Hell hurt you

Утро. Тишина, которой предшествовала буря. Лондонское утро просочилось сквозь щели плотных штор в пентхаусе Риддла, проливая тусклый, пыльный свет на последствия ночи. Том Риддл уже был на ногах. Его движения были отточены, словно он не спал вовсе. На кухне, в стерильно-белом фартуке, он готовил себе завтрак — идеальные тосты, тонко нарезанное авокадо, ароматный кофе. В этом ритуале была особая, холодная элегантность. Он никогда не позволял эмоциям осквернить эту утреннюю рутину. Гарри все еще спал. Или делал вид, что спит. Он лежал на смятой простыне, неестественно застыв, прикрывая рукой болезненный синяк на предплечье, который проявился лишь утром. Его дыхание было поверхностным, словно он боялся потревожить тишину. Вчерашний вечер был очередным танцем на краю пропасти. Марволо, как всегда, был поглощен своими грандиозными планами, мелкими интригами и ощущением полного контроля над миром. Поттер, чувствуя, как его собственная внутренняя пустота становится невыносимой, искал у Тома подтверждения своей значимости. Не через ласку, а через острое ощущение жизни. Он начал с едва уловимых провокаций: слишком долгие взгляды, многозначительные паузы, полузабытые намеки на прошлое, которое они оба предпочитали бы стереть. Том, занятый своими делами, сначала игнорировал. Но Гарри был настойчив. Его мозг, привыкший к боли как к единственному настоящему стимулятору, отчаянно искал реакции. Он хотел, чтобы Том увидел его. Не как пешку, а как противника. Напряжение нарастало. Риддл почувствовал, как нарушается его идеальный порядок. Он не любил, когда кто-то пытался вторгаться в его пространство, тем более так навязчиво. Последней каплей стала фраза Гарри, сказанная как бы между прочим, когда Том вернулся в гостиную после очередного звонка: — Ты всегда играешь по своим правилам. Я жду, когда ты разрешишь мне сыграть. Даже если это будет игра в «угадай, кто сегодня будет сломан». Это было слишком. Том Марволо Риддл, который чувствовал себя богом, создающим реальность, не мог терпеть, когда кто-то осмеливался ставить под сомнение его авторитет, да еще и в такой мерзкой, манипулятивной манере. Он не был в настроении «играть» в игры Гарри. Он хотел, чтобы тот просто подчинился, как всегда. — Ты не играешь, Поттер, — Том повернулся к нему, и в его глазах зажегся тот самый холодный огонь, который Гарри одновременно боялся и жаждал. — Ты ползаешь. И ты перешел черту. Он подошел к парню, который сидел в кресле, все еще с легкой, почти нежной улыбкой на губах, несмотря на предчувствие. Он любил этот момент — момент перед тем, как всё полетит к чертям. — Ты думаешь, что можешь управлять моими эмоциями? — прошипел Том, наклоняясь над Гарри. — Ты думаешь, что я буду терпеть твои детские капризы? Гарри лишь склонил голову, его улыбка стала шире. — Я не управляю. Я показываю. Напоминаю, что даже у короля есть уязвимости. Особенно когда он так уверен в своей неуязвимости. Это стало последним толчком. Том схватил Гарри за подбородок, его пальцы впились в кожу, вызывая у Гарри не стон боли, а едва слышный вздох удовольствия. — Ты не показываешь, — прорычал он, его голос был низким и угрожающим. — Ты пытаешься меня сломать. Ты хочешь, чтобы я почувствовал что-то, кроме своей вечной расчетливости. Ты хочешь, чтобы я стал твоим палачом. — А ты — моим судьей, — ответил Гарри, его глаза были полуприкрыты, все еще с этой жуткой улыбкой. — Ты знаешь, что мне нужно. И ты знаешь, что я не сбегу. И тогда Том ударил. Не со всей силы, не в полную мощь. А так, чтобы оставить след. Чтобы дать понять, кто здесь главный. Удар пришелся по скуле. Гарри отлетел в сторону, ударившись плечом о край журнального столика. Тишина. Потом — глубокий, долгий вздох Гарри. Он не кричал. Он лишь медленно поднял руку, ощупал пульсирующую боль, и его улыбка стала почти блаженной. — Вот так… — прошептал он, и в этом шепоте была вся его темная, извращенная радость. — Уже лучше. Том смотрел на него с отвращением, смешанным с каким-то странным, едва уловимым чувством… собственничества. Он видел, как боль пробудила Гарри, как его глаза заблестели. — Ты невыносим, — пробормотал тот, но в его голосе не было злости. Была лишь констатация факта. — Ты заслуживаешь всего, что я с тобой сделаю. — Я знаю, — ответил юноша, поднимаясь. В его глазах теперь горел тот же огонь, что и у Тома, но другого оттенка — цвета отчаяния и жажды. — И я жду. Именно в этот момент, в этой взаимной ненависти, скрытой под слоем искаженной зависимости, и начинался их новый день. День, когда они снова будут пытаться уничтожить друг друга, чтобы почувствовать, что они еще живы. День, где каждый жест, каждое слово — это удар, и каждая боль — признание в любви, понятной только им двоим.