Дневник Павловой

«Привет, дневник. Мы в горах. Настоящих, высоких, с белыми шапками и острыми скалами. Я стою у входа в палатку, смотрю на вершины и чувствую себя… маленькой. Такой маленькой, что это даже не страшно. Это… спокойно. Потому что понимаешь: здесь всё не про тебя. Здесь всё про природу, про стихию, про что-то большее. Костя сейчас разбирает снаряжение. Он злится, потому что Брагин спрятал его каску, а Куликов не может найти свой ледоруб. Они как дети, честное слово. Но я смотрю на них и улыбаюсь. Потому что это — моя команда. Мои люди. Моя семья. Гена здесь. Он тихий, спокойный, помогает Фаине Игоревне с палатками. Она на него смотрит так, что я начинаю верить: может, он и правда изменился. Может, ему просто нужен был шанс. Может, я зря боялась. Завтра начинаем. Подъём в шесть, инструктаж, распределение ролей. Нам сказали, что придётся подниматься пешком. Высоко. С оборудованием. Я волнуюсь, но Костя сказал: «Справимся». Я ему верю. Он никогда не ошибается. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты там, с Брагиным, споришь о каске. Я слышу. И мне хорошо. Павлова». *** Солнце только начинало золотить вершины, когда Павлова вышла из палатки. Воздух был холодным, прозрачным, таким, что, казалось, можно было разглядеть каждую трещинку в скалах. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются чистотой, и улыбнулась. — Доброе утро, — Костя подошёл сзади, обнял, поцеловал в макушку. — Выспалась? — Почти, — она прижалась к нему. — Ты как? — Я — отлично, — он развернул её к себе. — Ты сегодня красивая. — Я всегда красивая, — она усмехнулась. — Особенно когда не умытая и в спальнике. — Особенно, — он поцеловал её, и она забыла, что вокруг люди, что через минуту начнётся инструктаж, что они — главный врач и её заместитель. — Лазарев! — голос Брагина раздался откуда-то слева. — Оставь начальника в покое! У нас тут вообще-то работа! — Брагин, — Павлова отстранилась, но не убрала руку с плеча Кости. — Если вы не заткнётесь, я сделаю так, что вы будете тащить все рюкзаки в гору. — Я уже тащу, — Брагин показал на огромный рюкзак у своих ног. — И ваш тоже. Потому что я — самый сильный и самый скромный. — Самый лысый, — добавил Куликов, вылезая из палатки. — Это врождённое, — Брагин потрогал свою голову. — И красивое. — Вы все красивые, — Дубровская появилась с термосом. — Пейте кофе, пока горячий. Через полчаса весь лагерь был на ногах. Начальник спасательной службы, полковник с седыми висками и внимательными глазами, разложил карту на раскладном столе. — Итак, — он обвёл всех взглядом. — Сегодня первый этап. Вы поднимаетесь на высоту две тысячи метров. Пешком. С оборудованием. По маршруту, который я вам сейчас покажу. Он ткнул пальцем в карту. — Здесь, — он показал на красные отметки, — лежат манекены. Ваша задача — найти их, оценить состояние, оказать помощь. В том числе хирургическую. В полевых условиях. С тем оборудованием, которое у вас есть. — А если будет реальный пострадавший? — спросил Куликов. — Если будет — будете спасать, — полковник усмехнулся. — Но надеемся, что обойдётся. Горы — они непредсказуемые. Но сегодня, по данным разведки, всё чисто. — Как долго мы будем подниматься? — спросила Павлова. — Часа четыре, — полковник посмотрел на неё. — Темп средний. Сначала идёте вы, за вами — группа сопровождения. Мы на связи. Если что — вызывайте. — А если мы не справимся? — Брагин поднял бровь. — Справитесь, — полковник сложил карту. — Вы — лучшие. Наслышан. Он ушёл, а Павлова развернула карту, изучая маршрут. — Ирина Алексеевна, — Кривицкий подошёл, встал