Steel against the void

      Поместье Синдзюку встретило их гробовой тишиной, каждый шорох казался преступлением против неё.       Дазая вытащили из фургона, абсолютно не церемонясь, и увели в сторону северных пристроек, в блок для «особо опасных». Чую же под локти подхватили старшие ученики и повели в главный зал — его ждал ритуал очищения, он это прекрасно знал.

***

      ​Чуя стоял на коленях, пока его тело поливали струями ледяной воды. Она обжигала не хуже кипятка, смывая грязь порта, но не заглушая гул в голове. Печати на руках и шее пульсировали, реагируя на воду. Он уже привык к прохладе, когда в зал для омовений вошёл Геннасукэ.       ​— Ты осквернил себя контактом с этой гнилью.       ​— Учитель, он просто... — начал было Накахара, но удар деревянным мечом по мокрым лопаткам заставил его задыхаться и глотать воду. ​      — Ты — клинок клана. Клинок не болтает, а делает. — Мужчина наклонился, и его лицо приблизилось к Чуе. — Завтра ты пойдёшь и докажешь свою чистоту, выбив из этого портовского щенка все цели мафии. И не дай бог твоя рука дрогнет. ​Парню осталось лишь сжать зубы и кивнуть, превозмогая боль.

***

​      Накахара зашёл в камеру Дазая, обнаружив стоящего в тени Геннасукэ. ​Парень его лет сидел в углу; на его руках были массивные цепи, волосы закрывали лицо. Его пальто лежало рядом, а рубашка была изорвана, будто тот повидался со стаей голодных волков. Но когда Чуя сделал шаг вперёд, шатен медленно поднял голову и расплылся в улыбке.       ​— О, мой любимый рыжий палач, — пропел Осаму, игнорируя запекшуюся на лице кровь. — Как водичка? Говорят, ледяной душ бодрит, но, судя по твоим глазам, ты готов провалиться сквозь землю. Гравитация давит, да, коротышка?       ​Чуя подошёл к клетке и с силой пнул её, но Дазай не шелохнулся.       ​— Говори, зачем мафия полезла на склад? — процедил он и обнажил клинок. — Что в этих свитках?       ​Шатен перевёл взгляд с лица Накахары на его забинтованные запястья, из-под которых пробивалось слабое синее свечение.       ​— Не думал, что ты так мной восхитился, что решишь подражать, — как-то задумчиво произнёс он, а потом снова просиял и посмотрел Чуе в глаза.       ​— Я задал вопрос. — Чуя приставил остриё меча к шее шатена, но тот лишь придвинулся к ледяной стали; из его шеи тонкой струйкой потекла кровь.       ​— Ты пытаешься казаться жестоким, но это выглядит жалко. — Дазай пару секунд осматривал клинок, который держал Накахара. Он так же прекрасно ощутил, как гравитация в комнате стала уплотняться. — Ты ведь держишь меч так, чтобы не задеть жизненно важные органы. Скажи, почему ты охраняешь этих стариков, что так трясутся над свитками, боясь, что ты выйдешь из-под контроля? ​      — Я защищаю этот клан. Это моя честь, — прошипел он, готовый в любой момент вцепиться в Осаму и заплевать того ядом, но лишь посильнее сжал клинок, наплевав на пульсирующую боль в руке. ​      — Честь? — Шатен улыбнулся, но эта улыбка была скорее оскалом хищного зверя. — Честь не требует ошейника, который светится в темноте. Когда твоих сил станет недостаточно, они просто выбросят тебя и найдут новый «священный сосуд».       ​— Довольно! — воскликнул стоящий в тени Геннасукэ. ​      Накахара зашипел, готовый перерезать глотку Дазая прямо сейчас, но отступил, убрав слегка окровавленный клинок в ножны. ​      — Он не сказал ни единого слова о планах Мори. — Такеда посмотрел на Чую, в его глазах была абсолютная пустота. — Останься и не давай ему спать всю ночь. Гравитация должна давить на него постоянно. ​      Когда дверь захлопнулась, Чуя медленно поднял руку. Багровое свечение Арахабаки неохотно отозвалось, смешиваясь с синими искрами печатей. Воздух вокруг клетки Осаму стал ещё тяжелее, его лицо побледнело, а дыхание стало рваным и свистящим.       ​— Тяжело, да?.. — прохрипел шатен, прижимаясь к прутьям.       ​— Заткнись, — процедил Накахара. Он чувствовал, как печать на шее начинает перекрывать доступ к воздуху. — Огай прислал тебя сюда не для того, чтобы ты мне на мозг ядом капал. Какие ещё склады собирается атаковать мафия? ​      Дазай прикрыл глаза. Подчиняясь давлению гравитации, он опустился на пол, обмякнув.       ​— Не понимаю, о каких складах ты говоришь. — Его голос стал тихим, почти нежным, что подогревало желание Чуи раздавить шатена, как мелкого таракана. — Мори просто... прислал меня посмотреть на «бога», но я нашёл только щенка, запутавшегося в синих ленточках. ​      — Ты бредишь, ублюдок. Завтра придёт Геннасукэ и выбьет из тебя всё, что ты скрываешь за этой тупой болтовнёй. И уж поверь, он не будет так терпелив, как я. — Он резко сбросил давление. Клетка жалобно заскрипела, но Осаму остался лежать, прижимаясь щекой к холодному полу. ​— Геннасукэ? — Дазай издал колючий смешок. — Твой мастер боится меня больше, чем ты. Он знает, что я вижу правду. А ты слеп, а может, просто боишься открыть глаза. Скажи, ты ведь даже не знаешь, что такое тишина, коротышка? ​      Накахара замер. Слова о тишине полоснули больнее любого удара. С того момента, как он себя помнил, в его голове стоял гул — шёпот Арахабаки или гудение печатей, что давили на его тело.       ​— Не лезь мне в голову, ублюдок! — прорычал парень, разворачиваясь к выходу. — Охрана! Следите за ним. Если он снова заговорит — засуньте ему в глотку кляп. ​      Он вылетел в коридор, едва не сбив с ног дежурного самурая. Ему нужно было уйти. Подальше от этого подвала, подальше от пустого взгляда шатена, который, казалось, видел все его шрамы. ​      В коридоре он столкнулся с Ито Рётой. Тот стоял, прижавшись к стене, а в его глазах читалось торжество.       ​— Ну что, наш великий клинок? — Ито окинул Чую презрительным взглядом. — Всё ещё возишься с портовской крысой? Мастер очень недоволен твоей медлительностью. Готовься.       ​Парень прошёл мимо, даже не удостоив его взглядом. Ему хотелось поскорее смыть с себя этот день, этот запах камер, сырости вперемешку с железом и слова Дазая, которые, кажется, впитались в кожу. ​      Вернувшись в свою комнату, Чуя не зажёг свет. Он осел на татами, прислонившись спиной к закрытой двери. Высокий потолок терялся в тени, а единственное окно под самой крышей, перекрытое бамбуковой решёткой, впускало лишь тонкую полоску лунного света. Он коснулся пальцами шеи. Кожа под бинтами горела. Печати пульсировали. ​      «Тишина» — слово, брошенное Дазаем, впилось в сознание. Он пытался сосредоточиться на привычном гуле Арахабаки, но этот гул изменился, стал менее давящим. В тишине поместья послышались размеренные шаги. Чуя прекрасно знал, что это Такеда — он давно научился различать чужие шаги. Положив катану на полку, он стал ждать. Дверь в его комнату без стука отворилась, на пороге стоял мужчина, чьё лицо украшало множество шрамов. ​      — Ты не спишь. — Это был не вопрос. Геннасукэ прошёл в центр комнаты, его искажённая тень накрыла парня. — Ты думаешь о пленнике. ​      — Я думаю, как заставить его говорить, мастер. — Чуя поднялся и склонил голову в коротком поклоне.       ​— Ложь. — Геннасукэ ударил рукоятью меча по татами прямо у ног парня. — Ты думаешь о том, что он тебе сказал. Мафия прислала его, чтобы отруить твой разум, и ты подставил ему уши. — Он схватил Накахару за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Если завтра не докажешь свою преданность делом, я лично увеличу нагрузку на печати. Помни: без клана ты ничто.       ​Он отпустил парня и вышел так же бесшумно, как зашёл. ​Чуя посмотрел на окно. Где-то за пределами его комнаты, в глубине сырых камер, сидит шатен, который за один вечер смог поставить под сомнение многолетнюю истину. И он его ненавидел: ненавидел за спокойствие, за тупую болтовню, за пустые глаза, в которых появляется интерес только к чужой боли. Но где-то в глубине души, где нет цепей, он почувствовал укол ярости — не на нового пленного, а на цепь, которой он был связан.