спокойно, — она сжала кулаки. — Конечно, конечно, — председатель улыбнулся. — Но вы же понимаете, как это работает. Свои люди — это свои люди. А Геннадий Ильич очень хочет вам помочь. Правда, Геннадий Ильич? — Конечно, — Кривицкий улыбнулся, и в этой улыбке было всё — обещание, угроза, власть. — Я только рад быть полезным. Ирочка, ты же знаешь, я всегда рядом. — Я подумаю, — повторила Павлова. — А сейчас, если вы позволите, мы продолжим осмотр. Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как Костя идёт следом. Руки её дрожали, но она держалась. Держалась, пока комиссия не уехала. — Ира, — Лазарев вошёл в её кабинет без стука. — Ты не можешь его взять. Ты не можешь… — Я знаю, — она сидела за столом, сжав пальцы в кулаки. — Но ты слышал председателя. «Свои люди». Если я откажу, они устроят проверки. Мы не вылезем. — И что? — он подошёл к столу. — Мы выдержим. У нас всё чисто. — У нас чисто, — она подняла голову. — Но они найдут. Всегда находят. А если нет — придумают. Ты знаешь, как это работает. — Ира, — он опустился перед ней на корточки, взял её руки в свои. — Ты не можешь работать с ним. Каждый день. В одной больнице. — Я знаю, — она посмотрела ему в глаза. — Но у меня нет выбора. — Есть, — он сжал её пальцы. — Я поговорю с отцом. Он… — Твой отец уже сделал всё, что мог, — она покачала головой. — Если мы сейчас начнём давить — они раздавят нас. Нам нужно время. Нужно показать, что мы сотрудничаем. А потом… потом что-нибудь придумаем. — Ира, — он встал, прошёлся по кабинету. — Ты понимаешь, что он будет рядом? Что он будет смотреть на тебя? Что он… — Костя, — она поднялась, подошла к нему. — Я справлюсь. Я справлялась и не с таким. А ты… ты будешь рядом. И это главное. Он обнял её, прижал к себе. Она чувствовала, как бьётся его сердце, как напряжены его плечи. — Если он сделает хоть что-то, — сказал он в её волосы. — Если он хотя бы посмотрит не так — я вышвырну его. — Договорились, — она поцеловала его в щёку. — А теперь иди. У нас открытие. Нужно встречать первых пациентов. *** Кривицкий вписался в коллектив удивительно легко. Он появился в отделении челюстно-лицевой хирургии и в первые же дни показал себя профессионалом. Провёл две сложные операции, помог с документацией, никуда не лез, ни к кому не приставал. С Павловой почти не пересекался — их кабинеты были на разных этажах, графики не совпадали. — Ирина Алексеевна, — Фаина Игоревна зашла в кабинет на третий день. — Вы слышали? Геннадий Ильич вчера консультацию провёл. Блестяще. Прямо как в старые времена. — Слышала, — Павлова не подняла головы. — Вы, я смотрю, с ним общаетесь? — Общаюсь, — Фаина Игоревна села напротив. — Он человек интересный. Умный. Опытный. И одинокий, между прочим. — Фаина Игоревна, — Павлова подняла голову. — Вы что, сватаете мне его? — Вам? — Фаина Игоревна усмехнулась. — Нет, вы уже заняты. А вот я… я, может быть, не прочь. Павлова уставилась на неё. — Вы? И Гена? — А что? — Фаина Игоревна поправила причёску. — Мы с ним несколько лет назад… встречались. Недолго. Но он был очень внимательным. А теперь, говорят, разведён. Снова один. — Фаина Игоревна, — Павлова отложила ручку. — Вы серьёзно? — А почему нет? — Фаина Игоревна пожала плечами. — Мы оба взрослые люди. Он — хороший специалист. Я — хорошая медсестра. Почему бы и нет? — Я… я не знаю, что сказать, — Павлова действительно не знала. — Вы уверены? — Я ничего не уверена, — Фаина Игоревна встала. — Просто… он мне нравился. И сейчас, кажется, тоже. Но вы не переживайте, Ирина Алексеевна. Я не буду путать личное с работой. Как и он. Она вышла, оставив Павлову в лёгком шоке. Гена и Фаина Игоревна. Это было… неожиданно. — Что она хотела? — Лазарев вошёл через минуту, заметив её растерянное лицо. — Фаина Игоревна? — Павлова посмотрела на него. — Она сказала, что у неё были отношения с Кривицким. Несколько лет