рядом. — Можно я пойду в разведку? Я хорошо ориентируюсь в горах. — Гена, — она не подняла головы. — Мы идём все вместе. Группой. Так безопаснее. — Я понимаю, — он говорил тихо, спокойно. — Просто… я хочу быть полезным. — Вы будете полезным, когда мы начнём операции, — она посмотрела на него. — А пока — идите с группой. Он кивнул, отошёл. Костя, который стоял рядом, сжал зубы. — Не надо, — Павлова положила руку ему на плечо. — Он ничего не сделал. — Пока, — ответил Костя. — Пока, — согласилась она. — Пойдём. Надо собираться. *** Тропа вилась между скал, петляла, то поднималась, то спускалась. Павлова шла впереди, за ней — Костя, потом Брагин, Куликов, Дубровская. Кривицкий замыкал, помогая нести оборудование. — Красота какая, — сказала Дубровская, останавливаясь перевести дух. — Я никогда в горах не была. — А я была, — Брагин вытер лысину. — В молодости. Говорят, если в горах не был — ты не жил. — Ты и в горах не был, — заметил Куликов. — Ты был в санатории в Кисловодске. Это разные вещи. — А какая разница? — Брагин пожал плечами. — Там тоже горы. — Там холмы, — поправил Куликов. — Мальчики, — Павлова обернулась. — Не ссорьтесь. Энергию берегите. — Она права, — Костя подал голос. — Кричать в горах неэффективно. Эхо только пугать будет. — Лазарев, — Брагин подошёл к нему. — Ты сегодня прямо философ. — Я сегодня — твой руководитель, — Костя усмехнулся. — И если ты не замолчишь, я сделаю так, что ты понесёшь мой рюкзак. — Я и так несу, — Брагин вздохнул. — И ваш, и свой, и, кажется, ещё чей-то. — Это твоя карма, — сказал Куликов. — За все шутки про лысину. — Это не карма, это дискриминация, — Брагин потрогал голову. — Я лысый, но гордый. — Лысый и гордый, — повторила Дубровская. — Это девиз. — Нина, — Брагин посмотрел на неё. — Ты сегодня тоже шутишь? А кто будет серьёзным? — Я буду, — Павлова остановилась, подняла руку. — Все замолчали. Смотрим карту. Они собрались вокруг. Павлова разложила карту на камне. — Мы здесь, — она показала на точку. — До первого манекена — ещё полтора часа. Место — расщелина между скалами. Нужно будет спуститься метров на двадцать. — Спуститься? — Брагин нахмурился. — Это как? — С помощью альпинистского снаряжения, — Павлова посмотрела на него. — Вы боитесь высоты? — Я ничего не боюсь, — Брагин выпрямился. — Я просто… осторожный. — Трусишка, — сказал Куликов. — Сам ты трусишка, — Брагин толкнул его в плечо. — Мальчики, — Павлова повысила голос. — Если вы не прекратите, я отправлю вас обратно в лагерь. Обоих. И буду работать с Геннадием Ильичом. Наступила тишина. Костя, который всё это время молчал, посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Она умеет находить аргументы, — сказал он. — Заткнись и ты, — Павлова свернула карту. — Пошли. *** Расщелина оказалась глубже, чем они думали. Павлова стояла на краю, смотрела вниз, где на выступе лежал манекен — мужчина средних лет, с неестественно вывернутой ногой. — Открытый перелом, — сказал Костя, стоя рядом. — Плюс, судя по позе, повреждение позвоночника. — Транспортировать нельзя, — Павлова кивнула. — Нужно стабилизировать на месте, потом поднимать. — Кто спускается? — спросил Куликов. — Я, — Павлова начала снимать рюкзак. — Нет, — Костя перехватил её руку. — Я спущусь. Это моя специализация. — Костя, — она посмотрела на него. — Я главный врач. Я принимаю решения. — А я — твой жених, — он сжал её пальцы. — И я не позволю тебе рисковать. — Лазарев, — она повысила голос. — Это не обсуждается. — Ирина Алексеевна, — Брагин подошёл. — Пусть он спустится. Он легче. И быстрее. А вы будете руководить сверху. Это логично. Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Костя был моложе, сильнее, опытнее в таких спусках. И ей было страшно за него. Страшнее, чем за себя. — Хорошо, — она кивнула. — Ты спускаешься. Я — на страховке. Брагин — на подстраховке. Куликов — готовит инструменты. Дубровская — ассистирует. Геннадий Ильич — наблюдает. — Я могу помочь, — Кривицкий шагнул вперёд. — Пока нет, — она не смотрела на него. — Работаем. Костя надел страховочную систему, проверил карабины. Павлова подошла, поправила ему шлем, застегнула замок на куртке. — Будь осторожен, — прошептала она. — Всегда, — он поцеловал её в лоб. — Жди. Он начал спуск. Она стояла наверху, держала страховочную верёвку, чувствовала каждое его движение. Внизу, на выступе, он подошёл к манекену, осмотрел, включил рацию. — Открытый перелом голени, — его голос был спокойным, деловым. — Кровотечение остановлено, но нужно накладывать шину и стабилизировать. Позвоночник цел, насколько я вижу. — Шина есть в рюкзаке, — Павлова говорила в рацию. — Куликов спускает. Куликов спустился быстро, с рюкзаком инструментов. Они работали вдвоём, слаженно, как будто всю жизнь занимались этим. Павлова смотрела сверху, видела их руки, их движения, их сосредоточенные лица. — Шина наложена, — сказал Костя через десять минут. — Можно поднимать. — Поднимаем, — Павлова кивнула Брагину. — Тяните. Они подняли манекен наверх. Павлова осмотрела его, проверила шину, пульс (у манекена, конечно, пульса не было, но она делала всё, как положено). — Отлично, — она выпрямилась. — Первая операция прошла успешно. Через час — вторая. — Ирина Алексеевна, — Брагин вытер лысину. — А мы вообще отдыхать будем? — Будете, — она улыбнулась. — Когда всё сделаете. — Жестокая вы женщина, — вздохнул Брагин. — Знаю, — она посмотрела на Костю, который уже поднялся и стоял рядом. — Но вы же меня любите. — Любим, — хором ответили Брагин и Куликов. — А я вас — нет, — она развернулась. — Пошли. Нас ждёт следующий манекен. *** «Привет, дневник. Сегодня был первый день. Мы поднялись на высоту две тысячи метров, нашли трёх манекенов, провели три операции. Всё прошло отлично. Как будто мы каждый день только этим и занимаемся. Команда работает слаженно, как единый механизм. Даже Гена был полезен — он помогал с транспортировкой, не лез, не спорил. Костя спускался в расщелину. Я держала страховку и боялась, что верёвка оборвётся. Глупо, конечно, верёвки новые, проверенные. Но когда смотришь, как твой мужчина висит над пропастью — сердце останавливается. Я поняла, что не могу его потерять. Никогда. Вечером мы сидели у костра, пили чай, смотрели на звёзды. Брагин рассказывал анекдоты, Куликов спорил с ним, Дубровская смеялась. Гена сидел рядом с Фаиной Игоревной, они о чём-то говорили, и она улыбалась. Я смотрела на них и думала: может, всё наладится. Может, Гена правда изменился. Может, мы все заслуживаем второй шанс. Завтра — новый день. Новая высота. Новая операция. Я готова. Мы все готовы. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты спишь рядом. Я слышу твоё дыхание. И мне спокойно. Павлова». *** Следующее утро началось с того, что полковник принёс новую карту. — Сегодня будет сложнее, — он разложил её на камне. — Вы поднимаетесь на три тысячи. Там, в расщелине, манекен. Но подход к нему — только по скале. В режиме «на вису». — Что значит «на вису»? — спросила Дубровская. — Значит, вы будете висеть над пропастью, — полковник посмотрел на неё. — Нужно будет установить висячий спальник и провести операцию в подвешенном состоянии. Ампутация конечности для