Дроган

      Три дня и три ночи Алекс, Астер, Денис и Ремул пробирались через джунгли к северному берегу. Три дня голода, жажды и постоянного страха. Лес, казалось, жил своей жизнью, полной древних, зловещих тайн, которые не собирались открываться чужакам.       Но Алекс изменился.       Это заметили все, хотя никто не решался говорить об этом вслух. Он двигался иначе — плавно, бесшумно, словно став частью этого леса. Его глаза, раньше карие, теперь отливали зеленым в темноте, и порой, когда он думал, что на него не смотрят, его зрачки сужались, становясь вертикальными, как у кошки или... хищника.       На третью ночь, когда они разбили лагерь у подножия скалы, Алекс сидел у костра и смотрел на свои руки. Трещины на коже, следы проклятия Ал'Орана, пульсировали слабым синим светом, словно жили своей жизнью. Раньше он прятал их, стыдился, носил длинные рукава даже в самую жару. Теперь он смотрел на них открыто, и в его взгляде читалось нечто новое — не страх, не отвращение, а... принятие.       — Капитан, — тихо позвал Астер, присаживаясь рядом. — Ты спишь       — Нет, — ответил Алекс, не отрывая взгляда от рук. — Думаю.       — О чем?       Алекс молчал долго. Костер потрескивал, бросая тени на его лицо, и в этом свете оно казалось чужим, нечеловеческим.       — О том, Астер, кем мы становимся, — наконец произнес он. — И кем мы были на самом деле.       Астер нахмурился, но промолчал, давая капитану высказаться .       — Ты помнишь тот день, когда все началось? Когда отец принес этот крест? Когда мы впервые... изменились?              — Помню, — голос Астера был глухим. — Кровь, крики, боль. Я думал, что умираю.       — А я думал, что схожу с ума, — Алекс усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Чувствовать, как кости ломаются и срастаются заново. Как кожа покрывается этими трещинами. Как внутри просыпается что-то... дикое.       — И ты боялся этого, — сказал Астер. — Мы все боялись.       — Боялся, — согласился Алекс. — Долгие годы я пытался подавить это. Спрятать. Притворяться, что проклятия не существует. Что мы просто люди, которые попали в беду. Но это не так, Астер. Мы не люди. Или не только люди.       Он поднял руку, и трещины на ней засветились ярче, пульсируя в такт сердцу.       — Посмотри на это. Это не болезнь. Не наказание. Это... сила. Сила, которую мы носим в себе. Сила, которую я пытался отрицать, но которая всегда была со мной. Которая спасла нас тогда, в порту. Которая спасет нас снова.       — Ты говоришь о том, чтобы... принять это? — Астер не скрывал удивления. — Капитан, ты хочешь стать чудовищем?       — Я уже чудовище, — спокойно ответил Алекс. — Мы все чудовища. Просто я наконец перестал бояться этого. Перестал ненавидеть себя за то, что я есть.       Он повернулся к Астеру, и в свете костра его глаза горели зеленым огнем — не злым, не безумным, а каким-то... живым. Глубоким. Древним.       — Ты знаешь, что я чувствую, когда это происходит? Когда трещины расходятся по коже, когда мышцы наливаются силой, а мир вокруг становится... прозрачным? Я чувствую свободу. Я чувствую, что сбрасываю оковы, которые носил всю жизнь. Что становлюсь тем, кем должен быть.       Астер молчал, переваривая услышанное. Рядом, в полудреме, Денис и Ремул прислушивались к разговору, но не вмешивались. Это было не их дело — спорить с капитаном о том, что такое проклятие и что такое благословение.       — А Кэти? — тихо спросил Астер. — Что она скажет, когда узнает? Когда увидит, во что ты превращаешься?       Лицо Алекса дрогнуло. Боль, которую он так старательно прятал, на миг прорвалась наружу.       — Кэти, — повторил он, и в голосе его смешались тоска и горечь. — Кэти никогда не узнает, если я не спасу ее. А чтобы спасти, мне нужно быть сильным. Сильнее, чем я когда-либо был. И если для этого нужно стать монстром — я стану.       — И ты не боишься, что однажды не сможешь вернуться? — спросил Астер. — Что зверь внутри поглотит тебя полностью?              Алекс посмотрел на свои руки, на пульсирующие синим светом трещины, и улыбнулся. Улыбка была странной — не человеческой, но и не безумной.       — Знаешь, я боялся этого годами. Каждую ночь, когда приходило превращение, я цеплялся за человеческое, как утопающий за соломинку. Думал, что если отпущу, то потеряю себя навсегда. Но теперь я понимаю: зверь — это не враг. Это часть меня. Такая же, как руки, как сердце, как память. И если я приму его, если перестану бороться, может быть... может быть, я смогу его контролировать.       — Ты говоришь о равновесии, — догадался Астер.       — О единстве, — поправил Алекс. — Я перестал делить себя на человека и монстра. Я просто — я. И то, что я могу разрывать врагов когтями, чувствовать запах за милю, видеть в темноте — это не проклятие. Это дар. Дар, который дали мне предки. Дар, который я должен использовать.       Он поднялся, и в этот момент луна вышла из-за облаков, осветив его фигуру. Трещины на коже засияли ярко, и в их сиянии Алекс выглядел не чудовищем, а скорее... чем-то древним. Могучим. Непобедимым.       — Завтра мы выходим к бухте, — сказал он, и голос его звучал твердо, без тени сомнения. — Найдем лодку или построим плот. Доберемся до Дрогана. А оттуда — на Тортугу. Л'Олонэ повезет девушку именно туда. Я знаю его, знаю, как он работает. Он продаст ее в публичный дом, как делал уже сотню раз.       — Ты уверен? — спросил Ремул, наконец включаясь в разговор.       — Абсолютно, — кивнул Алекс. — И когда мы найдем его, я покажу ему, что значит быть настоящим чудовищем.       В его голосе не было ненависти. Была только холодная, несгибаемая решимость. И что-то еще — темное, древнее, дремавшее в глубине души и наконец пробудившееся.       В ту же ночь, на корабле Л'Олонэ, Кэти сидела в углу камеры и смотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Руки, которые когда-то были красивыми, ухоженными, достойными дочери команданте.       Она не плакала. Слезы кончились еще три дня назад, после того как Л'Олонэ в очередной раз пришел к ней. Она перестала кричать, перестала просить, перестала умолять. Просто лежала, глядя в потолок, и считала щели между досками. Раз, два, три, четыре... Бесконечная, бездумная игра, помогающая отключиться от того, что происходит с телом.       Но сегодня было иначе. Л'Олонэ не пришел. И это было странно, почти пугающе. За три дня, что длилось плавание, он посещал ее каждую ночь. Ей казалось, что его жестокость не знает предела, что он будет терзать ее снова и снова, пока не сломает окончательно.       Но сегодня — тишина.              Кэти не знала, радоваться этому или бояться. Она уже плохо понимала, что происходит в ее голове. Мысли путались, чувства притупились, осталась только холодная, звенящая пустота, в которой иногда вспыхивали обрывки воспоминаний: лицо отца, смех матери, голос Алекса, шепчущего слова любви.       — Ложь, — прошептала она в темноту. — Все это было ложью.       Но где-то глубоко, под слоями боли и отчаяния, теплилась искра. Не надежды — надежда умерла. А гнева. Чистого, белого, обжигающего гнева, который рос с каждым днем, с каждым ударом, с каждым унижением.       Кэти Ким, дочь команданте Дрогана, которая когда-то не могла обидеть даже кошку, училась ненавидеть.       И училась быстро.       Засов лязгнул на рассвете. Кэти вздрогнула, но не открыла глаз. Она слышала тяжелые шаги, скрип досок под грузным телом, запах рома и табака. Л'Олонэ. Но он не один.       — Вот она, — голос пирата звучал лениво, почти скучающе. — Дочь команданте Дрогана. Голубых кровей, как говорится. Живая и, на удивление, все еще не сошла с ума.       — Она выглядит... потрепанной, — ответил другой голос, высокий и скрипучий. — Наши клиенты любят свежий товар, капитан.       — Свежее некуда, — хмыкнул Л'Олонэ. — Три недели назад была невинна как ангел. Правда, дорогая? — Он пнул Кэти носком сапога. — Расскажи дону Карлосу, сколько мужчин было в твоей жизни?       Кэти молчала, не открывая глаз. Она чувствовала, как внутри поднимается волна гнева, но держала ее, сжимала в кулак, как сжимают раскаленный уголь — больно, но необходимо.       — Молчит, — скрипучий голос, дон Карлос, казался разочарованным. — Это плохо. Клиенты любят, чтобы товар был... живым. Со слезами, с мольбами, с надеждой в глазах. Бездушная кукла никому не нужна.       — Она оживет, когда ее выставят на торги, — заверил Л'Олонэ. — В этом моя гарантия. А если нет — всегда можно вернуть. Я человек честный.       Дон Карлос хмыкнул, но промолчал. Кэти слышала, как он переминается с ноги на ногу, как шелестит его дорогой камзол, как звенят монеты в кошельке.       — Тортуга, — наконец произнес он. — Через два дня. Я дам хорошую цену, если девчонка действительно так хороша, как ты говоришь. Но смотри, Л'Олонэ, если обманешь...       — Не в моих правилах обманывать партнеров, — перебил пират. — Я привезу тебе товар высшего сорта. И не только ее. На днях захватил испанский галеон. Благородные сеньориты, едущие к своим женихам. Шесть штук. Молодые, красивые, невинные. Как раз для твоего заведения.       — Шесть? — голос дона Карлоса стал жадным. — И все живые?       — Все, кроме команды, — равнодушно ответил Л'Олонэ. — С ними пришлось повозиться. Испанцы — народ гордый. Не хотели отдавать своих женщин без боя.       Он усмехнулся, и в его смехе Кэти услышала эхо той жестокости, которая снилась ей в кошмарах.       — Мы их перерезали всех, — продолжил пират. — Тридцать человек. Капитана я заставил смотреть, как его дочь... ну, ты понимаешь. А потом отрубил ему голову и насадил на рею. Пусть рыбы полакомятся.       — Жестоко, — заметил дон Карлос, но в его голосе не было осуждения. Скорее уважение. — Но эффективно. Испанцы теперь будут знать, что связываться с тобой не стоит.       — Это было послание, — кивнул Л'Олонэ. — Не для испанцев. Для всех. Кто встанет на моем пути, умрет. А их женщины будут работать в твоих домах, дон Карлос.       Они оба рассмеялись. Грубо, пошло, самодовольно.       Кэти открыла глаза. Она смотрела на них из темноты — на Л'Олонэ, огромного, лохматого, со шрамом через все лицо, и на дона Карлоса, маленького, юркого, в дорогом камзоле и с маслеными глазками. И в ее взгляде не было страха. Не было отчаяния. Был только холодный, прицельный расчет.       — Тортуга, — прошептала она, когда они ушли. — Публичный дом.       Она закрыла глаза и представила отца. Представила, как он учил ее фехтованию, когда ей было десять. Как говорил, что женщина должна уметь защищать себя. Как дарил ей маленький кинжал на двенадцатилетие.       — "Никогда не позволяй врагу видеть твой страх, Кэти, — вспомнила она его слова. — Страх делает тебя слабой. А слабых убивают первыми".       Кэти открыла глаза и посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но все еще сильные. Все еще живые.       — Я не буду слабой, — прошептала она. — Я выживу. И я вернусь.              В ту же ночь на палубе раздались крики. Кэти прислушалась — сначала не поняла, что происходит, потом различила испанскую речь, женские голоса, полные ужаса, и грубый смех пиратов.       — Еще один галеон, — сказал кто-то из охраны за дверью. — Испанцы, дураки, решили плыть без эскорта. Капитан их всех положил. Даже не заметил, как.       — А девки? — спросил второй.       — Живые, конечно. Капитан теперь с ними не развлекается — товар портить не хочет. Дон Карлос хорошо платит за нетронутых.       — Шесть штук было, теперь будет дюжина. Дон Карлос озолотится.       — И капитан наш не внакладе останется. Говорят, на галеоне была казна. Тысячи дублонов.       Они засмеялись, и звук их смеха был для Кэти как удар ножом. Она вспомнила испанских девушек — их крики, их мольбы, их слезы. Она представила, что с ними будет на Тортуге. В публичном доме дона Карлоса. Где богатые мужчины будут покупать их тела, как покупают скот на рынке.       — Я не допущу этого, — прошептала она в темноту. — Я не позволю.       Но что она могла сделать? Связанная, запертая, безоружная. Против двадцати вооруженных пиратов и самого Л'Олонэ, чья жестокость не знала границ.       Она закрыла глаза и снова представила отца. Его сильные руки, его спокойный голос. Он всегда говорил, что в любой ситуации есть выход. Что нужно лишь найти его.       — Найди выход, Кэти, — шепнула она себе. — Или умри, пытаясь.       На следующее утро Л'Олонэ заглянул в камеру. Он был весел, явно доволен собой, и, что удивительно, не полез к ней.       — Собирайся, красавица, — бросил он. — Завтра будем на Тортуге. Дон Карлос уже ждет не дождется. Говорит, за такую, как ты, даст тысячу дублонов. Тысячу, представляешь? Это больше, чем я получил за весь тот фальшивый сундук, что подсунул твоему женишку.       Он засмеялся, довольный своей шуткой.       — Доолан, — имя Алекса сорвалось с губ Кэти прежде, чем она успела подумать.       Л'Олонэ нахмурился.       — А, этот красавчик, — поморщился он. — Думает, наверное, что найдет меня. Отомстит. Спасет тебя. Дурак. Он сейчас, поди, подыхает где-нибудь в джунглях. Или уже сожран крокодилами. А если и выживет — что он сможет? Корабля у него нет. Команды нет. Силы нет. А я — король этих морей, поняла?       Он шагнул к ней, навис, и Кэти впервые за долгое время не отвела взгляд. Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде Л'Олонэ увидел нечто такое, что заставило его отступить на шаг.       Не страх. Не ненависть. А что-то пострашнее.              Холодную, расчетливую волю.       — Интересно, — пробормотал он, отходя к двери. — Из тебя выйдет хорошая шлюха, дорогая. Дон Карлос учит своих девочек угождать мужчинам. А тех, кто не учится, отдает матросам на потеху. Так что советую быть сговорчивой.       Дверь захлопнулась. Засов лязгнул.       Кэти осталась одна. Она снова закрыла глаза и представила Алекса. Его лицо, его руки, его голос. Теперь она знала, что он жив. Чувствовала это. Где-то там, далеко, он думает о ней. Ищет ее. Готовится.       — Я буду ждать, Алекс, — прошептала она. — Я выживу. И когда ты придешь, мы вместе уничтожим их всех.       Она сжала кулаки, и в этом жесте, в этой тихой, бешеной решимости, родилась новая Кэти. Не та, что плакала, молила, боялась. А та, что будет сражаться. Бить. Убивать.       Кэти Ким, дочь команданте Дрогана, стала другой.       И горе тем, кто встанет на ее пути.              Тем временем в Дрогане Богумир Ким стоял на крепостной стене и смотрел на море. Утро было ясным, ветер дул с юга, неся запахи соли и водорослей.       — Команданте, — к нему подошел Уолтер. — Разведчики вернулись. Говорят, в северной бухте видели лодку. Четверых мужчин. Один из них похож на... Доолана.       Богумир вздрогнул. Сердце забилось быстрее.       — Живы, — прошептал он. — Они живы.       — Что прикажете? — спросил Уолтер.       — Встретить, — твердо сказал Богумир. — И привести ко мне. Немедленно.       Он повернулся к морю, и впервые за долгие дни в его груди вспыхнула надежда. Если Доолан жив, значит, есть шанс. Шанс найти Кэти. Шанс отомстить. Шанс победить.       — Держись, дочка, — прошептал он. — Отец идет.