Эти тысячи солнц ослепительны

      В раздевалке очень душно и пахнет потом — хотя мальчики вокруг совсем маленькие, самому старшему одиннадцать, в этот период полового созревания потоотделение не должно работать так отчетливо. Спортсменам всегда приходится потеть больше. Даже если ты девятилетний мальчик.       Петя втягивает воздух через нос короткими, мелкими вдохами, но это почти не помогает, он непроизвольно морщится, губы застывают в незаметной гримасе отвращения. Но мальчики не виноваты. Виновата биология, и Петя добавляет к мысленному списку интересующих аспектов науки новый пункт: «Узнать, почему люди потеют и как это предотвратить».       Петя хочет стать биологом, чтобы изобрести что-нибудь великое, что сможет изменить человеческую биологию и избавить людей от всех неудобств. Например, пота. Но мама говорит, что нельзя быть одновременно великим биологом и профессиональным фигуристом, нужно быть кем-то одним, и Петю это раздражает. Как он может выбрать себе одну профессию на все семьдесят три — любимое число — года жизни?       Поэтому он, вопреки всему, что говорит мама — хотя Петя слушается маму, — зачитывается книжками по биологии, которые находит в домашней библиотеке. Там много сложных слов, непонятных терминов, страшных рисунков, но Петя все равно читает, пытается разобраться, потому что сами по себе люди потеть не перестанут. Кто-то должен им помочь. А раз до сих пор ученые не нашли способа, значит, они недостаточно хороши. Петя должен стать лучше их, чтобы спасти планету от всеобщего завонения.       Петя сидит на скамеечке у самого края с небольшой библией в руках, читает Евангелие от Марка. Вообще-то, он прочитал всю библию уже пять раз. Но сейчас, в новом коллективе, в новой группе, у нового тренера, он взял ее с собой и читает снова, потому что библия привычная и знакомая, в руках лежит естественно, пальцы правильно упираются в шершавый, покрытый выученными наизусть царапинками корешок. Он знает библию, а библия знает его — если бы книги умели знать, конечно, — поэтому вчитываться в известные строчки легко и отвлекающе. Не нужно смотреть на мальчиков вокруг, не нужно вступать ни с кем в разговоры, не нужно оглядываться вокруг, не зная, куда примкнуть глаза. Спокойно.       В ушах небольшими мячиками скомкана вата, она отрезает его от общего шума, гула детских высоких голосов, бесполезных разговоров и ненужных вопросов. Не так хорошо, как беруши, которые он забрал из самолета два года назад и использовал до сих пор, но мама сказала, что ходить в берушах в первый день среди незнакомых детей невежливо. Петя не совсем понял, почему, ведь среди новых детей ему как раз нужны беруши особенно сильно. В прошлой группе и у прошлого тренера он уже привык к голосам, привык к темам, о которых говорили мальчики, привык к смеху, к звукам прыжков и скольжения по льду разных коньков — все мальчики делали элементы по-разному и звучали они тоже по-разному. Там он беруши почти не носил, хотя все знали о том, что они ему нужны. И что когда он в них, к нему лучше лишний раз не подходить.       Но мама учит его поведению в обществе, без мамы он не сможет, а значит, маму нужно слушаться. Он слушался. Не надел беруши. Надел вату.       Мальчики в раздевалке совсем не такие, какие были в прошлой группе. Здесь они громче и активнее, дружнее. И каждый выглядит не похожим на тех, к кому Петя привык. Придется заново запоминать имена, сопоставлять с цветом волос и стрижкой.       Но Петя на них пока не смотрит: они переодеваются, они стоят почти полностью голые, не спешат надевать термокостюмы, разговаривают — прямо так, не одевшись. Бегают по раздевалке, обливают друг друга водой из бутылок, смеются звонко, почти пробиваются сквозь вату в ушах и громкие строчки Евангелия в голове. Это странно. Петю учили не смотреть на чужие голые тела: это неприлично, это неправильно, это нарушает личные границы и может испугать. Голое тело — запретная зона, будь то Петя или другой ребенок. Или взрослый.       