транспортировки. — Ампутация? — Брагин побледнел. — Манекену, — напомнил полковник. — Не переживайте. — Я не переживаю, — Брагин вытер лысину. — Я просто… представляю. — Вы будете представлять, когда спуститесь, — Павлова взяла карту. — Кто идёт? — Я, — сказал Костя. — Я, — сказала Павлова. — Я, — сказал Куликов. — Я, — сказала Дубровская. — Я, — нехотя добавил Брагин. — Геннадий Ильич остаётся наверху, на страховке, — Павлова посмотрела на Кривицкого. — Вы будете страхующим. — Хорошо, — он кивнул. — Я справлюсь. — Не сомневаюсь, — она свернула карту. — Пошли. Подъём на три тысячи занял три часа. Дышать было тяжелее, воздух разреженный, но они шли, помогая друг другу. Павлова чувствовала, как Костя держит её за руку на сложных участках, как Брагин подбадривает Дубровскую, как Куликов тащит лишний рюкзак, чтобы остальные могли передохнуть. — Здесь, — полковник остановился у края скалы. — Внизу, метрах в двадцати, манекен. Нужно спуститься, установить висячий спальник, провести ампутацию. Павлова посмотрела вниз. Глубоко, страшно, ветер свистит в ушах. Сердце заколотилось, но она взяла себя в руки. — Я спускаюсь первой, — сказала она. — Нет, — Костя схватил её за руку. — Я спущусь. Я установлю спальник. Потом ты спустишься. — Костя, — она посмотрела на него. — Я главный врач. Я должна видеть всё. — Ты должна быть жива, — он сжал её пальцы. — Пожалуйста. Дай мне сделать это. Она хотела спорить, но в его глазах было столько мольбы, что она сдалась. — Хорошо, — она кивнула. — Ты спускаешься. Устанавливаешь спальник. Потом я. Он надел страховку, проверил карабины, взял рюкзак с инструментами. Павлова подошла, поправила шлем, застегнула замок. — Будь осторожен, — прошептала она. — Всегда, — он поцеловал её в губы, быстро, крепко, и начал спуск. Она смотрела, как он исчезает внизу, как верёвка натягивается, как ветер раскачивает его. Сердце колотилось, руки дрожали, но она держала страховку, чувствуя каждое его движение. — Всё в порядке, — голос Кости в рации был спокойным. — Устанавливаю спальник. — Принято, — Павлова выдохнула. — Жду. Через пятнадцать минут он доложил: — Спальник установлен. Можно спускаться. — Я спускаюсь, — Павлова передала страховку Брагину. — Держите крепко. — Держу, — Брагин взял верёвку. — Ирина Алексеевна… будьте осторожны. — Всегда, — она улыбнулась и начала спуск. Воздух свистел в ушах, скалы мелькали перед глазами, сердце колотилось где-то в горле. Но она спускалась, медленно, осторожно, чувствуя, как верёвка держит, как Брагин и Куликов страхуют сверху. — Я здесь, — Костя поймал её, помог встать в спальник. — Ты молодец. — Я знаю, — она прижалась к нему на секунду, чувствуя его тепло. — Работаем. В спальнике было тесно, но они уместились втроём — Костя, Павлова и Куликов, который спустился следом. Дубровская осталась наверху, готовила инструменты, передавала их вниз. — Манекен, — Костя показал на фигуру, зажатую между скалами. — Нога зажата. Нужно ампутировать. — Приступаем, — Павлова взяла скальпель. Операция в подвешенном состоянии была похожа на танец на канате. Каждое движение требовало концентрации, каждый вздох — усилия. Инструменты скользили, верёвки раскачивались, ветер свистел в ушах. — Скальпель, — Павлова протянула руку, и Костя подал инструмент. — Зажим. Ножницы. Пила. Она работала, чувствуя, как он рядом, как его руки подают то, что нужно, как его дыхание согревает её спину. Куликов держал манекен, не давая ему сдвинуться. — Кровотечение, — сказал Костя. — Нужно пережать. — Пережимаю, — Павлова наложила зажим. — Продолжаем. И вдруг инструмент