назад. — Что? — Лазарев сел напротив. — Она что, собирается… — Не знаю, — она покачала головой. — Но, кажется, она не против их возобновить. — Это… — Лазарев помолчал. — Это хорошо? Или плохо? — Я не знаю, — она вздохнула. — Но если Гена будет занят Фаиной Игоревной — ему будет не до меня. Может, это и к лучшему. — А если он её использует? — Лазарев нахмурился. — Чтобы быть ближе к тебе? — Костя, — она посмотрела на него. — Ты параноик. — Я ревнивый идиот, — поправил он. — Это ты мне говорила. — Вот и не будь им, — она встала, обошла стол, села к нему на колени. — Гена сейчас не опасен. Он ведёт себя тихо, работает, никуда не лезет. Может, он и правда изменился. — Не верю, — он обнял её. — Такие, как он, не меняются. — Тогда будем начеку, — она поцеловала его в нос. — А сейчас — у меня совещание. Иди работай. Он нехотя отпустил её, и она ушла, чувствуя, что напряжение последних дней начинает отпускать. Может, всё и правда наладится. *** Через неделю, когда жизнь вошла в колею, Павлова получила письмо из министерства. Сначала она подумала, что это очередная проверка или запрос документов. Но, открыв файл, замерла. — Что там? — Лазарев вошёл без стука (как всегда) и встал за её спиной. — Читай, — она отодвинулась, давая ему место. Он прочитал. Помолчал. Потом сказал: — Это… это серьёзно. — Это идиотизм, — она встала, прошлась по кабинету. — Они хотят, чтобы я собрала команду и поехала в горы. На фиктивную спасательную операцию. Чтобы разработать методики спасения альпинистов. — Это звучит интересно, — он сел на край стола. — И важно. — Важно? — она обернулась. — Костя, у нас только открылось отделение! У нас пациенты, планы, операции! А они хотят, чтобы я уехала на три недели в горы! — Не ты одна, — он показал на письмо. — Команда из пяти хирургов и медсестёр. Под твоим руководством. Это честь, Ира. Тебя выбрали. — Меня выбрали, потому что я — единственная, кто согласится, — она села обратно. — И потому что им нужно, чтобы это была женщина. Для пиара. — Может быть, — он не стал спорить. — Но это всё равно важно. И интересно. Ты же любишь сложные задачи. — Я люблю, когда моя больница работает, — она посмотрела на него. — А не когда я еду в горы спасать альпинистов. — Твоя больница будет работать, — он взял её за руку. — Ты же не одна. Фаина Игоревна справится, Хромов, Куликов. А ты… ты будешь делать то, что умеешь лучше всего. Спасать людей. Она молчала. Он был прав, и это бесило. — Кого они предлагают в команду? — спросила она. — Давай посмотрим, — он вернулся к письму. — Брагин, Куликов, Дубровская… Кривицкий, — он запнулся. — Кривицкий Геннадий Ильич. Челюстно-лицевой. — Конечно, — она усмехнулась. — Куда же без него. — И ты, — он дочитал. — И ещё… я. — Что? — она повернулась. — Тебя там нет. — Будет, — он отложил письмо. — Я поеду с тобой. — Костя, нет, — она покачала головой. — Ты нужен здесь. Операционные, пациенты… — Операционные закроют на три недели? — он поднял бровь. — Ира, я еду с тобой. — Нет, — она встала. — Я не возьму тебя в команду. — Я и так поеду, — он тоже встал. — Как сопровождающий. Как твой жених. Как человек, который не отпустит тебя в горы с Кривицким. — Это не обсуждается, — она повысила голос. — Лазарев, ты мой заместитель. Ты остаёшься здесь. — Ира, — он подошёл ближе. — Ты не понимаешь. Я не могу остаться. Не тогда, когда он будет рядом. — Костя, — она сжала кулаки. — Это не ревность. Это работа. Ты нужен здесь. — А ты нужна мне, — он взял её за плечи. — Живая. Здоровая. Не в горах с этим… с ним. — Ты не доверяешь мне? — она посмотрела ему в глаза. — Я не доверяю ему, — он не отвёл взгляда. — И я не позволю, чтобы ты была там одна. — Я не одна. Со мной будут Брагин, Куликов, Дубровская. — И Кривицкий, — он сжал её плечи. — Ира, я еду. Это не обсуждается. — Лазарев! — она вырвалась. — Я твоя начальница! Я принимаю решения! — А я — твой мужчина! — он повысил голос. — И я не отпущу тебя одну! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. В комнате было тихо, только слышалось, как где-то в коридоре проходят люди. — Ты… — начала она. — Я люблю тебя, — перебил он. — И я не могу рисковать. Если с тобой что-то случится, я… я не знаю, что буду делать. Она смотрела на него, и гнев постепенно уходил. Потому что она понимала. Потому что сама бы сделала то же самое. — Ты идиот, — сказала она тихо. — Знаю, — он шагнул к ней. — Самовлюблённый, ревнивый идиот. — Знаю. — Который не умеет слушать приказы. — Знаю. — И который… — она не договорила. Он поцеловал её. Крепко, жадно, так, чтобы она поняла: он не отступит. Она ответила, потому что тоже не хотела, чтобы он оставался. Потому что с ним ей было спокойнее. Потому что без него она боялась. — Хорошо, — сказала она, отстраняясь. — Ты едешь. Но если ты устроишь сцену ревности… — Не устрою, — он поцеловал её в лоб. — Обещаю. — Врёшь, — она усмехнулась. — Уже нет, — он улыбнулся. — Я же обещал. Никакой лжи. — Идиот, — она стукнула его в грудь. — Твой идиот, — он обнял её. Они стояли, обнявшись, и она чувствовала, как уходит напряжение. Впереди были сборы, дорога, горы, Кривицкий. Но сейчас, в эту минуту, она была просто счастлива. *** Через два дня Павлова собрала команду в ординаторской. Брагин, Куликов, Дубровская, Лазарев. И Кривицкий, который пришёл с улыбкой и сел в углу, тихий и незаметный. — Итак, — Павлова разложила карты на столе. — Через две недели мы вылетаем в Екатеринбург. Оттуда — на вертолётах в горы. На месте нас встретят спасатели МЧС. Задача — участвовать в учениях, отрабатывать методики спасения пострадавших в горах. — А если будет реальное спасение? — спросил Брагин. — Тогда будем спасать, — Павлова посмотрела на него. — На то мы и врачи. — Я слышал, — Кривицкий подал голос, — что условия там экстремальные. Высокогорье, перепады температур, ограниченное оборудование. — Слышал правильно, — Павлова не смотрела в его сторону. — Поэтому в команду входят только опытные специалисты. Которые умеют работать в любых условиях. — И которые умеют ладить, — добавил Брагин, косясь на Лазарева. — Чтобы в горах не перессориться. — Мы не перессоримся, — Лазарев скрестил руки. — Я буду держать себя в руках. — Это будет подвиг, — заметил Брагин. — Брагин, — Павлова посмотрела на него. — Вы тоже будете держать себя в руках. И язык за зубами. — Я немой, — Брагин поднял руки. — Как рыба. Как суслик. Как… — Как Брагин на дежурстве, — закончил Куликов. — Там он действительно немой. Потому что спит. — Сплю я только когда дежурю с тобой, — Брагин парировал. — Потому что ты скучный. — Мальчики, — Дубровская вздохнула. — Мы в горы едем или в детский сад? — В горы, — Брагин кивнул. — Но без детского сада никак. Кто нас будет смешить? — Я уволю всех, — Павлова посмотрела на часы. — У нас две недели на подготовку. Оборудование, лекарства, личное снаряжение. Вопросы? — Есть, — Кривицкий поднял руку. — Ирина Алексеевна, могу я попросить вас остаться после совещания? Есть пара вопросов по организации. В комнате повисла тишина. Лазарев напрягся, Павлова почувствовала, как он сжал кулак под столом. — Хорошо, Геннадий Ильич, — она кивнула. — После совещания. Лазарев хотел что-то сказать, но она положила руку на его колено, сжала. Он промолчал. Когда все разошлись, Кривицкий подошёл к её столу. Лазарев не ушёл, стоял у окна, делая вид, что смотрит в телефон. — Ирочка, — Кривицкий говорил тихо, но в пустой комнате его было слышно. — Я хотел сказать… Я рад, что мы будем работать вместе. В горах. Это шанс… — Геннадий Ильич, — Павлова подняла голову. — Это работа. Мы едем спасать людей. Ничего больше. — Конечно, — он улыбнулся. — Я понимаю. Просто… я хотел, чтобы ты знала. Я изменился. Я хочу быть полезным. И я не буду мешать твоему счастью. — Вы и не