Сам Петя раздеваться не любит: не любит ощущать прохладу на коже после теплой одежды, не любит, когда тело не сжимает плотная ткань, когда не ощущается рецепторами, не любит не чувствовать самого себя — а без одежды он не чувствует. Не любит, когда кто-то смотрит на его открытую кожу. Так тоже нельзя. Петя переодевается дома и уже в термокостюме едет на тренировку, в раздевалке только снимает с себя футболку поверх. И поэтому все остальное время просто сидит и ждет, читает.       В прошлой группе Петя иногда разговаривал с Толей — мальчиком на год младше, который тоже отличался от других. У него были белые-белые волосы, похожие цветом на сливочный сыр, такие же белые брови, а ресниц не было вообще. Или Петя их просто не видел, потому что внимание забирали сами глаза — красные радужки, словно рябина на снегу. Петя до него таких ни у кого не видел. Он вообще никогда таких людей не видел. Мама объяснила, что у Толи альбинизм — Петя потом долго читал об этом в книжке про генетические особенности, — поэтому он тоже не такой, как другие. Не такой, но это не значит, что плохой. Хотя Петя это и сам понял.       Толя подсаживался к нему несколько раз в неделю и был как мама: разговаривал спокойно и медленно, все пояснял и объяснял. Как будто знал, как правильно нужно говорить с Петей. Никто не знал, а Толя, весь такой необычный, знал. Но с Толей общались другие. Толину особенность не избегали, наоборот — тянулись, интересовались. Его называли ангелочком — особенно взрослые, — трогали волосы, смотрели в глаза, не верили и восхищались. Петей не интересовались. Петю молча принимали и оставляли в покое, будто Петя — появившаяся на стене в раздевалке картина. На нее поглазеть первое время, а потом забыть вообще о том, что она существует. Иногда мозолит глаза, всегда на виду, но при этом никогда не привлекает ничьего внимания.       Петя не был против. Пете было хорошо одному, даже очень, он не любил лишнее внимание, не любил разговаривать с теми, кто его не понимал, не любил под них подстраиваться и пытаться выглядеть «нормальным» среди таких непонятных правил и устоев. Но иногда он ловил на себе презрительные взгляды — в основном от новеньких, которые еще ничего о нем не знали. Которые еще не слышали, как восхваляла его тренер и ставила всем остальным в пример. Такие презрительные взгляды ему не нравились. Потому что видеть их уже не было сил, не было сил пытаться понять, почему ему так сложно умещаться в мире, где все живут по наитию, естественно и легко, будто где-то на небесах Бог, перед тем как отправить душу на Землю, каждому подробно объяснил, что делать, как жить, а Петю почему-то обделил.       Каждый раз где-то в области груди, прямо под крестиком на тонкой нитке, что-то непонятно жгло и щекотало, предплечья слабели, когда на него по-новому смотрел каждый второй, кто узнавал о том, что у Пети «аутизм». «Расстройство аутистического спектра» — невозмутимо поправляла мама, прижимая Петю ближе к своим ногам, заранее защищая от чужих возможных реакций. Она вообще старалась никому о диагнозе не рассказывать — и Пете тоже говорила не распространяться. Петя долго пытался разузнать, почему нельзя об этом рассказывать, и мама терпеливо объясняла:       — В мире много разных людей, каждый чем-то друг от друга отличается. Так вышло, что большинство, родившееся с одинаковыми признаками, решило считать, что так, как у них — правильно. И все, что «по-другому», — неправильно. Для них ты — другой. Непохожий на них. Неизвестный. А людям свойственно бояться неизвестности, потому что никогда нельзя знать, чего от нее ожидать. Вот они и бояться, и узнавать, что там за этой неизвестностью скрывается, — тоже страшно. Не потому, что они плохие или злые, а потому, что они не знают. Они не привыкли. И если мы будем рассказывать им о том, что ты другой, они могут пугаться — потому что они привыкли пугаться.       Петя внимательно слушал, лежа у мамы на коленях, пока она гладила его по голове. Петя думал про темноту. Когда в комнате темно, он туда не заходит, потому что боится, что прямо перед ним окажется монстр. Вернее, не монстр, Петя знает, что монстров не существует. Тогда какой-нибудь неожиданный предмет. Кубик Лего на полу, стул прямо перед его носом, разбрызганная вода, тапок… А Петя не увидит, не заметит, и упадет, ударится, поскользнется. Поэтому Петя всегда включает свет, перед тем как куда-то зайти.       Интересно, а у него есть свет, чтобы другие тоже могли его включать и не бояться заходить?       