Зеркало сатаны

Глава 1. Осака. Мальчик, которого не видел Бог. Чимину семь лет, и он просыпается от того, что его нос заложен. Это не простуда — это запах ладана, который пропитал каждый сантиметр их маленького дома в районе Икуно. Дом пахнет старым деревом, воском и страхом. Его отец, Пак Сонхо, настоятель маленькой православной церкви, встает затемно. Мать, молчаливая женщина с навсегда опущенными глазами, помогает ему облачиться в рясу. Чимин наблюдает за этим из-за угла, сжимая в руке деревянную машинку. Внешность мальчика — это первое, что замечают люди, и последнее, что они хотят вспоминать. Узкие, глубоко посаженные глаза, кожа, покрытая красными воспалениями, которые мать мажет настойкой календулы, приговаривая: «Господь испытывает», и тело, которое уже в семь лет кажется неуклюжим, мягким, лишенным угловатой детской стройности. Он пухлый, и это делает его медлительным в движениях, но не в мыслях. Мысли Чимина быстры, как ртуть. Религия в доме Паков — это не вера, это дисциплина. Это система рычагов и противовесов, где за каждым чихом следует молитва, а за каждым неверным движением — наказание. Отец не бьет его в привычном понимании этого слова. Он воспитывает. «Дьявол искушает слабых, Чимин», — говорит Сонхо, сжимая пальцами мясистую часть плеча сына так, что остаются фиолетовые следы. Чимин учится не кричать. Он учится смотреть в пол и считать трещины на линолеуме, пока отец цитирует Иова, объясняя, что страдание — это единственный язык, на котором Бог говорит с избранными. Мальчик не верит. Это осознание приходит не в один момент, а накапливается, как грязь под ногтями. Он видит, как мать ставит свечку за здравие врагов, а потом тихо плачет на кухне, разбивая кулак в кровь о стену от бессилия. Он видит лицемерие прихожан, которые целуют крест и тут же сплетничают о чужих грехах. В пять лет Чимин разрисовал стены в своей комнате углем — он нарисовал ангелов, но ангелы у него получились страшными, многоглазыми, похожими на насекомых. Отец заставил его стоять на коленях на разбитом стекле четыре часа. Чимин не плакал. Он запомнил ощущение — острая боль, проникающая сквозь тонкую кожу коленей, и странное чувство власти. Он мог терпеть. Это было единственное, что принадлежало ему — его способность выносить боль. В школе над ним смеются. Японские дети жестоки к чужим, а Чимин — кореец, да еще и «попов сын», да еще и страшный. «Будда наказал тебя за твою душу», — шипит одноклассник, толкая его в спину. Чимин падает в лужу, разбивая губу. Вкус крови смешивается с грязью. В этот момент в нем что-то щелкает. Он не злится. Он хочет, чтобы обидчик исчез. Вечером, стоя на вечерней молитве перед иконой Спаса Вседержителя, где отец кадилом нагоняет дым, Чимин смотрит на лик Христа. Глаза Спасителя кажутся ему стеклянными, мертвыми. «Ты не поможешь», — шепчет Чимин одними губами. — «Ты дал меня им на растерзание». Отец оборачивается, услышав шепот, и бьет его по затылку: «Не шепчись с бесом». Наказания становятся изощреннее. Это уже не просто разбитое стекло. Отец запирает его в подвале, где хранятся старые церковные книги и крысы. В темноте Чимин слышит, как скребутся стены. Он не боится темноты — он боится голоса внутри себя, который говорит ему: «Они не правы. Они слабы. Ты можешь быть сильнее, если перестанешь бояться их бога». В десять лет он совершает свой первый акт осознанного неповиновения. В алтаре, куда ему вход запрещен (только мужчины, только чистые), он берет потир, священную чашу, и… моет её грязной водой, не читая молитв. Отец застает его за этим. Лицо Сонхо становится пунцовым, вены на лбу вздуваются. В этот раз он берет не ремень, а церковную свечу, плавит воск и капает горячим на тыльную сторону ладони сына, держа его за запястье мертвой хваткой. — Чтобы ты запомнил: святотатство — это огонь вечный. Чимин смотрит на растекающийся воск, чувствует, как лопаются пузырьки на коже, и не издает ни звука. Он смотрит на лицо