выскользнул. Пила упала, зазвенела о скалы, улетела вниз. — Чёрт, — Павлова замерла. — Есть запасная, — Куликов достал из рюкзака. — Держите. Она выдохнула, взяла пилу, продолжила. Руки дрожали, но она держалась. — Готово, — сказала она через десять минут, откладывая инструмент. — Ампутация завершена. Можно поднимать. — Молодец, — Костя поцеловал её в висок. — Ты справилась. — Мы справились, — она улыбнулась. — Поднимаем. Наверху их встретили аплодисментами. Брагин хлопал, Дубровская улыбалась, даже Кривицкий кивнул с уважением. — Ирина Алексеевна, — полковник подошёл. — Это было… впечатляюще. — Это была работа, — она сняла шлем. — Мы сделали то, что должны были. — Вы сделали больше, — он покачал головой. — Я таких команд не видел. Вы — лучшие. — Мы знаем, — Брагин вытер лысину. — Просто раньше нам никто не говорил. — Заткнись, — сказал Куликов. — Сам заткнись, — ответил Брагин. Павлова засмеялась. Впервые за этот день. Легко, свободно, от души. *** Дни шли за днями. Они поднимались всё выше, проводили операции, писали протоколы, разрабатывали методики. Команда работала как часы — слаженно, чётко, без сбоев. Но напряжение накапливалось. Высота, холод, постоянное напряжение — всё это давило на психику. — Ирина Алексеевна, — Брагин подошёл к ней вечером. — Можно поговорить? — Конечно, — она отложила блокнот. — Что случилось? — Ничего, — он сел рядом. — Просто… вы как? — Я нормально, — она посмотрела на него. — А вы? — Я тоже, — он помолчал. — Но… тут странно. Горы. Они давят. Я не сплю. — Я тоже, — призналась она. — Это нормально. Мы привыкнем. — Надеюсь, — он вздохнул. — Ира… можно я скажу? — Говори. — Вы — лучший руководитель, который у меня был, — он посмотрел ей в глаза. — И я рад, что мы здесь. С вами. — Спасибо, Олег, — она улыбнулась. — Я тоже рада. — И я рад, — голос Кости раздался сзади. — Что вы здесь. Оба. А теперь — идите спать. Завтра тяжёлый день. — Иду, иду, — Брагин поднялся. — Спокойной ночи. — Спокойной, — Павлова посмотрела на Костю. — Ты ревнуешь? — Нет, — он сел рядом. — Я просто хочу, чтобы ты отдыхала. — Врёшь, — она взяла его за руку. — Немного, — он признался. — Но ты же знаешь. Я ревнивый идиот. — Знаю, — она придвинулась, поцеловала его. — И люблю. — И я тебя, — он обнял её. — Пойдём в палатку. Холодно. Они ушли, не заметив, как Кривицкий смотрит им вслед из своей палатки. Не заметили, как он сжимает кулаки. Не заметили, как что-то темнеет в его глазах. *** Она проснулась от того, что не могла дышать. Сердце колотилось, воздух не поступал в лёгкие, стены палатки давили со всех сторон. — Ира? — Костя проснулся, почувствовав её дрожь. — Что случилось? — Не могу… дышать, — она вцепилась в его руку. — Не могу… — Паническая атака, — он обнял её, прижал к себе. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. Медленно. Она пыталась, но воздух не шёл. Казалось, что горы давят на неё, что скалы смыкаются, что она падает в пропасть. — Ира, посмотри на меня, — Костя взял её лицо в ладони. — Я здесь. Ты не одна. Дыши. Она смотрела в его глаза, голубые, спокойные, и постепенно дыхание выравнивалось. — Что это было? — прошептала она. — Паническая атака, — он вытер её слёзы. — Ты давно не спала. Высота, напряжение… это нормально. — Я думала, прошло, — она прижалась к нему. — Я думала, я справилась. — Ты справилась, — он гладил её по спине. — Ты справляешься. Просто иногда нужно время. — Костя, — она подняла голову. — Мне страшно. — Чего? — Всего, — она закрыла глаза. — Гор, высоты, того, что я не смогу. Того, что я подведу команду. Того, что ты… что ты… — Я никуда не