Но со временем Петя привык и к этому — к странным взглядам, к презрению, к редким шуткам. Мама учит его вести себя так, чтобы люди не боялись. Но теперь ему не нужно прятаться за мамину ногу. Теперь он самодостаточный, обойдется без испуганных мальчиков.       Теперь он может читать библию с ватой в ушах среди всех гудящих одногруппников и почти не обращать на них внимание. Теперь он может представлять, будто на льду кроме него никого нет, что он один, и весь лед — только для него. Поддается только ему, дает прыгать только ему, держит только его. Иногда, правда, после этого он в кого-то врезается. Но это мелочи. Он привык падать.       Боковое зрение вдруг темнит, и Петя ясно чувствует, как к его бедру, облаченному в шелковую ткань, прикасается что-то очень теплое и мягкое. Он рефлекторно дергается, убирая ногу, уходя от касания, а потом замечает — это другой мальчик. Он ниже его, кажется, на полголовы, кудрявый-кудрявый, будто не стрижется вообще. У Пети волосы, когда отрастают, сползают вниз, на плечи — он тогда недовольно убирает их в хвост, чтобы лица не касались щекотные пряди. А у мальчика растут вверх. Как у Пушкина с картинок. Только у Пушкина цвет темнее и волосы гуще.       Пете сначала кажется, что мальчик, как и любой другой, просто сел посидеть или переодеть коньки. Но их глаза встречаются — Петя тут же смотрит мимо его лица, куда-то в ухо, расфокусированным взглядом, — мальчик смотрит прямо на него. Кажется, он улыбается. Скамейка под ними начинает слегка покачиваться — мальчик качает ногами, не достающими до пола. Петя судорожная бегает зрачками по силуэту — по ушам, по темным кудряшкам, по загорелой коже. Смотрит, оглядывает, а потом возвращается к библии в руках.       Мальчик от него не отворачивается. Разглядывает внимательно, пристально, все еще болтает ногами, руками упирается в скамейку. Петя не понимает, что делать. Петя ничего и не делает. Мама говорила, что, когда люди подсаживаются и смотрят, они в большинстве случаев планируют начать диалог первыми. Значит, Пете не нужно думать, что делать. Нужно просто ждать.       Он досчитывает до тридцати семи, когда рядом все-таки звучит отдаленный голос. Только тогда Петя, заложив страницу черной веревочкой, закрывает библию, укладывая на коленях, и вытаскивает из ушей скомканную вату. Комочки отправляются в мусорку под скамейку: больше их все равно не использовать, теперь они грязные. На обратном пути он скрутит новые.       Мальчик, наблюдая за ним, поднимает бровь — кажется, это удивление, — но молчит, не комментирует, только смотрит внимательно и ждет. Когда Петя выпрямляется, поворачиваясь к нему корпусом и усиленно пытаясь сконцентрировать глаза на его глазах — постоянная тренировка, нужно учиться смотреть людям в глаза, потому что так принято. мама учит, — мальчик невозмутимо повторяет:       — Чего читаешь? — голос у него звонкий.       Петя смотрит на библию. Он же видит — книга лежит прямо у него на коленях обложкой вверх, за это время он уже должен был успеть прочитать. Но он все равно спрашивает. Кажется, это один из тех «бесполезных вопросов», которые люди используют, чтобы… да непонятно, зачем. Мама рассказывала, что люди любят друг с другом разговаривать. Петя не понимает, зачем попусту разговаривать, когда в этом нет смысла и искренности.       — Библию, — все-таки отвечает он, потому что мама также учила, что на такие вопросы все равно нужно отвечать. На вопросы вообще нужно отвечать, когда спрашивают.       — Это странно, — констатирует мальчик, но голос его не меняется.       Когда другие говорят «это странно», они используют презрительно-осуждающую интонацию, поджимают губы в гримасе и хмурят брови. А мальчик говорит так, будто на самом деле не считает, что это странно. Или… Петя вспоминает, что когда мама объясняла, что в понимании других значит «странно», она также говорила, что не всегда «странно» значит «плохо». У «странно» вообще нет эмоциональной окраски, просто люди чаще всего считают, что «странно» и есть «плохо», и Петя в свою сторону слышал только такое, «плохое» «странно». Кажется, то, что сказал мальчик, — «хорошее» «странно». Петя обязательно запомнит эту интонацию.       — Ты новенький? Как тебя зовут? — снова подает голос мальчик через долгую паузу. Или не долгую, пока Петя был занят обдумыванием слова «странно», разглядывая свои пальцы, он не успел посчитать секунды.       — Петя Гуменник, — он все-таки поднимает глаза, все еще смотрит где-то мимо уха расфокусированным взглядом.       — А я Влад! — он довольно отзывается, вскакивая — скамейку по инерции потрясывает, а Петя морщится. Влад на секунду замолкает, задумывается, а потом добавляет, вытягивая руку: — Дикиджи. Это фамилия.       Петя пялится на его вытянутую руку, думает. Руки для знакомства и приветствия протягивают взрослые его папе и маме. Стоматолог Валентин Юрьевич в поликлинике, куда он ходит раз в три месяца, тоже протягивает ему руку для приветствия. Дети не здороваются за руку, дети либо не трогают друг друга и обходятся вербальным приветствием, либо, если это девочки из детского сада, в который Петя ходил всего полгода, обнимаются. Протянутая рука от незнакомого мальчика — это непредвиденная социальная ситуация, в которой Петя ни разу не бывал, к которой у него нет инструкций.       Противный комок у Пети в груди жжет непониманием, тревогой, паникой, пульсирует, растекается, наполняет руки слабостью и дрожью. В скулах, прямо под нижними веками, тоже тяжелеет, Петя чувствует, как учащается дыхание и подступают слезы. Мама учила с таким справляться: нужно дышать глубоко-глубоко и сжимать пальцы в кулаки, потом разжимать и снова сжимать. И Петя дышит, концентрируется только на себе и на тревоге внутри. Становится легче.       Влад все еще стоит перед ним и задумчиво, непонятливо смотрит. Как смотрит любой другой человек, когда Петю накрывает приступами. Только другие пугаются и сразу сторонятся, отходят подальше, чтобы не иметь дело с плачущим ребенком. А Влад стоит. Терпеливо ждет. А потом неуверенно, тише, чем до этого, говорит:       — Руку нужно пожать. Это как «привет», только телом.       И Петя слышит в его фразе маму. Подобными фразами мама учит его новым правилам, объясняет, как вести себя при непредвиденных социальных контактах, поясняет, как делают другие люди.       Люди все говорят по-разному. Взрослые особенно отличаются друг от друга, они уже сформированные личности со своим мнением и своим поведением. Петя знает многих взрослых: врачи, постоянно одни и те же, к которым он ходит, тренеры на катке, мама с папой. Все остальные, незнакомые, смешиваются в одного общего человека: говорят одно и то же, реагируют одинаково, действуют по социальным нормам, на которых выросли.       Дети, которые окружали Петю с самого детства, все были одинаковыми, потому что росли у одинаковых взрослых и впитывали одинаковые правила. Группа в детском садике, одноклассники из первого класса, который Петя провел в обычной школе, не домашней, мальчики на катке у прошлого тренера, ребята во дворе — всех их всегда было сложно запомнить, потому что они мало чем отличались друг от друга. Но есть младший брат Ваня, который растет с Петей и их родителями, впитывает их домашние правила, впитывает Петино поведение, впитывает врачебные диагностики. Был Толя, который тоже знал, как правильно с Петей нужно общаться.       Теперь, кажется, есть Влад, который, даже не услышав его диагноз, просто посмотрев на его поведение, понял, что нужно сказать. Как нужно помочь. Петя так не умеет, Пете нужно объяснять для каждого отдельно, и не факт, что он поймет.       Тревога в груди совсем разгладилась. Теперь у него есть инструкция.       — Влад Дикиджи, — ровно повторяет он, запоминая, и сжимает руку Влада в ответ. Она у него очень теплая — почти такая же, как у Валентина Юрьевича, — и немного мокрая, и Пете от этого слегка неприятно, где-то в локтях собираются мурашки и желание одернуть. Но это неприлично, и Петя послушно терпит, ждет, пока Влад отпустит, потому что не знает, сколько секунд нужно пожимать руки.       