отца и видит не праведный гнев, а наслаждение. Власть. С этого момента Чимин понимает главное: религия — это не про бога, это про боль. Про то, кто имеет право причинять её, а кто обязан терпеть. Чимину тринадцать. Половое созревание делает его внешность еще более мучительной. Кожа воспаляется с новой силой, тело наливается тяжестью, становится рыхлым. Он перестает смотреться в зеркало. В их доме вообще мало зеркал — отец считает это «бесовским наваждением». Но однажды ночью, в лихорадке, Чимину снится сон. Он стоит в пустом зале. Пол — это огромное зеркало. Чимин смотрит вниз и видит другого. Тот парень в отражении красив той опасной, острой красотой, которая пугает и притягивает. Узкие глаза стали хищными, пухлые щеки ушли, оставив скулы, способные резать воздух. Кожа белая, без единого изъяна. Чимин наклоняется, тянет руку к стеклу, но стекло идет рябью. Из черноты появляется Он. Чимин не знает, как его назвать. Это не рогатый монстр из воскресных проповедей. Это существо черное, как бездна, с глазами, похожими на два колодца, уходящие в бесконечность. Голос обволакивает, льется в уши, как расплавленный шоколад, но отдает горелым. «Ты ненавидишь то, что они сделали с тобой», — говорит, обходя Чимина по кругу. — «Ты носишь их грехи на своем лице, на своем теле. Ты — отражение их ненависти. Но я могу дать тебе силу. Я могу дать тебе красоту. Ты будешь видеть насквозь. Ты будешь наказывать. Я дам тебе все, взамен я возьму то, что ты все равно потеряешь — твою человечность. Согласись». Чимин просыпается в холодном поту, скусывая кожу с губ до крови. Сон был настолько реален, что он чувствует запах серы в ноздрях. Три дня он ходит сам не свой, повторяя про себя слова. А через три дня отец, обнаружив, что Чимин тайком съел кусок мяса в пост (от голода, от подросткового жора, который мать не могла утолить), запирает его в подвале на двое суток без еды, заставляя молить о прощении.  Сидеть в темноте, слушая, как урчит живот, Чимин принимает решение. Это не импульс. Это долгий, холодный расчет. Он вспоминает книги в отцовской библиотеке — апокрифы, старые суеверия, смешанные с обрядами, которые отец проклинал, но держал «для борьбы с ними». Чимин знает, где лежит старый нож, который мать использует для разделки мяса, когда готовит «мирскую» еду. Он знает, что в мусорном баке за церковью часто лежат остатки пожертвований — протухшее мясо, которое не освятили. Ритуал он проводит не в подвале, а на пустыре за кладбищем, куда смог уйти ночью, перелезши через забор. Он делает это не с криком и надрывом, а с пугающим спокойствием. Рисует перевернутую пентаграмму, так, как запомнил из старых гравюр. В центре кладет сырое сердце, купленное у мясника на последние деньги, украденные из маминой копилки. Вокруг — свечи, купленные в обычном магазине, не церковные. По углам то протухшее мясо, которое нашел за церковью в мусорном баке.  Он стоит на коленях в грязи, в своей растянутой футболке, и чувствует себя не жертвой, а хозяином. Впервые в жизни. — Я продаю душу, — говорит он вслух. Голос не дрожит. — Забери это. Забери все, что сделал со мной отец. Забери это слабое, больное, безобразное тело. Дай мне глаза, чтобы видеть ложь. Дай мне руку, чтобы наказывать. Я стану твоим орудием. Он режет ладонь. Кровь капает в сырое мясо, шипит на пламени свечей. Ветер резко стихает, и наступает тишина — абсолютная, ватная. Чимину кажется, что кто-то огромный стоит за его спиной и дышит ему в затылок ледяным воздухом. Он падает без сознания. Утром его находит пьяный бродяга. Чимин жив, но он изменился. Это не магия в одночасье, но процесс запущен. Он возвращается домой, собирает рюкзак, берет пошарпаные документы и уходит. Отец кричит вслед проклятия, пытаясь догнать, мать молча крестит ему спину. Чимин убегает, не оборачиваясь. Он садится на поезд до Сеула, ничего не имея. Но в кармане у него лежит старый нож, которым он резал ладонь. Это его якорь. Его контракт.