денусь, — он поцеловал её в лоб. — Я здесь. Я с тобой. Всегда. Она сидела в его объятиях, слушала его сердце, и постепенно страх уходил. Не полностью, но достаточно, чтобы дышать. — Костя, — сказала она, когда уже начала засыпать. — М? — Спасибо. Что ты есть. — Я тоже рад, что я есть, — он усмехнулся. — А теперь спи. Она закрыла глаза и провалилась в сон. А он лежал, смотрел на неё и думал о том, что не позволит ничему её сломать. Ни горам. Ни высоте. Ни Кривицкому. *** Она проснулась от того, что кто-то звал её. Голос был тихим, далёким, но она слышала его отчётливо. — Ира… Ира… Она вылезла из палатки. Вокруг было тихо, лагерь спал. Только луна светила, и снег переливался серебром. — Кто здесь? — прошептала она. Никого. Только ветер, только звёзды, только горы. Она сделала шаг вперёд, и вдруг увидела свет. Он шёл от скалы, белый, чистый, нереальный. Она пошла на него, не понимая, что делает, не чувствуя холода. — Ира, — голос был ближе. — Не бойся. Мы здесь. Мы всегда здесь. Она остановилась. Свет пульсировал, переливался, и вдруг она увидела лица. Старые, мудрые, с глазами, которые смотрели прямо в душу. — Кто вы? — спросила она. — Мы — горы, — ответили они. — Мы — те, кто был до тебя. И те, кто будет после. — Зачем вы позвали меня? — Чтобы сказать, — голос был мягким, как шёпот. — Ты сильная. Ты справишься. Но будь осторожна. Не всё то, чем кажется. И не все те, кем кажутся. — Что вы имеете в виду? — она хотела спросить, но свет погас, и горы снова стали просто горами. — Ира! — голос Кости раздался сзади. — Ты где? Она обернулась. Он стоял у палатки, взъерошенный, испуганный. — Здесь, — она подошла к нему. — Я… я не знаю. Мне показалось. — Что показалось? — он обнял её. — Ты замёрзла. Иди в палатку. — Костя, — она посмотрела на него. — Ты видел свет? Со скалы? — Какой свет? — он нахмурился. — Там ничего нет. — Ничего, — она покачала головой. — Наверное, мне приснилось. Он увёл её в палатку, укутал в спальник, обнял. А она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то меняется. Горы говорили с ней. Или ей показалось? Или… — Ира, — Костя поцеловал её в висок. — Ты дрожишь. — Всё хорошо, — она прижалась к нему. — Просто… холодно. Он обнял её крепче, и она закрыла глаза. А где-то в лагере, в своей палатке, Кривицкий не спал. Он видел, как она выходила. Видел, как стояла у скалы. Видел свет. И улыбался. Потому что знал: горы говорят с теми, кто готов слушать. А она была готова. И это было только началом. *** Утром, когда лагерь проснулся, Павлова вышла из палатки и замерла. На скале, прямо напротив, кто-то оставил знак. Камни, сложенные в круг, и в центре — её брелок. Тот самый, с сердечком, который Костя подарил ей. — Костя, — позвала она. — Ты это видел? Он подошёл, посмотрел. Лицо его стало жёстким. — Это не я. — А кто? Он не ответил. Подошёл, взял брелок. Круг из камней был аккуратным, старым, словно его сложили много лет назад. Но брелок был её. Тот, который она носила на рюкзаке. Тот, который пропал вчера. — Кривицкий, — сказал Костя, сжимая брелок в кулаке. — Зачем ему? — она покачала головой. — Он вчера всю ночь был в палатке. Дубровская видела. — Тогда кто? Они стояли, смотрели на камни, и вдруг ветер донёс до них голос. Тихий, далёкий, похожий на шёпот. — Будь осторожна… будь осторожна… — Ты слышала? — Костя обернулся. — Да, — она прижалась к нему. — Что это? — Не знаю, — он обнял её. — Но мы узнаем. Они пошли в лагерь, не оглядываясь. А камни лежали, и ветер кружил над ними, и где-то высоко, на самой вершине, что-то сверкнуло. Белое, чистое, нереальное. И исчезло.