А Влад, кажется, знает, как и положено знать — чувствовать — обычному человеку. Даже если это ребенок. Где-то глубоко в нем просыпается крохотная обида и зависть — естественная зависть к человеку, которому, чтобы жить, не нужно прилагать усилий. Петя с трудом понимает, что такое возраст, с трудом понимает, как понять, сколько лет человеку, не спрашивая, но Влад выглядит совсем махоньким, ниже Пети, хрупче, тоньше, и Петя подозревает, что он, все-таки, младше. Но Влад уже знает, сколько нужно пожимать руки, что нужно спрашивать при знакомстве, куда смотреть и где держать конечности. Для него это легко и естественно, натурально, а Петя учится этому каждый день с большим трудом и все равно не может выглядеть, чувствовать уместно.       Хотя Петя давно научился подавлять в себе эту зависть, потому что зависть — это плохо. Это грех. Если хочется уметь то же, что умеет другой, нужно не завидовать, а достигать самому. Нужно усердно трудиться, и тогда можно добиться всего, чего хочется, и Петя следует этому правилу, внимательно слушая маму, запоминая, выучивая нормы и неписанные порядки. Он учится находиться в обществе, и у него, кажется, иногда даже получается: например, больше он не плачет надрывно по каждому поводу, забываясь в угол раздевалки или ложась прямо на льду, на виду у всех, не давая к себе подойти. Теперь у него больше самоконтроля, теперь он умеет правильно дышать, а если дыхание не помогает, он может дойти до туалета, чтобы, никого не пугая, самостоятельно разобраться с перегрузом. Правда, он все еще не может не калечить себя — мама говорит, что это плохо, особенно плохо, но Петя по-другому еще не умеет, ему не хватает дыхания и тишины. Но мама говорит, что это тоже дело времени и практики.       Три отчетливых стука раздаются по комнате, и все вокруг сразу замолкают — наступает внезапная тишина, от которой у Пети закладывает уши. А потом снова начинается копошение.       — На разминку! — кричит Татьяна Борисовна из-за двери, и все по команде валят на выход из раздевалки.       В прошлой Петиной группе ребята еще несколько минут не могли выйти, и их потом при всех ругали за опоздание, вытаскивая чуть ли не за шкирку. Это не помогало, и на следующей тренировке они все равно сидели в раздевалке дольше положенного. Петя обычно выходил самым первым, еще раньше положенного времени, и всегда оказывался на льду самым первым — тренер хвалила его за пунктуальность и ставила в пример остальным. Со льда Петя тоже уходил одним из последних, задерживаясь, чтобы отточить прыжки. Элементы давались ему с большим трудом, и уйти без хоть какого-нибудь прогресса он себе позволить не мог. Реакция на его такое рвение обычно разнилась, шатаясь от «какой целеустремленный, далеко пойдешь» до «Петя, перетрудишься, завтра не сможешь кататься, иди отдыхай уже». Последнее Петя в основном игнорировал, пока его насильно не вытаскивали со льда, а похвалу принимал и сублимировал в мотивацию.       Влад почему-то держится Пети. Шагает до зала почти плечом к плечу, но Петя предусмотрительно отшатывается чуть в сторону, чтобы не соприкасаться. Так они и идут: Влад все пытается держаться ближе, а Петя каждый раз отходит от него в бок, пока плечо не касается холодной стены. Побелка мажется на шелковой ткани, и Петя неконтролируемо морщится, глубоко вдыхая. Грязное плечо почти физически жжет напряжением, и Петя ведет им, пытаясь расслабиться. Получается с трудом. Комок встает в горле. Петя усиленно дышит.       — Ты чего?       Петя молчит неприлично долго — столько, сколько не положено молчать при разговоре, но именно столько, сколько нужно ему самому, чтобы пересилить раздирающий жар в груди, преодолеть ослабевшее горло, чтобы вдохнуть несколько раз во все легкие и выдохнуть громко через нос. Чтобы подумать, как объяснить свое состояние человеку, который никогда не был в его шкуре.       — Я не люблю, когда… грязно. Я потрогал плечом побелку. Теперь у меня грязный термокостюм. Я вижу его боковым зрением. А еще чувствую. Побелка сыпется. Она как мел. Если я сейчас рукой попробую стереть пятно, у меня будет грязная рука. И сухая, но грязно-сухая. Как после мела. Тренировка уже началась, и я не смогу вернуться в раздевалку за влажными салфетками. То есть у меня всю тренировку будет грязная рука. Я буду думать только об этом.       