Hell hurt you

Том откинулся на спинку массивного кожаного кресла. Его дыхание почти выровнялось, но в глазах всё еще плескался тот первобытный, холодный блеск, который предвещал продолжение. Он не сводил взгляда с Гарри, который всё еще лежал на столе, пытаясь собрать себя по кусочкам. Пот стекал по виску Гарри, смешиваясь с размазанной кровью из разбитой брови. — Вниз, Поттер. На колени, — голос Тома был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Подойди ко мне так, как подобает тому, кто жаждет своего наказания. Гарри с трудом сполз со стола. Колени подогнулись, и он едва не рухнул, но удержался, цепляясь пальцами за край дерева. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в пояснице и бедрах, и эта боль заставляла его зрачки расширяться до предела. Он медленно, почти торжественно, опустился на колени на холодный паркет и пополз к ногам Риддла. Когда он замер между коленями Тома, тот не шевельнулся. Он просто смотрел сверху вниз, словно на сломанную игрушку, которая внезапно обрела волю. — Ты выглядишь жалко, — прошептал Том, и в этом слове было больше нежности, чем в любом признании. — Трясешься, истекаешь кровью… и всё равно смотришь на меня так, будто я твой единственный бог. Том освободил себя — резким, властным движением. Он не ждал, пока Гарри подготовится. Он намотал его волосы на кулак с такой силой, что Гарри вскрикнул, его голова резко дернулась назад, обнажая напряженную шею с пульсирующей веной. — Отососи мне, — приказал Том, вонзая пальцы другой руки в плечо Гарри, оставляя глубокие лунки от ногтей. Когда Гарри взял его член в рот, Том не проявил ни капли снисхождения. Он начал двигаться — грубо, ритмично, с явным намерением причинить дискомфорт. Он входил глубоко, до самого горла, игнорируя то, как Гарри задыхался, как слезы текли по его щекам, оставляя чистые дорожки на пыльном лице. Риддлу было плевать на его рвотный рефлекс — он использовал рот Гарри как инструмент для собственного удовлетворения, наслаждаясь тем, как судорожно сжимаются пальцы Гарри на его бедрах, впиваясь в кожу. Гарри был в экстазе. Эта жестокость, это полное отсутствие заботы о его комфорте были именно тем, что давало ему почувствовать себя живым. Он захлебывался, давился, чувствовал, как не хватает кислорода, но в его сознании это ощущалось как высшая форма признания. Том не просто трахал его — он стирал его личность, заменяя её своим присутствием. — Смотри на меня! — Том снова дернул его за волосы, заставляя Гарри поднять затуманенный взгляд. Их глаза встретились. В этом взгляде было всё: годы войны, взаимная ненависть, осознание того, что они — две половины одного уродливого целого. Том видел, как Гарри ломается, как его гордость превращается в чистую, дикую преданность. И в этот момент садизм Тома достиг своего пика. Он ударил Гарри по лицу — несильно, но достаточно, чтобы тот на мгновение потерял ориентацию, а затем снова вернул его к работе, не давая ни секунды передышки. Том кончил резко, сдавленно рыча, удерживая голову Гарри в тисках своих ладоней, не позволяя ему отстраниться, пока последний толчок не выбил из них обоих остатки самообладания. Тишина, наступившая после, была тяжелой и липкой. Гарри остался сидеть у ног Тома, его голова покоилась на колене Риддла. Губы были разбиты, лицо горело от пощечины, а в горле стоял ком. Том медленно, почти ласково, провел пальцами по его волосам, распутывая узлы, которые сам же и создал. — Ты мой лучший шрам, Гарри, — тихо произнес Том, глядя на дрожащие плечи парня. — Самый глубокий и самый болезненный. Гарри прижался щекой к его колену, чувствуя, как внутри него разливается пугающее спокойствие. Он был уничтожен, унижен и физически разбит, но в этом разрушении он обрел целостность. — Я ненавижу тебя, — прошептал Гарри в колено Тома, и его голос сорвался. — Я знаю, — ответил Том, и его рука на затылке Гарри сжалась чуть сильнее, чем это было необходимо для ласки. — И это единственное, что делает нашу связь вечной. Теперь уходи в душ. Нам еще нужно обсудить, как ты будешь отрабатывать свою дерзость за ужином. Гарри поднялся, пошатываясь, чувствуя вкус меди и соли во рту. Он уходил, оставляя кровавые следы на полу, но на его лице — искаженном болью — играла слабая, торжествующая улыбка. Он знал, что Том уже ждет вечера так же сильно, как и он сам.