мешаете, — она встала. — Если это всё… — Всё, — он кивнул, повернулся и вышел. Лазарев подошёл к ней. — Что он сказал? — Сказал, что изменился, — она усмехнулась. — И что не будет мешать нашему счастью. — Врёт, — Лазарев сжал зубы. — Возможно, — она взяла его за руку. — Но мы будем начеку. И мы вместе. Это главное. Он поцеловал её, коротко, быстро, и они вышли из ординаторской, оставив карты на столе. А в углу комнаты, на стуле, остался забытый кем-то блокнот. И на первой странице, мелким, аккуратным почерком, было написано: «Она будет моей. Снова». *** «Привет, дневник. Завтра мы улетаем. В горы. Спасать альпинистов, отрабатывать методики, делать вид, что всё нормально. Костя едет со мной. Я не хотела, но он настоял. И, честно говоря, я рада. Без него я бы не справилась. Не с горами. С ним. Гена едет тоже. Он ведёт себя тихо, никуда не лезет, работает. Фаина Игоревна к нему подкатывает, и он, кажется, не против. Может, это и к лучшему. Может, он и правда изменился. Может, я зря боюсь. Но я боюсь. Не Гены. Гор. Высоты. Того, что что-то пойдёт не так. Того, что я не смогу защитить свою команду. Того, что Костя… нет, о Косте не думаю. Костя сильный. Костя справится. Дневник, я хочу, чтобы всё было хорошо. Чтобы мы вернулись. Чтобы Склиф работал. Чтобы Костя был рядом. Чтобы Гена… чтобы Гена оставил меня в покое. Завтра новый день. Завтра новый этап. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты спишь рядом. Я слышу твоё дыхание. И мне спокойно. Павлова». *** Утро встретило их серым небом и холодным ветром. Павлова стояла у входа в новое крыло, смотрела, как грузят оборудование в машины. Костя был рядом, проверял списки. Брагин шутил с Дубровской. Куликов пил кофе. Кривицкий стоял в стороне, разговаривал с Фаиной Игоревной. Она что-то говорила, он кивал, улыбался. И в этой улыбке было что-то, отчего у Павловой сжалось сердце. — Ира, — Костя подошёл, взял её за руку. — Ты готова? — Готова, — она кивнула. — Поехали. Они сели в машину, и колонна двинулась к аэропорту. Павлова смотрела в окно, на проплывающие улицы, на знакомые здания, и думала о том, что оставляет часть себя здесь. В этом городе. В этой больнице. В этом кабинете, где она впервые за много лет почувствовала себя счастливой. — Всё будет хорошо, — Костя сжал её руку. — Знаю, — она улыбнулась. — Я с тобой. В аэропорту их встречал представитель МЧС — высокий, крепкий мужчина в форме. Он провёл их к самолёту, объяснил план перелёта, передал документы. — Через четыре часа будете в Екатеринбурге, — сказал он. — Оттуда — вертолётами в горы. Погода обещает быть хорошей. Но готовьтесь к сюрпризам. — Каким сюрпризам? — спросил Брагин. — Горы, — мужчина усмехнулся. — Они любят преподносить сюрпризы. Они поднялись на борт. Павлова села у окна, Костя рядом. Брагин и Куликов расположились напротив, Дубровская — сбоку. Кривицкий сел в хвосте, достал книгу, сделал вид, что читает. Самолёт взлетел. Павлова смотрела, как город становится маленьким, как дома превращаются в точки, как земля уходит вниз. — Ира, — Костя взял её за руку. — Ты молчишь. — Думаю, — она повернулась к нему. — О том, что мы оставили. И о том, что нас ждёт. — Нас ждёт приключение, — он улыбнулся. — И мы справимся. — Ты всегда так уверен? — она подняла бровь. — С тобой — да, — он поцеловал её в висок. Она улыбнулась, закрыла глаза, и самолёт повёз их навстречу новому. Через четыре часа они были в Екатеринбурге. Погода стояла пасмурная, но вертолётчики сказали, что в горах ясно. Они перегрузились, заняли места, и винты закрутились, поднимая машину в воздух. Павлова смотрела в иллюминатор. Город уходил вниз, сменялся лесами, потом скалами, потом снежными вершинами. Она видела, как меняется пейзаж, как воздух становится прозрачнее, как небо — выше. — Красиво, — сказал Костя. — Очень, — она не отрывала взгляда от гор. Вертолёт шёл низко, между