Петя говорит размеренно, но Влад не перебивает, как это делают другие. Слушает терпеливо каждое слово, смотрит на Петю — Петя чувствует его взгляд на периферии. Когда Петя на секунду поднимает глаза, быстр-быстро скользя по лицу Влада, он замечает эмоцию, которой не знает названия. Он видел ее всего один раз: в раздевалке полгода назад, когда мальчик из группы сказал своему папе, забирающему его домой, что у него болит колено после тренировки и он не хочет больше заниматься. Тогда отец смотрел на него так, как Петя никогда не видел: одна бровь скользнула вверх, но не так, как при удивлении, уголки губ опустились, но не от грусти, веки сжались — он прищурился. Тем же вечером Петя спросил у мамы, что это была за эмоция, но она его не поняла, а состроить такую же, чтобы показать, Петя не смог: он еще не научился поднимать только одну бровь, вторая всегда ползла следом.       — Что значит эта эмоция?       Петя пользуется случаем, потому что если он видит ее уже второй раз, значит, она не эксклюзивная, не использованная исключительно папой мальчика с группы по фигурному катанию. Значит, ему может понадобиться это знание, потому что различать эмоции ему все еще дается с трудом. Хотя, конечно, он очень старается, потому что это важно, потому что Петя хочет понимать людей.       Читать эмоции, реакции по одному только лицу, движению бровью, извороту губ или прищуру кажется Пете настоящей магией. Вернее, казалась много лет назад, потому что тогда он не умел определять эмоции совсем. Было только совсем простое, показанное мамой на неумело нарисованных человечках: уголки губ вверх — человечку хорошо. Уголки губ вниз — человечку грустно. Позже оказалось, что все совсем не так просто, и иногда уголки губ вверх могут значить, что человечку грустно, а уголки губ вниз — что человечку хорошо. Сейчас Петя не считает, что это — магия. Теперь Петя знает, что это — тоже знание, тоже навык, один из тех, который ему снова дастся сложнее, чем другим.       Петя с большим трудом учит эмоции, движения, язык лица и тела, с восхищением и завистью смотрит на других людей — тех, кто за секунду способен определять, что чувствуют люди, стоит им только взглянуть на лицо. Пете для этого приходится прилагать усилия, учиться, учиться и снова учиться. Смотреть, вопреки внутреннему дискомфорту, за другими, впитывать чужие лица, реакции. Но Пете нравится, когда он, разговаривая с мамой, говорит: «Ты говоришь скептично», — и мама улыбается. Довольно улыбается, победно, гордо — и эти эмоции Пете тоже удается у нее считывать. Петя гордится собой так сильно, когда его труды окупаются. Когда мир человеческих эмоций начинает притворять ему свою дверь. Пока только на крохотную щель, но Петя готов толкать эту дверь дальше.       — Ничего особенного. Я просто не понимаю, в чем проблема, — Влад пожимает плечами и чуть замедляет шаг — прямо у самой двери, — чтобы обогнуть Петю со спины и без труда смахнуть с его плеча белый порошок.       Пятно, конечно, остается, на то это и побелка, оно уже въелось в поры ткани, такое только отстирывать, но Пете все равно становится легче. Даже несмотря на то, что он все-таки рефлекторно дергается от чужого неожиданного прикосновения — еще и такого навязчивого, настойчивого, потому что Влад не просто проходится рукой, он несколько раз усиленно трет ткань, пытаясь избавиться от пятна полностью. Это не помогает, и Влад только цокает, возвращаясь на свое место сбоку. Петя наблюдает, как он трет руки друг о друга, будто стряхивая с себя пыль, но это, конечно, только сильнее растирает белый по ладоням. Хотя Влада это, кажется, совсем не беспокоит, он невозмутимо расслабляет руки параллельно туловищу и заходит в зал. А Петя внутренне содрогается: теперь у Влада обе руки грязные, и он почти физически ощущает мел на своих руках.       — Спасибо, — растерянно говорит он Владу в спину, хотя, кажется, уже слишком поздно, он слишком долго думал о побелке на его руках. Но Влад слышит — и отмахивается в ответ.        Пете приходится тратить на занятия в зале больше времени, чем остальным — так же, как и на катке. Когда он пришел к своему первому тренеру, она только качала головой, говоря, что тело у него совсем не гибкое, не пластичное. Петю спасло стремление. Потому что Петя неожиданно для всех вокруг — и для родителей в особенности — оказался крайне терпим к боли.       Петя не всегда вообще может понять, больно ему или нет. Есть очевидная боль — в животе, например. Когда у Пети болит живот, он это понимает понимает — хотя и то не всегда. Пете вообще сложно понять, что он чувствует — а правда ли это боль? а настолько ли сильная, чтобы пить таблетки или рассказывать родителям? а что он вообще ощущает? а где? а как? И хотя мама этому была совсем не рада, тренировкам это очень помогло: Петя без проблем высиживал часы, когда ему тянули шпагат, надавливая на спину, или планку, когда тренер повышала время, или складку, когда фиксировала ноги и заставляла полностью обхватывать колени.       Только плакал — но не от боли, а от чужих рук, к которым он не успел привыкнуть, от повышенного голоса в ушах, от шершавого ковра под ладонями или пятками, от мокрой одежды. Плакал, когда что-то не получалось: например, когда руки подводили, начинали дрожать и переставали держать на планке или сгибаться на отжиманиях. Или когда ноги начинали трястись и больше не давали ему делать приседания. Или когда часы на шпагате не давали никакого результата. Тренер тогда говорила: «Это значит, что ты устал. Это значит, что тебе уже больно» — и отправляла Петю домой.       К его слезам все привыкли. Слезы не катастрофа, слезы — способ выместить все, что не может ужиться внутри его детского мозга, слезы значат, что Пете просто слишком много и его организм пытается справиться с нагрузкой. Но они не значат, что нужно заканчивать. Заканчивать нужно тогда, когда Петя уже не может контролировать то, что делает, когда слезы превращаются в несдержанные рыдания, когда он перестает слушаться и выполнять задания, когда забивается в угол и зажимает уши руками — или обнимает себя крепко-крепко, жмуря мокрые глаза. Вот тогда нужно заканчивать — значит, переборщили.       Мама учит Петю понимать, когда пора остановиться и дать себе отдых. Учит считывать знаки, которые подает тело, учит распознавать усталость. У Пети получается с трудом. Но он очень старается. Прошлая тренер помогала с этим, как могла. Петя не знает, как будет здесь.       Почему-то все в этой жизни Пете дается сложнее. Иногда Пете кажется, что это несправедливо — почему остальным и понимание мира, и даже фигурное катание легче дается? А ему все — и расстройство дурацкое, и спорт любимый не дается. Мама тогда говорит, что это лотерея и Пете просто не повезло оказаться на своем месте. А еще что его расстройство не «дурацкое» — дурацких расстройств вообще нет, просто Петя такой: особенный, думает по-другому. Папа говорит, что это Бог так распорядился: значит, Петя — сильная душа, которую он проверяет и испытывает. А Пете надо пройти все испытания с гордо поднятой головой, и за это его обязательно наградят.       И Петя верит — и маме, и папе. И испытания, конечно, проходит. Не с поднятой головой, но тоже гордо.       Петя много думает о Владе, пока разминается и растягивается. Ему нравятся разминки в зале, потому что это всегда об упражнениях, которые ты физически чувствуешь в своем теле. Тянешь руки — чувствуешь, как в плечах напрягается и тут же разглаживается жгучая масса, тянешь шпагат — чувствуешь, как разглаживаются мышцы, тянешь спину — чувствуешь, как мурашки прошибают тело и будят каждую клеточку. Пете нравится чувствовать свое тело, нравится его контролировать и управлять им. Это придает уверенности.       А Влад почти на другом конце зала — тоже разминается, но как-то небрежнее, спешнее и нетерпеливее. Петя часто бросает на него взгляд, потому что интересно — как занимается, как выглядит. Влад по отношению к Петиному расстройству оказался неожиданно вовлеченным и при этом наоборот — отстраненным. Хотя Петя ему еще не рассказывал, не говорил, но Влад будто сам все понял. Или, лучше, не понял, просто отнесся к Пете как к человеку — такому же, как другие, просто «со своими тараканами», как говорил Толя несколько лет назад про себя. Петя потом спрашивал у мамы, что это значит, и мама долго объясняла ему, как и любой другой фразеологизм, что нужно представить, будто в твоей голове находятся очень умные тараканы, которые управляют рычажками действий. Но они все еще тараканы, пусть и умные, поэтому действия иногда выходят несуразными и нелогичными.       Пете не понравилось представлять, что у него в голове тараканы. Не понравилось думать, что в голове может кто-то жить и управлять тем, что он делает.       