скалами. Павлова видела ущелья, реки, снежные поля. И вдруг, в одном из ущелий, она заметила что-то. Точку. Маленькую, оранжевую. — Что это? — она показала Костя. Он прищурился, посмотрел. — Не вижу. — Там… — она хотела сказать, но вертолёт резко накренился. — Внимание! — крикнул пилот. — Попадание в воздушную яму. Всем пристегнуться! Павлова вцепилась в поручень. Костя обнял её. Вертолёт трясло, за окном мелькали скалы. — Мы падаем? — крикнул Брагин. — Нет! — ответил пилот. — Уходим вверх! Вертолёт резко набрал высоту, выровнялся. Павлова выдохнула, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Всё в порядке, — сказал пилот. — Прошли зону турбулентности. — А что это было? — спросила Дубровская. — Горы, — пилот усмехнулся. — Я же говорил. Любят сюрпризы. Павлова посмотрела в окно. Точка в ущелье исчезла. Может, ей показалось. Может, это была тень. Может… — Ира, — Костя взял её за руку. — Ты бледная. — Всё в порядке, — она улыбнулась. — Просто… показалось. — Что показалось? — Ничего, — она покачала головой. — Наверное, нервы. Он не поверил, но не стал спрашивать. Только сжал её руку крепче. Вертолёт пошёл на посадку. Внизу показался лагерь — палатки, машины, люди в форме. Павлова выдохнула. Они на месте. Всё хорошо. — Ирина Алексеевна, — Кривицкий подошёл, когда они выгружались. — Вы как? Там, в вертолёте… вы побледнели. — Всё в порядке, — она не смотрела на него. — Спасибо за беспокойство. — Я всегда беспокоюсь, — он улыбнулся. — О тебе. — Геннадий Ильич, — Лазарев появился рядом. — Помогите с оборудованием. Оно нужно вон там. Кривицкий посмотрел на него, кивнул, отошёл. Павлова выдохнула. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — Костя взял её за руку. — Пойдём. Нас ждут. Они пошли к лагерю, и она чувствовала, как за спиной взгляд Кривицкого следит за ними. Но не обернулась. Не хотела. Не могла. В лагере их встретил начальник спасательной службы — полковник с седыми висками и внимательными глазами. — Ирина Алексеевна? — он пожал ей руку. — Рад знакомству. Наслышан о вашей команде. Говорят, вы лучшие. — Мы стараемся, — она улыбнулась. — Здесь старания не помогут, — он усмехнулся. — Здесь нужны нервы, опыт и удача. Надеюсь, у вас всё есть. — Есть, — она посмотрела на Костю, на Брагина, на Куликова, на Дубровскую. — И ещё кое-что. — Что же? — полковник поднял бровь. — Команда, — она улыбнулась. — Мы — команда. Он кивнул, повернулся, показывая лагерь. А она стояла, смотрела на горы, на снежные вершины, на облака, которые цеплялись за скалы, и думала о том, что впереди — три недели. Три недели в горах. Три недели с Костей. Три недели с Кривицким. Три недели, которые всё изменят. — Ира, — Костя подошёл, обнял. — Ты замёрзла? — Немного, — она прижалась к нему. — Но это ничего. — Пойдём в палатку, — он повёл её. — Надо разобрать вещи. Она кивнула, позволила увести себя. И когда они уже подходили к палатке, её телефон завибрировал. Сообщение. От незнакомого номера. Она открыла, прочитала. И замерла. «Добро пожаловать в горы, Ирочка. Здесь мы будем ближе. Ты и я. Как раньше. Только не говори Косте. Это наш секрет». Она смотрела на экран, чувствуя, как кровь отливает от лица. Кривицкий. Он знал, что они здесь. Он был здесь. И он ждал. — Ира? — Костя обернулся. — Что случилось? Она спрятала телефон в карман. — Ничего, — улыбнулась. — Просто спам. Он не поверил, но не стал спрашивать. Только взял её за руку и повёл в палатку. А она сжимала телефон в кармане и думала о том, что впереди — три недели. Три недели в горах. Три недели, которые могут стать либо спасением, либо ловушкой. И где-то в лагере, в своей палатке, Кривицкий улыбался, глядя на экран телефона. «Игра начинается», — написал он и отправил сообщение. Фаине Игоревне. Которая ждала его в соседней палатке. Которая думала, что он изменился. Которая была его козырем в этой партии.