Влад выскакивает из зала первым — стоит только Татьяне Борисовне дать разрешение на лед. За ним постепенно подтягиваются все остальные, в конце концов зал пустеет, остается только Петя, лежащий в «складочке», уткнувшись носом в колени и уперев ладони на полу рядом с лодыжками. По-хорошему, нужно обхватывать лодыжки, но Петя не хочет трогать грязные носки, иначе на пальцах снова будет невидимая грязь, которую он не сможет стереть сразу.       Татьяна Борисовна, глухо стуча по полу мягкими пятками чешек, подходит к Пете и склоняется над ним. От нее не пахнет духами, как пахнет от большинства женщин, которых встречал Петя. От прошлой тренера пахло очень ярко — ванилью, но не такой, какой пахнут пирожные, а какой-то другой. Мама называет такие запахи «тяжелыми». Петя мог понять, что она идет, еще до того, как она появлялась в поле зрения, потому что запах сразу забивал нос. Петя, как бы ни старался привыкнуть, не смог принять ее духи. Пете не нравится, когда запаха так много — настолько, что становится трудно дышать и кружится голова. Мама душится совсем чуть-чуть: не больше двух пшиков за раз. Но сколько бы взрослых женщин Петя ни встречал, все духами будто обливаются — прямо так, всем флакончиком.       А от Татьяны Борисовны не пахнет ничем. Совсем. Ни духами, ни косметикой, у которой неприятный, сладкий запах, ни лаком для волос, от которого щиплет в носу. Это подкупило Петю еще в их первую встречу.       — Мне нужно больше времени на растяжку, — заранее бубнит Петя себе в колени, не поднимая головы.       — Твоя мама говорила об этом, — она молчит пару секунд, а потом спрашивает: — Петя, тебе нужна какая-нибудь помощь? С ребятами, я имею в виду. Подружиться.       Обычно с подобными вопросами, касающимися коллектива и Петиного с ним взаимоотношения, обращались к маме. «А Петя справится сам среди деток?», «А Петя нормально общается с другими?», «А Пете не будет трудно в коллективе?» — всегда маме, так, будто у Пети нет своей головы на плечах, будто он ничего не понимает, будто у него не расстройство аутистического спектра, а умственная отсталость. Прошлая тренер тоже в первый раз спросила об этом у мамы, хотя разбираться именно с Петей она научилась быстро — очень скоро поняла, что Петя и правда не «тупой», как принято говорить. Что у Пети «рабочая голова» и с ним можно договориться, нужно только найти подход. Со временем к ней привык и Петя, и они отлично научились друг друга понимать.       Татьяна Борисовна обращается сразу к нему, допустив, что он способен ответить за себя сам. Это приятно. Это подкупает.       — Я не собираюсь с ними дружить, — отвечает Петя. Голову поднимает, потом встает, чтобы снова согнуться и обхватить колени.       — Почему?       — А зачем?       — Людям свойственно находить себе друзей. Одному одиноко. Особенно в твоем возрасте.       — Социализация переоценена, многие известные люди добились успеха и без помощи друзей. Я вырасту и буду одиноким фигуристом. Или биологом. Фигуристом-биологом, через дефис. Меня не будут отвлекать, и я смогу добиться большего.       Татьяна Борисовна долго молчит, не находя ответа на то, что Петя сказал. Взрослые часто не знают, что ему отвечать. Мама говорила, они не привыкли, что дети могут общаться так. «Как — так?» — спросил тогда Петя. Мама долго думала — Петя сначала решил, что и от нее не получит ответа. Но в конце концов она сказала: «Ты используешь взрослые слова и термины. Такое не привыкли слышать от детей». Петя не всегда понимает, что значит «взрослые слова и термины» — разве у слов есть возраст?        — Часто друзья не отвлекают, а наоборот — помогают. Вдохновляют. Побуждают. Мотивируют. Всегда приятно иметь единомышленников, — говорит Татьяна Борисовна наконец, ее голос звучит тише.       — Слово «всегда» ненастоящее. В любом «всегда» есть исключения.       — Если в любом «всегда» есть исключения, значит, исключения есть всегда, — Татьяна Борисовна выделяет последнее слово, а Петя отрывается от своих коленей, смотря на нее через зеркало во всю стену — так он даже может задержаться на ее взгляде дольше, чем напрямую.       Татьяна Борисовна улыбается. Петя не может не признать, что в этом она права.